more than i thought i did

      Они не говорили об этом. На самом деле, они избегали этой темы, как чумы.              На следующее утро после того, как Дрим впервые за такое долгое время выспался, в ту секунду, когда он вышел на кухню, брюнет коротко посмотрел ему в глаза, прежде чем наклонить голову и умчаться в свою комнату. Блондин пытался игнорировать замешательство и боль в груди от этого действия, подавляя то, как его сердце тянулось что-то сказать.              Он завтракал в тумане замешательства, воспоминания о волнах и жаре прошлой ночи нахлынули на него, еще больше ухудшая его состояние. То, что чувствовал парень под кончиками пальцев после столь долгого томления и невыносимого огня в венах, навсегда отпечаталось на его руках и глубоко в костях.              Он предполагал, что это будет для него нормой, он предполагал, что смог бы утром зайти на кухню и увидеть Джорджа в одной из его слишком больших футболок, спадающих с бедер, и обнять маленького парня, поглотив его целиком, и нежно поцеловать темные отметины, которые он оставил прошлой ночью. Он предполагал, что смог бы расхаживать по своему дому, держа брюнета под руку и замораживая его при каждом прикосновении, прекрасно сочетаясь с пеплом в его легких после месяцев безудержного огня.              Когда он услышал, как брюнет тихо разговаривал с его соседом, только для того, чтобы отвести глаза и придумать неубедительный предлог, чтобы уйти, он понял, что предположил неправильно.              Конечно, у Джорджа была причина для того, как он себя вел, конечно, было что-то, что заставляло его беспокоиться обо всем этом. Может быть, это была возможность Сапнапа узнать, или, может быть, это было из-за того, что он был смущен бесстыдными вещами, которые он сказал, беспомощно зажатый между блондином и диванными подушками.              Или, может быть, он не хотел говорить об этом. Может быть, когда Джордж шептал, скуля и выкрикивая имя блондина, всхлипы, вырывающиеся у него изо рта, были звуками, вызванными похотью, чем-то, что рассеялось без следа, как только оно полностью получило все, что было нужно.              Дрим лежал на спине и смотрел в потолок с теми же бурлящими чувствами в животе, что последние несколько месяцев. Обычно его разум был бы полон метафор, закручивая свои эмоции в завитки и создавая из них пламенные предложения. Теперь его мозг был пуст, интимные моменты снова и снова прокручивались в его голове по нескончаемому циклу.              Это закончилось только тихим стуком в дверь и бормотанием “войдите” от его неподвижного тела.              Сапнап медленно открыл дверь и осторожно закрыл ее за собой, придвигаясь, чтобы сесть рядом с ним на кровать. На мгновение воцарилась тишина, воздух был наполнен замешательством и сомнениями, печалью и страхом, цепляющимися за каждую пылинку, плавающую вокруг.              — Ты собираешься рассказать мне, что случилось?              Дрим нахмурил брови и попытался сесть, готовый прикинуться настолько тупым, насколько мог.              — Что? О чем…              — Дрим, — Сапнап с невозмутимым видом опустил руку на колено. — Этим утром шея Джорджа была пурпурно-красной. И ты действительно плохой лжец. Ты собираешься сказать мне, почему вы оба ведете себя странно?              Сердце Дрима заколотилось, чувство вины и тревоги охватили его при одной мысли о том, что нужно было рассказать все Сапнапу. В другом мире этот разговор был бы мягкими колкостями в их гостиной, Джорджем на коленях у блондина, когда они оба насмехались над неловкими признаниями, слишком увлеченные друг другом, чтобы думать о чем-то еще. Сапнап посмеялся бы над их глупостью, над тем, что они оба так долго тосковали и никогда не могли достучаться друг до друга.              Вместо этого Дрим барахтался в яме собственного страха, и Сапнапу приходилось обращаться с ним как с ребенком, которому нужна была помощь в объяснении своих чувств.              — Я думаю, ты можешь сам понять, что произошло, пока тебя не было.              Брюнет рассмеялся, закатив глаза на это замечание.              — Да, ты выглядел как шестнадцатилетний парень, которого трахнули в первый раз, вы оба сделали это чертовски очевидным.              Дрим помнил эйфорию от встречи льда и пламени, холод облизывал магму с его тела, эндорфины от того, что наконец-то кто-то вернул его к равновесию. Это было не просто временное потушение огня, а полный сдвиг, полная отдача себя единственной цели - сохранить идеальное равновесие.              Он продолжал, не совсем понимая, как объяснить происходящее (что, собственно, происходило?).              — Потом, когда я увидел его сегодня утром, он даже не поздоровался, а просто ушел в свою комнату. Он избегал меня весь день.              Между ребятами снова воцарилось молчание, пока оба по отдельности пытались подобрать слова.              — Хорошо, и по какой именно причине ты с ним не разговаривал?              Дрим засмеялся, переминаясь с ноги на ногу и поднимая руки вверх.              — Он явно не хочет разговаривать? Я имею в виду, я... я думаю, что неправильно его понял.              Блондин позволил своим глазам расфокусироваться, бездумно уставившись на простыни, которые его руки теперь сжимали намного крепче.              — Чего? Ты меня сбиваешь с толку, — сказал Сапнап, полностью поворачиваясь лицом к блондину. Дрим все больше и больше злился из-за того, что друг собирался заставить его прямо сказать, что происходило, заставить его объяснить одну из самых болезненных вещей, которую он должен был принять глубоко в своем сердце, что человек, который его опустил его на землю, который охладил его пыл, видел бы его только таким:              — Он не любит меня так, как люблю его я. Он... может быть он хочет меня физически, но... но совершенно очевидно, что дальше этого дело не идет.              Сапнап замолчал, и Дрим не смел посмотреть на него, будто боясь того, что он мог увидеть. Его лучший друг был бы меж двух огней, что были людьми, которых он любил больше всего на свете – и все это из-за тупости блондина. Рот Дрима бормотал слова и предложения, пронизанные лавой и страстью, не в силах остановиться в своей жажде попробовать брюнета хоть однажды.              Потом Сапнап засмеялся, сначала тихо хихикая, а потом хохоча на всю комнату. Кровь Дрима закипела, волна ярости и боли захлестнула его и он был готов наброситься на друга.              — Над чем ты, блять, смеешься? — сорвался Дрим, скрестив руки и старательно пытаясь сморгнуть горячие слезы, заливающие глаза. Он не позволил бы себе снова плакать из-за этого, он просто не мог.              — Вы! Вы оба, Боже мой, такие идиоты. — сказал Сапнап, вставая с кровати, не замечая вулкан эмоций, извергающийся из его друга, магма которого растекалась и размазывалась по стене вплоть до того места, где его тело вросло в матрас.              — Хотя бы раз в жизни можешь меня послушать? Не у всех историй бывает сказочный конец, идиот, и то, как ты смеешься, очень меня задевает.               Сапнап обернулся, не веря своим глазам при виде состояния блондина, смотря на него взглядом, который был неспособен понять, почему Дрим практически дрожал от слез, готовых вырваться в эту секунду.               — Иди и поговори с ним. Ты - тупица, если не можешь увидеть, как он смотрит на тебя. — пробормотал Сапнап, закатывая глаза, когда Дрим приподнялся на дрожащих ногах.              Почему Сапнап не мог понять, что он не получит своего счастливого конца? Почему никто не верил ему, когда он знал Джорджа лучше кого-либо в этом мире? Почему его голова не перестает раскалываться, в ушах не перестает звенеть, его сердце не перестает биться все чаще и чаще, а пламя в груди не утихает?              — Дрим, ты выглядишь просто безумным сейчас.               — Я безумен? Именно ты ничего не воспринимаешь всерьез! Ты ведешь себя так, будто знаешь Джорджа лучше, чем я, и меня это раздражает. — крикнул Дрим, каждое новое слово произнося громче, а Сапнап ответил так же грубо.               — Я знаю его! Он мой лучший друг, естественно я его знаю!               — Он – мой мир!               Брюнет видел, что несмотря на пламя, облизывающее горло его друга, вылезая изо рта в форме грубых слов, за этим всем все еще были оттенки неуверенности в себе и боли. Соленые слезы уже начали окрашивать его щеки, грудь вздымалась от напряжения из-за того, что все его будущее, казалось бы, утекало у него на глазах.               Сапнап опешил от выпада Дрима, от громкости его голоса, но его взгляд смягчился, когда он увидел боль в зеленых глазах.               Дрим был влюблен, и так сильно, что он стал слепым и не видел ничего, кроме маленького мирка, который он построил и убедил себя в том, что это было реальностью.               — Я иду гулять, — медленно начал Сапнап, кладя руку на бицепс друга, когда он увидел вспышку ужаса в его глазах. — И вы должны разобраться в своих отношениях, ладно?               Голова Дрима кружилась, будто пытаясь вылететь из этой реальности.              — Но… но что насчет нас? Нас троих? У нас были планы…              — Дрим. — прервал его Сапнап, посмотрев в глаза. Старший замолчал, но не понимая, по своему желанию или из-за комка, сжимающегося в горле от слез.              — Все получится, ладно? Я хочу, чтобы ты мне доверился.              Дрим хотел возразить, хотел прокричать, что ничего больше не будет нормально, что он никогда бы не получил свой мир обратно, что они больше никогда не будут трио и теперь у них останутся лишь осколки жизни, за которые они будут всеми силами держаться.              Но хоть однажды он не возразил. Он не плакал, не ныл, не кричал, что ничего больше не было бы как раньше.              — Ладно.              Пожар, пожар, пожар, пожар, расплавляющий его кожу. Сколько еще это будет длиться? Возможно, где-то глубоко в душе, он знал, что мелодия звучала правильно.              — Я верю тебе.                      Он не знал, когда ушел Сапнап (Бог знает где он пропадал), когда слезы Дрима наконец-то высохли и он мог спокойно проводить время в телефоне. Он избегал Твиттер, как чуму, который служил постоянным напоминанием того, как он встрял в эту ситуацию.              Он подумал о Пэтчес, которую не видел практически весь день. Она всегда была для него комфортом, своим родом безопасностью и возможностью дать волю чувствам. Он всегда извинялся, когда пачкал ее шерсть солеными слезами, но ее мурчания любви всегда показывали, что она была не так уж против.              Дрим хотел встать и найти ее, еще одно отвлечение, чтобы не думать об ангельском брюнете, который всегда был в его голове, замораживая своим холодом. Он провел рукой по тому месту, где его ледяной след был прошлой ночью, тонкие и деликатные руки, дрожащие от интенсивности страсти.              Он зажмурился, отдирая руки. Он знал, что должен был поговорить с Джорджем. Но что он мог сказать? Как он должен был это сказать?              Когда он прижал ладони к глазам, в дверь постучали, гораздо тише, и это был не стук Сапнапа. Несколько ровных ударов напомнили ему о далекой мелодии, которую он не мог точно узнать.              Он оцепенело встал, зная, кто находился за этой дверью. Он задержался, держа руку над дверной ручкой, страстно желая открыть ее и, наконец, снова увидеть своего ангела.              Может быть, он наконец получил бы ответы и закрыл бы книгу о безнадежной игре в кошки-мышки, в которую они продолжали играть снова и снова.              Дрим распахнул дверь и наклонил голову, чтобы посмотреть на брюнета перед ним. Волны боли накатили на него при виде слегка припухших глаз мальчика и слишком усталого лица.              Джордж выглядел опустошенным.              Они стояли в неловком и пугающем молчании, тяжесть мира тяжело нависла над парнями, ни один из них не знал, с чего начать. Он хотел чего-то от синего мальчика, он хотел признания в том, что он был жесток сегодня, что он сожалел и бросился в распростертые объятия с надеждами на красивую и чистую любовь, желая сохранить равновесие, которое они нашли.              — Куда делся Сапнап?              Грудь Дрима сжалась, и его огонь превратился в ярость пламени и пепла.              — Серьезно? — он усмехнулся, глядя на старшего, продолжающего избегать зрительного контакта, с недоверием и шоком. — Ты избегаешь меня весь день и приходишь сюда, чтобы спросить меня о Сапнапе?              Джордж сморщился, сжимая свои руки, обтянутые синей толстовкой, прежде чем собрать все силы, чтобы ответить.              — О чем тут говорить, Дрим? — он зашипел, впиваясь ногтями в свои ладони.              — Обо всем! Ты... ты не можешь просто сделать это и ожидать, что мы не будем говорить об этом. Что... что ты хотел, чтобы произошло? Чтобы все стало как раньше?              Джордж прошмыгнул мимо Дрима в комнату с холодным невнятным ответом.              — Похоже, это то, чего ты хочешь, не так ли?              От каждого движения блондина валил дым, а его зубы скрипели. Чего он хотел, так это держать Джорджа в своих объятиях, баюкать его и шептать сладкие признания, которые хранились в самой дальней части его сознания, он хотел кричать всем, что Джордж принадлежал ему, он хотел быть окруженным кристаллами льда и холодными руками на своей собственной пылающей коже. На всю оставшуюся жизнь он хотел Джорджа.              Он никогда не перестал бы хотеть Джорджа.              — Чего я хочу? Откуда, черт возьми, тебе знать, чего я хочу, если ты даже не потрудился спросить?              Слова кусались, между каждым изгибом букв была заключена горячая магма, готовая сжечь и забрать все, что ей заблагорассудится. Руки Джорджа вцепились в рукава, его собственный растущий гнев был готов прорваться наружу.              — Ты сделал это чертовски очевидным, когда разговаривал со мной!              Если бы не жар, пронизывающий его, он бы упал на пол от тяжести своего сердца, разлетевшегося на две части.              “Ты делаешь это чертовски очевидным, придурок”.              Слова, сказанные Сапнапом, прозвучали в его голове со слишком большой ясностью. Напоминание о том, что глубоко спрятанные чувства и секреты Дрима были настолько очевидны для любого, у кого была хоть половина мозга, медленно убивало его с каждым словом.               — И... и ты этого не хочешь? Ты не хочешь...               — Нет! Конечно я этого не хочу!               Яд покрывал каждое слово, когда брови Дрима сошлись вместе, прежде чем он заметил блеск глубоких топазовых глаз старшего. Глаза, в которые он влюбился, сам не понимая, как это произошло, теперь наполнились тоской и болью.               Дрим проиграл. Он проиграл их игру в беготню друг вокруг друга, пытаясь выяснить, кто первым переступил бы черту, переступил бы порог настоящих чувств, настоящих эмоций. Его огонь горел слишком ярко, опалив хрупкого мальчика, созданного изо льда, и растопив его. Джордж никогда не смог бы полюбить его, и он был идиотом, если всегда обманывал себя, что он мог бы. Тяжесть его мира, падающего к его ногам и разбивающегося на осколки стекла, которые никогда не смогут быть собраны снова, насмехалась над ним. Может быть, он мог бы остановить неизбежное, остановить вальс, в котором они кружились месяцами, черт возьми, годами, чтобы остановить никогда не угасающий огонь в его животе, лаву, наполняющую его вены и кровь, удерживающую его существо вместе. Но он этого не сделал. Джордж видел в нем прекрасное времяпрепровождение, вещь, которую можно было хотеть, но не хранить. Но тогда почему, черт возьми, именно Джордж плакал?               Блондин позволил своим затуманенным глазам скользнуть по, казалось бы, поврежденному мужчине перед ним, его глаза расширились от сомнения и боли.               — Я... это я должен плакать! Не ты. Почему... почему ты плачешь? — Дрим собрался с силами, крик, который он пытался сохранить, его сильная и крепкая устойчивость, падающая с каждым громким треском в его тембре, показывая каждую частичку слабости и уязвимости ясно, как день. Глаза Джорджа расширились от шока и ярости, дыхание стало тяжелее, когда он сделал два шага к младшему.               — Я плачу, потому что теряю единственное, что мне когда-либо было по-настоящему дорого! Единственный раз, когда я позволил себе влюбиться, позволил себе помечтать хотя бы на долю секунды, все рухнуло у меня на глазах.               У Дрима пересохло в горле, а его бешено колотящееся сердце забилось скорее от смущения, чем от гнева.               — Что? — с придыханием спросил он, голова пульсировала от многослойного клубка слов, брошенных на него. Джордж выглядел так, будто Дрим совершил массовый поджог у него на глазах, прежде чем его запал, наконец, сломался, крики, которые были закупорены в течение нескольких месяцев, вырвались наружу, и блондин, наконец, смог прочитать и разорвать на части мысли мальчика.               — Я хочу тебя! Но... но не так, как ты. Я хочу, чтобы ты обнимал меня, когда я плачу, и говорил, что все в порядке, потому что ты рядом. Я хочу, чтобы ты сидел со мной на диване, обнимал меня, пока мы смотрели дерьмовые фильмы и смеялись. Я хочу, чтобы ты держал меня за руку, куда бы мы ни пошли, чтобы показать всем, что я твой, но... но я знаю, что я нужен тебе только как твой лучший друг, с которым ты время от времени трахаешься, потому что тебе скучно или ты возбужден, и... и я просто должен держать все это при себе и...               Джордж оборвал себя, так как его дыхание становилось все более и более затрудненным, грудь вздымалась с каждым вдохом, а щеки теперь были покрыты тонким блеском слез. Любой бы сказал, что он был не в порядке, он выглядел хрупким и слабым, а его волосы были растрепаны.               Дрим подумал, что он выглядел прекрасно.               Слова, наконец, дошли до него, когда он наблюдал, как человек перед ним пытался собраться, и зрачки Дрима расширились. Джордж хотел его.               Джордж хотел ленивого утра, когда они были все еще уставшими с прошлой ночи, но были уютно завернуты в пушистом белом одеяле, Джордж хотел ходить друг к другу в комнаты ночью, чтобы просто лежать в теплой тишине друг с другом, Джордж хотел дерьмовый фаст-фуд в четыре утра, потому что ни один из них не хотел спать, Джордж хотел принадлежать ему и чтобы все это знали.               Джордж хотел найти равновесие. Джордж хотел заморозить его огонь.              Слезы подступали к глазам блондина по мере того, как каждое новое признание доходило до него. Он сделал шаг вперед к трясущемуся парню, нерешительно пытаясь вытянуть из него все, что мог.              — Ты... ты думал, что я...              — Это было чертовски очевидно, когда ты притворился, что ничего не произошло, когда Сапнап вернулся домой прошлой ночью.              Дрим зашипел, глаза пытались вспомнить, как он мог заставить своего мальчика, его мир, почувствовать такое отчаяние. Он понятия не имел, как кто-то мог перепутать чистое и незамутненное увлечение, которое он испытывал к брюнету.              Джордж быстро протер глаза, жар прилил к его лицу, когда он, по-видимому, понял, что сказал. Он быстро направился к двери, тараторя.               — Это... это была ошибка, просто забудь, что я что-то сказал, мы можем просто ничего не говорить...               — Джордж...               — Просто, пожалуйста, притворись, что я ничего не говорил, я не хотел и...               — Джордж!               Дрим остановил мальчика перед дверью, схватив его за предплечье и притянув к себе, чтобы посмотреть ему в глаза. На лицах у обоих были грязные слезы, сердца были забинтованы и изодраны в клочья из-за стресса, который навлекла на них их жизнь.               Дрим долгое время хранил свою любовь, то прекрасное, что он лелеял глубоко в своем сердце, в тайне даже от самого себя. Он решил, что пришло время ему узнать.               — Я любил тебя так долго, что не могу сказать тебе, когда влюбился.               В комнате воцарилась тишина, слезы Джорджа утихли.              — Я мечтал о том, чтобы каждый божий день просыпаться и чувствовать твою голову у себя на груди, я хотел объяснить, что, когда я говорю тебе, что люблю тебя, я имею в виду нечто гораздо более глубокое, чем ты можешь себе представить, я хотел убедиться, что каждый, кто видел тебя, точно знал, кому ты принадлежал, я хотел иметь возможность целовать тебя вопреки всему в этом чертовом доме, твои щеки, твою голову, на кухонном столе, пока ты хреново готовишь блины, твою шею, пока ты монтируешь, просто чтобы ты знал, что я здесь, я...              Дрим оборвал себя, руки лихорадочно двигались повсюду, прежде чем опуститься и снова встретиться взглядом с Джорджем.              — Боже, Джордж, я люблю тебя так сильно, что это сводило меня с ума.              Брюнет снова дрожал, что-то новое в его глазах притягивало блондина. Дыхание Дрима выровнялось, когда Джордж сделал шаг вперед.              — Ты... ты любишь меня? — прошептал он, почти боясь, что слова исчезнут, если он будет говорить слишком громко.              — Гораздо больше, чем я думал, — так же тихо ответил Дрим, и еще больше горячих слез потекло по его щекам. Его глаза были до краев наполнены чистой, неподдельной любовью. Это было то, чего он никогда не позволил бы себе потерять.              Джордж взглянул на дрожащие руки блондина и осторожно поднес к ним свои, тонкие пальцы сомкнулись на теплой загорелой руке. Дрим не чувствовал своего тела, кроме того места, где брюнет прикасался к нему.              Тихий смешок вырвался из груди старшего когда он уставился на их руки. Легкое сотрясение его груди переросло в громкий восторженный смех, и Дрим понял, что начал смеяться вместе с ним.              Блондин не знал, когда его свободная рука скользнула вокруг талии Джорджа, притягивая его к себе, но это не имело значения, поскольку он почувствовал, как его голова опустилась, чтобы встретиться в божественном поцелуе. На этот раз эйфория была вызвана сильной любовью и увлечением, которые разделяла пара, их огонь и мороз превратились в прекрасную смесь истинной и прекрасной привязанности.              Дрим никогда не смог бы преодолеть свою зависимость от губ брюнета, вкус соленых слез просто дополнял его сладкие губы. Когда он отстранился, он позволил своей свободной руке обхватить лицо старшего, большим пальцем смахивая слезы, когда ресницы Джорджа затрепетали и закрылись.              — Это значит, что теперь я могу называть тебя своим? — спросил Дрим, улыбаясь ярко, как день, сияя сквозь свежие слезы, окрашивающие его щеки.              — Ты такой идиот, да, тупица, — проговорил Джордж с блестящими глазами. Джордж снова прижался к Дриму, выгибая спину и притягивая шею блондина к себе для более глубокого поцелуя.              Дрим никогда до конца не понимал, насколько сильно он влюбился в своего британского мальчика, и смирился с тем фактом, что никогда этого не поймет.              Бушующий внутри него огонь отчаянно хотел знать каждую деталь о своих чувствах и иметь возможность воспроизвести их с помощью сложных мыслей и идей, однако впервые в этом не было необходимости.              Тихая мелодия, бьющаяся у него в груди, сыграла свою полную симфонию, каждый инструмент завершил свой последний аккорд.              Возможно, им не нужна была еще одна жизнь. Они уже нашли свое равновесие в сердцах, с которыми родились.