Любовь людей

«В этой жизни, богатой узорами (неповторной, поскольку она по-другому, с другими актерами, будет в новом театре дана), я почел бы за лучшее счастье так сложить ее дивный ковер, чтоб пришелся узор настоящего на былое, на прежний узор» (с) Звон в ушах сливается с монотонным сюп-сюп-сюп дождя, а в открытую форточку на подоконник набежала целая лужа, оплетенная вязью отражений березовых веток. Холодно, и откуда-то тянется запах ягод или варенья/желе/твоих-тошнотворных-духов. Сажусь, задевая стопами прохладные листья сансевиерии, стоящей подле кровати. Шорох простыни – и твоя голова оказывается на моих коленях. Глаза закрыты, дыхание торопливое, но все-таки ровное. Вытянув руку, стаскиваешь с тумбочки синюю коробку и пристраиваешь ее у себя на животе. – И на черта она тебе сдалась? – Я хочу, чтобы ты на-кра-си-ла меня, – тянешь, зная, как меня раздражает это слово. – Тогда мы будем совсем одинаковыми. Ну да, конечно. А разница в росте/весе/цветеглазволос самоликвидируется от нашей большой и чистой любви. Но тюбики и кисти из коробки все-таки вытаскиваю. Сначала пальцами, затем кистью, прерываясь на поиски очередной склянки/коробочки. – Ну как? Получается? – Не говори под руку. Вот так. Стирая с твоего лица скулы и снова прорисовывая их, закрашивая полные яркие губы, перекраивая их в тонкие и почти бесцветные. Меняя светлые овальные брови на черные – «злые», как ты их называешь из-за сходства с Диснеевскими колдуньями. – Готово. Легко соскочив с кровати, вплотную подбираешься к зеркалу. – Здорово! Осталось только волосы подкоротить. – Ага, а еще перекрасить и завить. Не говори ерунды. Умойся лучше. Оборачиваешься, и я, избегая твоего взгляда, делаю вид, что складываю все обратно в коробку. Наконец выходишь из комнаты. Оглядываюсь в поисках своих вещей, одеваюсь. Хватаю сансевиерию и коробку. Нет, слишком тяжелая – потом заберу. Покрепче стискиваю цветочный горшок. И ухожу.