Незачёт

Это было самое невыносимое время за весь учебный год — июнь, экзамены, защиты. Вадима давно никто не просил вписаться от факультета в приёмную комиссию. Он, конечно, благотворно влиял на абитуриентских мамаш помоложе, но тяжёлая работа за смешные деньги всё-таки была уделом аспирантов и ассистентов кафедр. И всё же летняя теплынь была невыносима человеку, вынужденному паковаться в плотный трикотаж по самую челюсть тогда, когда степенные кафедральные дамы стали позволять себе легкомысленные льняные платья длиной до щиколоток. На кафедре атмосфера царила уже предотпускная, в коридорах и аудиториях — нервная, наэлектризованная: сдавались и пересдавались экзамены, предзащищались и отправлялись на доработку ВКР, заламывались руки, рушились судьбы. От своей судьбы Вадим не ждал ничего хорошего с того самого дня, когда ему на почту упали несколько ВКР с припиской «Уважаемые члены ГЭК! Ознакомьтесь…». Вадим обычно лениво перещёлкивал файлы, запоминая (а чаще не запоминая) темы — выискивать блох в тексте было задачей рецензентов, а ему достаточно было зацепиться за что-нибудь уже в момент выступления. Впрочем, на рецензию ему тоже подсунули три или четыре работы, нужно было потратить целые выходные… да, эти ВКР — у Вадима аж глаз задёргался, когда он скользнул взглядом по титульному листу с изящной чёрной, взамен требуемой синей, закорючкой подписи. Дагбаев. Всё-таки не отчислился, надо же. Три года всемогущий архангел-хранитель — а просто ангелу такие чудеса явно были не под силу — разводил их по разным корпусам, разным коридорам, разным этажам, не давая пересекаться даже отдалённо. Будто Вадим был Пэкмэном, а Алтан — привидением, и играл ими мировой рекордсмен по аркадам, малолетний талантливый азиат. И это было хорошо, это было правильно, не нужно им было встречаться, — теперь же, оставшись наедине со светящей с экрана знакомой фамилией, Вадим проклинал себя за всё. За тот экзамен, за историю с конференцией, за то, что так легкомысленно впустил в свою жизнь этого бешеного, за то, что так легко его отпустил; теперь, три года спустя — три года одиночества спустя, не считая парочки ни к чему не обязывающих ночных связей и одного неудачного свидания с леди безопасной категории 30+ — ему казалось, что не было ничего такого уж катастрофического, чего они не смогли бы преодолеть. Ну поговорили бы, перетряхнули бы друг другу застарелые комплексы и страхи, зато потом катались бы по ночному городу за самым вкусным стритфудом, трахались бы, постигали бы премудрости античной культуры и тиктока — не до самой смерти, конечно, но сколько-то времени. Вадим скучал. Уже не скучал по Олегу, которого не видел с того самого злополучного дня рождения; уже не скучал по Шуре, которого чаще слышал в пьяненьких голосовых, чем вживую; казалось, что прошлое само осталось в прошлом, без его усилий, взяло и отпало, как корочка на ссадине, но новая кожа нарасти не спешила. Вадим скучал по запретным плодам, по раскосым рубиновым глазам, по гадкой рептильной улыбочке, которая трогала губы Алтана каждый раз, когда он слышал двусмысленность; по перепалкам, по томным ночам, по мажорским замашкам, на которые всегда хотелось закатить глаза, по каким-то мелким шпилькам, которые ещё какое-то время находил в углах квартиры и нещадно выбрасывал. Скучал — и запрещал себе что-то с этим делать, даже залезать в профили и диалоги, даже всматриваться в густые толпы студентов в главном корпусе, даже думать себе запрещал. Всё, Вадя, шанс упущен, раньше надо было головой думать. Он много думал головой эти три года — и не только потому, что официально вписался в докторантуру. *** День икс был непомерно жарким, достойным скорее середины июля. Даже завёрнутый в светло-бежевое Вадим чувствовал себя нормально только сидя прямо под кондиционером. До старта очередной порции защит оставалось пятнадцать минут, все были на месте — бутылки минеральной воды и бумажные стаканчики для комиссии, тяжёлые букеты, которые чуть позже новоиспечённые бакалавры вручат научным руководителям и рецензентам, чья-то икающая и пахнущая корвалолом мамаша в задних рядах, пришедшая поболеть за дитятко… и сами будущие бакалавры, в честь важного дня одетые в белый верх и чёрный низ. Их было четверо, а фамилий в списке пять. Дагбаев отсутствовал, и Вадим испытывал по этому поводу странное беспокойство. Будто сам был мамашей, будто его роль здесь была — поддержать, а не закидать вопросами, вытрепать нервы и отпустить с миром. Алтан редко когда чувствовал «бабочек в животе». Баатарово воспитание приучило к повседневной турбулентности, а первые четыре года самостоятельной жизни надёжно закрепили результат. В какой-то момент гипоталамус словно решил добавить миндалевидное тело в черный список и не тревожить нервную систему по пустякам — будь то экзамен или собеседование, с которыми Алтан справлялся не поведя бровью. Тем сильнее с непривычки казался предзащитный мандраж. Волновались все, но и Дагбаев волновался как все, что не являлось нормой. Поэтому он ретировался в туалет — мерить шагами маленький тамбур с двумя раковинами, смотреться в длинное зеркало, присасываться к электронке и зависать у окна, если в туалет наведывался кто-то ещё. И так по кругу. Погода, как назло, была жаркая и безветренная — воздух в помещении стоял, несмотря на распахнутую фрамугу, и от этого казалось, что синтетически-ментоловый дух пропитал всё насквозь. Бросаю курить, пообещал сам себе Алтан, и, чтобы потом не было шанса слукавить, полез в телефон писать про это заметку. Но дверь позади в очередной раз распахнулась, и пальцы безвольно зависли над клавиатурой. Почему-то Алтан понял сразу. Может, у Вадима была специфическая манера распахивать двери. Может — походка. Может, через синтетическую вонь электронки пробился аромат парфюма, который Алтан всегда безошибочно вычленял за несколько метров и успевал смешаться с толпой или свернуть в первую попавшуюся аудиторию. Может, просто сработала алтанова интуиция. Но момент, когда Вадим Николаевич оказался с ним в одном помещении, он почувствовал секунда в секунду, хоть и не видел его даже боковым зрением. И вот тогда-то случились бабочки. Да что там бабочки — сердце забилось где-то в глотке, кровь запульсировала в ушах, ладони взмокли, будто у подростка. Алтан бросил все силы на то, чтобы никак не измениться в лице и продолжить строчить в телефоне, правда, уже просто отчаянную абракадабру. …по-хорошему стоило потратить на три минуты больше и дойти до преподского, элитарного туалета, одиночного, запирающегося на ключик, но перед долгой защитой Вадиму и фикус в кадке сгодился бы. Он Алтана, конечно, не искал. Уже потом, толкнув дверь и напоровшись на знакомый силуэт, понял — если бы искал, начал бы, конечно, отсюда. К духоте и маскировочному запашку хлорки и освежителя примешивался густой и стойкий запах электронной «вонялки», такой, что захотелось помахать перед лицом ладонью и ляпнуть «хоть топор вешай». Через два шага Вадим разглядел вздрагивающие сгорбленные плечи, расслышал хаотичное постукивание коготков по экрану телефона — осспади боже, чего он точно не ожидал, так это того, что его (уже не его) цаца с вечным похуй-фэйсом будет волноваться перед защитой. Ах да, у него же красный диплом и батюшка, выдрачивающий за четвёрки… или не батюшка, а дедушка? Алтан о своей семье не особенно распространялся, а Вадим не спрашивал. Он, с одинаковой улыбкой встречавший выпад противника с ножом и вопрос оппонента на защите диссертации, был плох в утешении кого бы то ни было. И всё-таки мимо пройти не смог. — Не дёргайся, ты же не на экзамене, — сказал он, опираясь плечом о кафельную стену и складывая руки на груди. — Никто не будет краснодипломника валить на защите. Вышел, отчитал доклад, ответил на вопросы. Если что — приплетай антропоцентрическую парадигму… Алтан медленно моргнул и посмотрел в глаза Вадиму в зеркале. Тыканье и диалог без приветствия вдруг резко, неприятно отбросили его на несколько лет назад, в то время, когда он был непростительно уязвимым и глупым. Бывает, ты уже проработал все свои травмы, повзрослел — но встречаешь бывшего одноклассника, и в тебе вдруг включается прежний неуравновешенный, заносчивый ребёнок. Вот и сейчас произошло что-то похожее: Алтан чуть скривил рот, словно бы нехотя заблокировал экран айфона и обернулся с таким видом, будто делал одолжение дражайшему преподавателю истории. — Я в курсе, об этом всём говорили на консультации, — ответил Дагбаев. Звучать он должен был холодно и уверенно, но десятки затяжек его подставили — в горле накопилась влага, голос слегка охрип и будто бы дрожал. Алтан прокашлялся и со злостью швырнул электронку в мусорку. — И с чего ты взял, что я дёргаюсь, — почти прошипел он, уже не заботясь о своём хладнокровном образе. «Пустое вы сердечным ты она, обмолвясь, заменила», — припомнилось вдруг Вадиму. Нет, если бы Алтан вдруг перешёл на подчёркнутое «вы», завтра в Петербурге выпал бы снег. Никакого «вы» между ними быть уже не могло. Между людьми, которые сегодня виделись, скорее всего, последний раз в жизни. Нет, мало ли когда сведёт нелёгкая… но скорее всего не сведёт. Говори сейчас или молчи вечно. — Я знаю, как ты выглядишь, когда дёргаешься, — Вадим покачал головой, стараясь выглядеть, ну… хотя бы не издевающимся. В кои-то веки он действительно хотел помочь, без всякого корыстного умысла. — Дыши глубже. Выпей воды. А потом выйди и представь свою работу. Она у тебя отличная. Ещё на первой фразе Алтан прикрыл веки и отвернул голову в сторону. Остальные слова пронеслись фоном, не задержавшись в голове — словно неинтересный подкаст, словно лекционное бу-бу-бу Дубровского, самого унылого препода на кафедре. Когда Вадим замолчал, он широко шагнул навстречу, сократив расстояние между ними до считанных сантиметров. И проговорил медленно, тихо: — Ты ни-че-го обо мне не знаешь. Тебе никогда это не было интересно. Ни разу не спрашивал, чего я хочу и всё ли со мной в порядке. С чего вдруг такая забота? Что ж, это было резонно. Это было, можно сказать, в самое яблочко. Чутким бойфрендом Вадим не был тогда и не стал бы сейчас, хотя… ну, не настолько же? В Алтане же сейчас просто застарелая трёхлетняя обида говорила, вот он и преувеличивал? На выяснение отношений времени не оставалось катастрофически. Не здесь, не в этом затхлом воздухе, в котором, как на бензозаправке, нельзя было высекать даже маленькую искру. Не сейчас, когда последние минуты до защиты истекали, и по-хорошему им обоим уже нужно было быть в аудитории, по разные стороны стола. Как в первую их встречу. — Если я не спрашивал, это не значит, что я не знаю. Или что мне не было интересно, — проговорил Вадим, удерживая взгляд Алтана своим. Хотел ввернуть очередной пассаж про миллениалов, у которых всё на лбу и в инсте написано, но передумал. — Я и без вопросов вижу, что тебе плохо. И хочу не дать тебе завалить защиту. Алтан невесело усмехнулся. — А сам-то не справился с тем, чтобы ответить на поставленный вопрос, — он снял с водолазки Вадима его светлый волос. — Ушёл от темы. Минус балл, товарищ преподаватель. И всё же что-то в Алтане дрогнуло и посыпалось, раз вдруг так сильно захотелось, чтобы его обняли, прижали к широкой груди и стиснули, безо всякого там даже сексуального подтекста — хоть это и было почти невозможно с учётом всех обстоятельств. Немыслимо: прошло три года, но забыть о том, как в этих объятиях было хорошо, ему не удалось. — Минус балл, — Вадим цокнул языком. — Даже апелляцию подавать не буду. С комиссией точно не пересдам. Алтан всего лишь коснулся его плеча, а по телу как будто ток пустили. Вот умел же он, зараза… даже сейчас, будучи всё ещё на грани истерики, умел оставаться притягательным, ничего особенного для этого не делая. Просто… был собой? В кои-то веки собой, а не улучшенной версией себя. Вадим это оценил. — А вот ты давай-ка без «минус баллов», — он шагнул вперёд, раскинул руки и крепко Алтана стиснул, будто сопротивления ожидал. Прижал к себе, прошёлся ладонью по туго заплетённой головушке, и какое это было чувство, знакомое, нежное, пробирающее до самого уязвимого нутра! Так Вадим мог бы обнимать не любовника, но товарища, переживающего тяжёлый момент, или просто — любимого человека. — Пятнадцать минут позора, и ты бакалавр. Выступаешь первым, по алфавиту. Изумляться уже не было никаких моральных сил; Алтан просто позволил себе ненадолго прикрыть глаза и отпустить напряжение — его за эти минуты столько накопилось, что мышцы успели задеревенеть. А Вадим был прав. Алтану было плохо, причём уже долгое время. И не только из-за учёбы, хотя из-за неё, конечно, тоже… — Так, стоп, — он отстранился, точнее, попытался отстраниться, и не сказать чтобы значительно — только голову отклонил назад, чтобы уставиться на Вадима со слегка ошалевшим видом. — В смысле, ты читал мою работу… И откуда ты… Осознание пришло с нормальной такой задержкой. И вот теперь он уже всерьёз дёрнулся, вырываясь из чужих рук. — Я же говорил, золотце. Я вхожу в ГЭК. Так что да, я читал твою работу. Вадим легко его отпустил, убрав руки и оставив их поднятыми, будто в плен сдаваться собирался. Но Алтану, кажется, пояснения были уже не нужны. Он что, действительно забыл? За три года немудрено. «Хорошо, что мы здесь встретились», — подумал Вадим. «Если бы он меня уже там увидел, в обморок бы хлопнулся, а так есть шансы обойтись малой кровью». — Ну и нормальная работа, кстати. Не знаю, что тебе рецензент поставил, но я бы вкатил «отлично». Так что волноваться нет причины. Дуй в конференц-зал, дай мне воспользоваться этим местом по назначению. Словно спринтер по выстрелу стартового пистолета, Алтан рванул прочь. Потирая плечо, которым неловко и гулко сшиб дверь, он быстрым шагом направился к месту своей вероятной погибели. Это было фиаско. Причём полное. Одно дело — пережить эту встречу и с чувством полуприкрытого гештальта, выбросив Вадима из головы, идти отмучиваться. И совсем другое — отвечать в его присутствии, нет-нет да смотреть в стального цвета глаза, и периодически слышать голос, от которого — сюрприз-сюрприз — теперь снова всё внутри переворачивалось. А ну как этот ласковый диалог на самом деле был изощрённым притворством, чтобы усыпить его бдительность и потом нокаутировать мудрёным вопросом? Отомстить и за сцену после конференции, и за все другие, в общем-то, сцены одним махом… Член ГЭК при университете. Дагбаев, дырявая твоя голова, как можно было забыть то, с чего всё началось. Перед тем как перешагнуть порог конференц-зала, он потёр виски, медленно выдохнул и оправился. И уже потом, извинившись, чинно прошёл к своему месту — все остальные, похоже, расселись уже давно. Вадим зашёл в конференц-зал последним, притворил за собой дверь и уселся на законное место. Зыркнул в сторону сидящих рядком личинок бакалавров, готовящихся выступать, нашёл Алтана и подмигнул ему — впрочем, он не был уверен, что Алтан это заметил. Чисто на беглый взгляд он явно пребывал в прострации, и это было очень, очень нехорошо. Председатель ГЭК, высокий суховатый мужчина, имени которого Вадим всё никак не мог запомнить, поднялся со своего места и задвинул короткую скучную речь о важности предстоящего события. Потом, оглядев коллег по комиссии, опустил глаза в ведомость, прокашлялся и сказал: — Первым у нас выступает… Дагбаев Алтан. Пожалуйста, можете начинать, у вас пятнадцать минут. Алтан поднялся с места, поборов желание всласть хрустнуть шеей (плебейская привычка, прокомментировал голос Баатара в голове). Уверенным шагом прошёл навстречу неизбежному, забрал себе пультик от проектора и занял оборонительную позицию за трибуной — она хоть немного, но отгораживала его от полубезразличных слушателей и собравшихся за отдельным столом критиков. — Здравствуйте, уважаемые члены экзаменационной комиссии, — Алтан сам не узнал свой хриплый сдавленный голос и торопливо прокашлялся. Пора завязывать с электронками раз и навсегда. Ногти больно впились в мякоть ладони, и боль эта помогала справиться с неистовой силы желанием взвыть, выматериться, швырнуть планшет в дальний угол аудитории, вылететь из неё и больше никогда не возвращаться в это проклятое место. Он лучше всех выступил на предзащите, ни разу не заглянул в текст — а теперь не мог оторваться от него. Стоило поднять взгляд, как он неизбежно упирался в Вадима, а тот, конечно, смотрел на него в ответ — и вселенная в один миг резко схлопывалась, обрамляя собой двоих и безжалостно выталкивая далеко за свои пределы всё остальное, не оставляя места даже для того, чтобы вдохнуть и внятно произнести название работы. Дагбаев поморщился и снова кашлянул. Никто не догадался поставить воду докладчикам. Зато преподавательский стол был заставлен бутылками, по две на нос, как будто те выпьют больше пары глотков. Ничтоже сумняшеся Алтан вышел вперёд, буркнул «можно, я возьму» и, не дожидаясь разрешения, стянул себе первую попавшуюся бутылку. Какое блаженство — на несколько драгоценных секунд повернуться ко всем спиной и большими глотками опорожнить сразу половину. После этого он выдохнул, отставил бутылку и монотонно оттараторил доклад. Уложился в отведённые пятнадцать минут с запасом — даже несмотря на то, что проектор отчаянно подвисал; от злости он едва не раздавил несчастный пультик в руке. С финальным «спасибо за внимание, доклад окончен» пришло осознание: сейчас начнётся самая невыносимая часть. Когда Алтан закончил, Вадим выдохнул беззвучно, но с чувством — будто первый раз за все пятнадцать минут. Плохо, плохо, плохо. Это было плохо. Уж сколько раз студентам твердили, одно и то же из года в год: хорошее выступление плохую работу не спасёт, но плохое выступление хорошую работу угробит. В случае с Алтаном именно это и грозило произойти. На него самого смотреть было жалко: бледный, выдохшийся, напряжённый до того, что, казалось, от любого вопроса он расползется по швам. Психанет, сбежит, расплачется, — что угодно. — Коллеги, вопросы по докладу? — вступил председатель. — Если не возражаете, я начну. Из вашего доклада я не понял, в каком аспекте вы рассматривали финансовое устройство предприятия — как статичную или как динамическую характеристику? Вадим покачал головой. Голова слегка звенела. Это была даже не боль, это было неприятное чувство пустоты. Как в желудке, если не есть весь день. Но только в голове. Он смотрел на Алтана, который почти наверняка знал ответ на заданный вопрос, да что там «почти наверняка» — этого не могло не быть в работе, но Алтан молчал. Пауза драматично затягивалась. — Динамическую, — наконец выдавил он и снова замолчал вопреки всем наставлениям кураторов, что, мол, всенепременно нужно давать развёрнутый ответ. Кровь громко стучала в висках, а мысли рассыпались на бессмысленные обрывки фраз. Вопросы оглушали как удары по голове. Алтан сначала пытался над ними раздумывать, но быстро это дело оставил — все полученные за четыре года знания словно выветрились в одночасье. Он снова был тем зелёным первокурсником, но в этот раз без всего своего оружия: подвешенного языка, пронзительного взгляда, непоколебимой уверенности в себе. Казалось, будто в какой-то параллельной вселенной его освежёвывали заживо, и отголоски этих ощущений доносились до него здесь: спину хотелось расчесать до крови, в животе всё заледенело. Новозаветное избиение младенцев выглядело, наверное, примерно так. Вопросы Алтану задавали самые простые, по существу, не придирки ради — это даже Вадим, не слишком сведущий в экономической теории, понимал — а в ответ из Алтана с трудом удавалось вытянуть одно-два слова. На последний вопрос он и вовсе промолчал, безразлично пожав плечами. Вадим, уткнувшийся в лежащую перед ним ведомость, всё же чувствовал на себе временами его взгляд, а когда сам поднимал голову, то натыкался на совершенно нечитаемое выражение лица. Пустое, как чистый лист. Да что ж такое-то… — Кажется, вопросов больше нет, — подвёл итог председатель и тяжело вздохнул. — Спасибо, можете садиться. Следующей выступает… Железнякова Екатерина. Пожалуйста, у вас пятнадцать минут. Вадим завис с ручкой в руке, впервые в жизни искренне не зная, что ставить в графе «Оценка ответов на заданные вопросы». Он успел увидеть только взметнувшиеся косы, а потом услышал, как громко в тишине пересменки защищающихся хлопнула дверь. Ну вот и всё. Прощай, золотой мальчик… прощай, красный диплом. Да, точно, Алтан в минуту откровенности рассказывал — в его семье за оценки спрос очень строгий. Когда Вадим вынырнул из потока воспоминаний, то понял, что пропустил мимо ушей почти весь доклад следующей краснодипломницы, которая шпарила, захлёбываясь от восторга, и явно наслаждалась звуком своего голоса. — Алтан! Стой! Дагбаев широким шагом направлялся куда глаза глядят — даже лерин оклик не заставил его остановиться. Та нагнала его у пожарной лестницы, и они вместе толкнули длинную ручку утяжелённой двери. — Ну, что? Всё, обречённо подумал Алтан. Плакал его красный диплом, плакало всё. Система одобрения у Баатара была двоичной: либо результат достигнут безоговорочно, либо ты в полном пролёте. Похоже, про обещанные долю в бизнесе, хату на Петроге и чёрный лексус можно было смело забыть. Его лишат всякой поддержки и отправят прогрызать себе путь самостоятельно и с нуля, как он делал это весь второй курс. И словно этого мало, параллельно он теперь снова будет убиваться по бесповоротно утерянному мужику — тоже совсем как тогда. Алтан заставил себя взглянуть на Леру. Славная, верная Лера днём исправно посещала все пары, а ночами подрабатывала санитаркой в государственной больничке и наотрез отказывалась принимать от него какую бы то ни было помощь за так. И крашиху свою рыжеволосую она решительно оставила в прошлом, так и не попытав счастья. Зато вот выкроила время, чтобы прийти поддержать. Вот уж кому бы сейчас слушать о его проблемах, конечно. — Выступил дерьмово. А на вопросах совсем посыпался. Вместо тысячи слов Лера взяла и просто его обняла. Она была раза в два мельче Вадима, но объятья у неё были такие же крепкие. На лестнице они проторчали до талого — пока, конечно, не пришлось неизбежно возвращаться к аудитории, почти как на эшафот. *** — Коллеги, переходим к обсуждению оценок, — председатель обвёл всех присутствующих многозначительным взглядом, как бы заранее говоря, что автоматического ряда пятёрок в этом году не будет. Никто возразить не посмел. В аудитории осталось только девять членов экзаменационной комиссии и секретарь — и дипломников, и группу поддержки попросили на выход, уж такова процедура. Вадим сидел с гудящей головой, пытался подсчитать среднее арифметическое — к третьему по счёту выступающему он немного очухался, начал задавать вопросы, как и положено, и активно включился в дискуссию. Вообще говоря, в любом нормальном университете на защите диплома существовало только 2 оценки: «отлично» для нормальных работ, «хорошо» для паршивых, и Вадим понятия не имел, что надо сделать, чтобы получить «удовлетворительно» — настолько плохие работы среза́ли ещё на предзащите, оставляли на осень. — Дагбаев, — протянул председатель. Вадим поморщился: всё же странно было слышать его фамилию из уст незнакомого человека, да ещё второй раз за день. — Рецензент рекомендует «отлично», — председатель поправил очки и сунул тонкий острый нос в бумаги. — Однако выступление откровенно слабое. — Честно говоря, не знаю, что с ним произошло, видимо, нервы сдали, — произнесла незнакомая Вадиму женщина, как он догадался — научная руководительница Алтана. — Работа действительно качественная и заслуживает отличной оценки. Председатель с сомнением посмотрел на неё поверх очков. — Предлагаю решить вопрос голосованием. Коллеги, кто за «хорошо», прошу проголосовать. И первым поднял руку. Вслед за ним взметнулась одна, вторая… Вадим ощутил себя так, будто оценку ставят ему лично, причём не за дипломную работу, а вот как на Страшном Суде, хотя там едва ли есть комиссия… там воздастся каждому по делам его. Посыпался бы Алтан хоть чуть-чуть, если бы не видел перед собой своего бывшего, ну, как это сейчас у молодёжи называется, краш или кринж? — Четыре голоса, — прокомментировал председатель и внёс данные в протокол. — Кто за «отлично»? Ещё четыре руки поднялись вверх. — Вы воздерживаетесь? — уточнил председатель, указав ручкой на Вадима. — Нет, голосую за «отлично», — Вадим отмер, поднял руку и чересчур громко хрустнул суставом запястья, краем глаза успев заметить, как научница Алтана с облегчением выдохнула с поднятой рукой. — С перевесом в один голос оценка «отлично», — председатель посмотрел на Вадима слегка неодобрительно, но так, что Вадим понял: ничего, оторвётся на других, на следующих. Спустя десять минут все оценки были выставлены, все протоколы заполнены, секретарь открыла дверь в аудиторию и громогласно возвестила о том, что все могут возвращаться на свои места. «Сбежал он, наверное», — подумал Вадим, уже прикидывая, в какой из соцсетей не заблочен. Надо бы хоть сообщение тиснуть, мол, не ссы, вытянули на пять… последний тебе подарок, золотой мальчик, и только из желания хоть немного загладить вину — будь на его месте кто-нибудь другой, Вадим бы принципиально проголосовал за «хорошо». *** К моменту, когда всех начали загонять обратно в аудиторию, Алтан уже настолько преисполнился, что ему стало абсолютно всё равно. Стены альма-матер порядком опостылели, поскорее бы с ней расстаться и забыть всё с ней связанное как страшный сон. Он уже решил не ходить ни на вручение дипломов, ни на выпускной — только зайти в июне в деканат забрать документы и сдать студенческий. Оглашение оценок за дипломные работы в череде всех событий было эпизодом затянутым, неприятным, но уже не настолько болезненным. Примерно как та часть визита к стоматологу, когда накладывают пломбу на истерзанный буром зуб. Дагбаев рассеянно листал паблик с вакансиями, когда ему послышалась своя фамилия — и оценка «отлично» следом. Или не своя? Или не послышалась? Выпускники периодически сдержанно перешёптывались, но он, конечно, не опустился до того, чтобы переспросить у кого-то из них. А Лерка, как назло, уже убежала — ей и так устроят головомойку за пропущенную пару по гистологии. Финальный бурдёж председателя комиссии тянулся целую вечность. Алтан нетерпеливо барабанил пальцами по столешнице, скрипел зубами от раздражения и старался не смотреть на Вадима. Пару раз украдкой всё-таки бросил взгляд — но тот уставился в какие-то свои бумаги и, кажется, тоже не шибко вслушивался в поздравительные речи. Наконец всех распустили, и Алтан уже приготовился было, расталкивая плечом мешкающих однокашников, рвануть за разъяснениями к своей научнице, когда на его рукаве вдруг повисла староста: — Дагбаев, стой! Хватит игнорить теги в общем чате и мои сообщения! Ты нам нужен, чтобы отрепетировать выступление на выпускном! — Сколько? — Алтан с пренебрежением стряхнул чужую руку и демонстративно поправил рубашку. — Чего сколько? — Сколько денег тебе скинуть, чтобы от меня с этим отстали? У старосты отвисла челюсть, и Алтан, воспользовавшись заминкой, торопливо двинул к выходу — правда, всё-таки бросил через плечо обещание всенепременно написать позже. Дёрнул же чёрт усесться на последнем ряду — пока он пробрался к выходу, половина преподавательского состава, включая Вадима, успели скрыться из виду. Последнего, впрочем, язык бы не повернулся допрашивать. — Ирина Михайловна! — научницу Алтан успел догнать возле кафедры. — Я не ослышался? У меня пятёрка? — Ну да, «отлично», — рассеянно сказала Ирина Михайловна, за несколько минут успевшая переключиться из режима загруженного преподавателя в режим преподавателя, у которого все важные дела сделаны, а до отпуска всего полторы недели. — Поздравляю вас. Она уже взялась рукой за ручку двери, намереваясь ускользнуть внутрь кафедры, но взглянула на Алтана и, видимо, прочтя на его лице нечто вроде непонимания, расщедрилась на реакцию: — Вообще-то ваше выступление оставляло желать лучшего. Совершенно не понимаю, что на вас нашло, мы же проработали ответы на почти все те вопросы, которые вам и задали в итоге… ну да ладно, всё хорошо, что хорошо кончается. У вас была спорная оценка, — добавила она полушепотом, и взгляд её, слегка осоловелый от жары, вдруг стал хитрым. — Четыре голоса за «хорошо», четыре за «отлично». Так что поблагодарите Герасименко, это его голос чашу весов в вашу пользу склонил. От жары он, что ли, подобрел… редко кого так вытягивает.