Во славу мою!

— Тяжёлый, гад, — я уронил на крыльцо еле переставляющего ноги Дадли и, прерывисто дыша, рухнул рядом. — Чëрт. Чёртовы идиоты. Чёртов ты со своими чёртовыми развлечениями. Как же вы меня достали. Все. И Волдеморт тоже достал. И Снейп. Но не бросать же его посреди парка после того, как дружки стремительно убрались прочь. Настоящие слизеринцы, что тут ещё сказать. Но какой же этот придурок тяжёлый… Я поднялся на ноги и толкнул дверь подрагивающей от усталости рукой. Кажется, дядя с тётей куда-то ушли. Удивительная удача и столь же удивительное невезение. С одной стороны, мне не влетит прямо сейчас. С другой — затаскивать Дадли на второй этаж придётся мне. — Ну, поползли, — я просунул руки под мышки толстяка и волоком потянул его по полу. Какое счастье, что я много летал на метле и натренировал какую-никакую силу и выносливость. Всё-таки делать пируэты, сидя верхом на деревяшке — то ещё испытание для тела. Поднатужившись, я втянул кузена в прихожую и захлопнул дверь. Оставалось надеяться, что соседи не расскажут тёте о том, каким образом мы прибыли домой. Хотя… Мой взгляд зацепился за опухшую щёку парня. Нет, у меня не было шансов остаться нераскрытым. Я снова подцепил Дадли подмышками и попытался было потащить его к лестнице, но тут же отказался от этой мысли. Вместо этого направился в ванную, достал из аптечки ампулу нашатырного спирта с ватой и вернулся к кузену. — Поччер, — парень шарахнулся прочь от пахучей жидкости. — Чы штурел? — Боги, — я сел на пол и опёрся спиной об стену. — Неужели мне не придётся тебя тащить на себе? — Поччер, я рашшкажу вшё маме, — Дадли неверяще ощупывал щёку, на его лице появилось откровенно страдальческое выражение. — Рассказывай, — я со вздохом махнул рукой. Каникулы обещали стать тем ещё испытанием. Как бы меня снова не закрыли в комнате до конца августа… — Мне без разницы. И приложи лёд к челюсти, отёк меньше будет. Поднявшись с пола, я на непослушных ногах двинулся к себе. Кисть немилосердно болела, и было больно сжимать пальцы. От чего постоянно возникало желание пошевелить ей, чтобы убедиться, что она всё ещё работает. Футболка отправилась в угол комнаты. Как и джинсы. Всё равно они потные и грязные после сегодняшнего, и требуют стирки. Милосердное тепло кровати мягко обняло ноющее тело. Несколько кварталов тащить на себе толстого подростка — то ещё испытание. Дадли весил по меньшей мере в полтора раза больше меня. Надо бы и самому помыться… Но вставать совершенно не хотелось. Мысли крутились вокруг моей нетипичной реакции на провокации кузена. Я ведь никогда не пробовал дать сдачи. Нет, после первого курса я пугал его, бормоча про абракадабру, но это нельзя назвать самообороной. Сегодня же я ударил его. И в связи с этим меня терзал один вопрос: как, ни дня не занимавшись боксом, я смог провести такой классный хук?

***

Душераздирающий свист и грохот. В глазах рябило от вспышек, гарь и пыль затрудняли дыхание. Ночное небо разрезали цепочки трассеров, пытавшихся перечеркнуть крестообразные силуэты бомбардировщиков, а дирижабли, перегораживающие небо, в их свете казались какими-то мифическими чудищами. Но летающим крепостям было плевать. Они сбрасывали смерть из бомболюков и улетали прочь. И не было этому конца. Я лежал, уткнувшись лицом в грязь в какой-то придорожной канаве, и считал. Кто-то истерично рыдал, кто-то надрывно кричал. А я просто лежал и считал секунды. Десять, сто, тысяча… Самолёты всё летели и летели, а бомбы всё падали и падали. Они поджигали дома, разрывали в клочья тех, кто плохо укрылся и ввергали в ужас выживших. Я даже не пытался уползти подальше. В бомбоубежище мне всё равно не попасть. А остальные места в равной степени опасны. Моя канава — не самое худшее место. Как же страшно здесь умереть. Не хочу, не хочу, не хочу, не хочу! С грохотом, от которого заложило уши, разлетелись камнями стены дома, стоявшего неподалёку. На спину что-то упало, мелкое. Рядом по земле скатился крупный обломок кирпича. Смерть опять прошла мимо. Крепко зажмуренные глаза щипало от пыли, пробивавшейся даже сквозь веки, нос давно был забит — приходилось дышать через рот. Может быть, останься я в приюте, было бы проще это пережить… Грохот сотряс землю подо мной. Где-то истошно закричала женщина и что-то гулко обрушилось. Нет. Нельзя было оставаться в том месте. Там было ужасно ещё до войны. Сейчас то место превратилось в сущий ад. Снова близкий взрыв. Меня опять осыпало землёй и что-то больно стукнуло в район почек. Звон в ушах заглушал разрывы, а в голове будто бы колотил кузнечный молот. Нет. Я не умру сегодня. Я не имею права сдохнуть в этой канаве. К чёрту Статут! Если я сдохну, некого будет судить. Я достал из внутреннего кармана палочку и прошептал: — Протего. Передо мной появилась невидимая плёнка щита. Снова ожидание. Если снаряд попадёт рядом, то меня не спасёт слабенькая защита. Где-то неподалёку слышен переходящий в рыдания вой. Не хочу знать, что там. Не хочу видеть. Не хочу слышать. Почему я не могу остаться в Хогвартсе на лето? Там нет смерти. Там нет всего этого! — Эй, — прибилось глухо сквозь грохот и звон в ушах. — Ты в порядке? Я открыл крепко зажмуренные до этого глаза. Надо мной нависла парочка мужчин. Оба были небриты. Кряжистые, с натруженными руками, они явно были рабочими. — Да! — крикнул я. Собственный голос показался тихим. — Всё хорошо! Тот, что постарше, что-то сказал товарищу и наклонился ко мне. — Вылезай оттуда, пацан. Пока они не начали снова бомбить, надо укрыться получше.

***

Кажется, я всё же задремал. Во рту стоял гадостный привкус дневного сна. Часы показывали, что проспал я всего-то пару часов. Воды в стакане не оказалось, а палочка… Как же бесят эти ограничения. Я прислушался. Из прихожей определённо доносились голоса. Делать нечего, я взял с тумбочки пустой стакан и направился на кухню. -… что-то с этим сделать! — причитала Петунья из гостиной. — И что ты предлагаешь? Нам даже в суд не на кого подать! — голос дяди был подозрительно спокойным и уставшим. — Но Вернон, — тётя всхлипнула. — У него же всё лицо… — Петти, — меня удивила теплота в словах Вернона. — Всё будет в порядке. Дадли крепкий парень. Через пару дней отёк спадёт, и всё будет нормально. Доктор ведь сказал, что сотрясения нет. Я поспешил убраться подальше и не подслушивать разговоров. Родственники, конечно, бывают адекватными. Но лучше не искушать судьбу. И странно, что Дадли рассказал какую-то историю, не связанную со мной… Проскользнув на кухню, я набрал воды и с наслаждением сделал несколько глотков. Гадостный привкус смылся холодной волной и, набрав ещё немного, я поспешил вернуться в комнату. — А ты где был весь день? — тётка недовольно посмотрела на меня заплаканными глазами. — Гулял, — пожал я плечами. — Что-то случилось? — Он ещё спрашивает! — тётка стиснула дрожащими пальцами фартук, и зло поджала губы. Я только развёл руками в ответ. — Бесполезный мальчишка! Лучшая тактика — не возражать. Дать ей прокричаться, потом она придумает какое-нибудь задание и успокоится. — Тут с Дидди такое, а ты! — тётка прошла мимо меня на кухню за водой. — Такой же безразличный, как твоя мать! — Так что с Дадли то случилось? — решил я пойти против обычной тактики, сыграв удивление. — Он об качели ушибся! — Петунья сморщилась, будто проглотила целый лимон. — Всё лицо… Дадличка… Она прижала ладонь ко рту, сдерживая всхлипы. — Тётя, — может, мне стоило стоило промолчать… — У меня в сундуке лежит заживляющее зелье. Оно от синяков помогает… — Не надо, — отмахнулась она. — Эти ваши ненормальные штуки… Не надо тащить это в нашу семью. — Но если нужно, я помогу, — я медленно отступал с кухни. Тётка явно в раздрае и лучше всего будет оказаться подальше от неё. Впрочем, Петунью я уже не волновал. Она уставилась в стакан с водой, будто увидела там что-то. Или кого-то.

***

Снова я лежал на своей ветке. Сегодня было пасмурно, и рядом со мной висел зонт. Не хотелось бы замочить Гермионины книги. Лёгкий ветер обдувал приятной прохладой, а листья всё так же уютно шелестели вокруг меня. Даже комары ко мне не липли. Редкие собачники прогуливались со своими питомцами где-то в отдалении, практически не заходя в эту часть парка. Да и влюблённые парочки предпочитали обходить это место стороной. Никто не мешал, не отвлекал разговорами, не шумел. Идиллия. Единственное, что меня беспокоило, было припухшее запястье. Я уверен, что ударил идеально с точки зрения техники, но неподготовленная кисть считала иначе. Меня постоянно тянуло пошевелить ей, чтобы проверить, нормально ли она работает, или я больше никогда не смогу воспользоваться своей правой рукой. Или наоборот, проверить, не прошла ли боль. Вдруг я могу больше не думать о том, что нужно быть осторожным? Остаток вчерашнего дня был очень странным. С Дадли мы так и не перемолвились ни словом. Он закрылся у себя и не вышел даже когда тётя звала его на ужин, чем очень её напугал и расстроил. Дядя тоже выглядел каким-то растерянным и подавленным, будто всё знал, но понятия не имел, что с этим делать. Может, он догадался о чём-то? Ведь дядя сам учился в школе для мальчиков, и уж точно видел последствия драк. Впрочем, сомневаюсь, что это так. Иначе я бы уже был вызван на допрос с пристрастием. Ужин прошёл в напряжённом молчании, и все мы разошлись по комнатам. Дадли всё так же сидел в тишине за закрытой дверью. У меня мелькнула мысль узнать, всё ли с ним в порядке, но я всё же решил, что это будет лишним. Сны меня в эту ночь не беспокоили, но я с нетерпением ждал новых. Я буквально сгорал от любопытства. Как Том из нормального, в общем-то, мальчишки стал чудовищем, которое мы все знаем? Ведь он уже в школе убил ту девочку — Миртл. Она всего-то плакала в кабинке, и уж точно не заслуживала смерти. Внезапная мысль заставила меня вздрогнуть. Я начал видеть странные сны, и как-то смог сделать то, чего никогда не умел. Мои пальцы машинально потрогали шрам. Он немного выпирал над остальной кожей, но никак себя не проявлял. Может ли быть, что кроме парселтанга я получил от Тома Реддла что-то ещё? Как же сильно мне это не нравилось…