Самая яркая звезда созвездия Большого Пса

Лето 1995 было для меня тягостным, безысходным и страшным. Я очень тяжело переживал смерть Седрика, факт возрождения Волдеморта и информационный вакуум, в котором оказался. Первое болело, второе вызвало волны ужаса, заставляя тревожно прислушиваться к магловским новостям, третье же просто уничтожало. Я ощущал себя брошенным, ненужным, бесполезным, чумным. Ощущение, что меня чурались, не хотели общения потому, что именно я был виноват и в смерти Седрика, и в возрождении Волдеморта, всё время фонило, как бы я не пытался убедить себя, что предвидеть события не было никакой возможности. И вот на фоне всего этого ужаса и отчаяния, в котором я тонул, как в болоте, средь бела дня, в магловском районе, на нас напали дементоры! Мир никогда не был для меня безопасным, сейчас же я не знал, где спрятаться и где та тихая пристань, где я смогу расслабиться и перевести дух. Мы повздорили с большим Де на детской площадке. Компания его дружков-имбецилов в очередной раз избрала меня объектом для самоутверждения. Благо начавшийся ливень разогнал идиотов. Мы с Дадли бежали в сторону дома от надвигающейся грозы, палочку я сжимал в руке. Это нас и спасло. Когда мы забежали в переход, я вначале не понял, откуда там изморозь по стенам. Чувство безысходности было таким привычным, что я не идентифицировал его как приближение дементоров. Но когда в конце тоннеля возникла высокая фигура в оборванном плаще, я всё понял. Самым сложным оказалось найти в себе свет, чтобы вызвать Патронуса — все самые светлые воспоминания были приправлены горечью. Родители умерли, Сириус не пишет мне, от друзей я получил одну единственную записку-отписку, летать на метле мне запрещено, да и негде, впереди неизвестность, позади — печаль. Но, когда дементор поднял ничего не понимающего Дадли за шею и приблизил капюшон, перед глазами из глубин подсознания всплыло смеющееся лицо Сири, который сверкал синими глазами и смотрел с такой любовью, что я знал — он меня не бросит. Не могут люди так любить и бросать. И светящийся огромный олень помчался по кругу, изгоняя демонов ночи. Как я дотащил бедного Дадли до дома, я уже не помню. Помню лишь слёзы тёти Петунии и испуганно-брезгливое выражение лица дяди Вернона, когда он попробовал у меня выяснить, что случилось, тыкая трясущимися пальцами в кнопки телефона. Он пытался вызвать скорую. Хорошо, что я вспомнил про гипогликемию и про шоколад — и скормил Дадли большой кусок. Сам тоже съел немного, пока тётя бегала заваривать чай, а дядя описывал симптомы дежурному на горячей линии. Эпичным завершением ситуации стало говорящее письмо от министерства, вброшенное в открытое окно совой, которое высоким женским голосом объявило, что за применение магии перед простецами я исключён из Хогвартса. Зашибись! Возможность поехать в школу — это единственное, что у меня осталось! То есть мало мне того, что я каждую ночь просыпаюсь от зелёной вспышки и пустых глаз Седрика, смотрящих в никуда. Я теперь ещё и будущего лишён. Взбудораженный дядя, брызгая слюной и потрясая сосископодобными пальцами перед моим лицом, злорадно сообщил, что меня «выгонят из магов», и тогда-то он мне покажет, где раки зимуют. Спасибо, что в этот момент за окном замигали красно-синие маячки и загудел клаксон, и дядя с тётей повели невменяемого Дадли, завёрнутого в плед, к карете скорой помощи, а я остался один. Как всегда. Когда ночью в тишине пустого дома громко провернулся ключ в замке, я был уверен, что за мной пришёл Волдеморт. И вышел встречать его с радостью. Лучше адский конец, чем ад без конца. Но это оказались Грюм, Люпин и ещё несколько незнакомых мне магов. Они принесли радостную весть о том, что Дамблдор убедил министра отменить моё исключение до слушания. Что это за слушание и как оно будет происходить — никто толком мне не объяснил. Маги вообще вели себя как школьники на экскурсии. Все препирались между собой, бродили по дому, как в музее, а меня Грюм пинками погнал наверх срочно собирать вещи. В итоге, наскоро собравшись и отпустив Буклю, мы оседлали мётлы и полетели по ночному Лондону в самый центр, насколько я смог понять по мелькающим внизу улицам. Приземлились в чахлом сквере плотной толпой, мне сунули мятую бумажку в нос и велели прочесть. Там было написано: площадь Гриммо, 12. Когда в доме напротив начал прорастать целый подъезд, я подумал, что сегодняшний безумный день таки свёл меня с ума. Но нет, это оказалась такая особенность этого места. Это называлось «домен», и так можно было спрятать хоть дом, хоть поместье, и попасть туда можно было только по приглашению владельца. Для этого владелец писал адрес на пергаменте, и прочитавший его вызывал «всплытие» дома из подпространства. Это шёпотом рассказывала мне девушка с кислотными розовыми волосами, пока остальные читали адрес. Она представилась как Тонкс и поглядывала на меня с нескрываемым интересом. Я же, истощённый произошедшим, вяло кивал головой и почти не удивлялся. У меня просто не осталось на это сил и эмоций. Такой же плотной толпой мы прошли к высокому узкому крыльцу, поднялись — и меня внесло в тёмную прихожую, и закружило в человеческом хороводе, пока из этой мешанины и толкотни не выдернули крепкие руки и не прижали к твёрдой груди. Запах мокрого дерева, вспаханной земли и шерсти. Сириус! Поняв, что оказался в руках крёстного, я поднял лицо и увидел смеющиеся глаза, смотрящие на меня с неизменной любовью. И расплакался. Горько, сильно, с завываниями, цепляясь за Сириуса скрюченными пальцами. Откат от сегодняшнего дня вылился в полноценную истерику. Когда Сириус узнал о том, что произошло, вытирая мне сопли, укачивая и методично выуживая информацию из путаных слов, то явил истинное безумие Блэков. Как выяснилось, Наземникус Флетчер, который должен был в этот день дежурить у дома Дурслей, оставил свой пост по каким-то своим мутным делишкам. «Надо же, — думал я, стоя под стеночкой и глядя, как Сири бешеным бладжером носится по дому и орёт, — а я и не знал, что меня охраняли». Крёстный тем временем выковырял Наземникуса из каморки домовика, куда тот в ужасе забился, и отпинал до полусмерти прямо в коридоре ногами, отказал ему от дома в нецензурной форме (а конкретно сказал катиться нахуй). Выяснилось, что Флетчер ещё и приворовывал, о чём сообщил довольный до соплей древний домовик, который именовал себя Кричером. Сириус заставил вернуть всё украденное, вывернув хитрый мешок с расширенным пространством, в наказание связал вора каким-то гадким ритуалом, вроде долга жизни, и с треском выкинул того из дома. В эту разборку никто не вмешивался. Все попрятались на кухне, пока крёстный бушевал, чтоб не попасть под горячую руку. От избытка чувств я вывалил Сириусу всё: что не знал что происходит, что меня все игнорируют и я за полтора месяца не получил ни слова ни от него, ни от кого другого. И думал, что из-за смерти Седрика от меня все отвернулись, даже он, Сириус. Что я убогий, ненужный и нелюбимый. Не такой. На этих словах меня окончательно сломало, и я вновь разрыдался, уткнувшись ему в бурно вздымающуюся грудь. Сириус гладил меня по спине и шептал в макушку, что я самое дорогое, что у него есть, и он никогда меня не бросит, даже если я начну есть младенцев на завтрак. От этих слов я разрыдался ещё громче, испытывая одновременно огромное облегчение и сливая накопившийся ужас. На мой плач из кухни выглянул Дамблдор, и крёстный, мягко отцепив меня от себя, припёр директора к стенке. Дамблдор обострять конфликт в руках бешеного Блэка не стал и рассказал всё как есть. Так Сири и я узнали, что мои друзья, которые оказывается сейчас обживали его древний особняк, не писали мне всё лето, потому что им, видите ли, запретили, а письма Сириуса ко мне Дамблдор изымал. И я провёл половину лета фактически в изоляции и уверенности, что меня бросили, наедине со своими кошмарами и страхами, именно с его инициативы. Крёстный натурально побелел и его затрясло от злости, я его таким никогда не видел. И понял, почему все так боялись Сириуса Блэка, считая его маньяком и убийцей. Благо, что в этот момент на стене раздвинулись шторки, и с картины на Сириуса властно посмотрела немолодая, но очень красивая женщина. — А я тебя предупреждала, сын, — весомо сказала она. Кинула на меня короткий взгляд, а потом вновь тяжело посмотрела на сына. — Соберись! Ты знаешь, что делать. Сири вздохнул, опустил голову, успокаиваясь, разжимая руки. Дамблдор, мантию которого оставили в покое, медленно отползал по стенке на кухню. Я видел, как крёстный буквально взял себя в руки, вздёрнул подбородок, сверкнул бешеными синими глазами, настойчиво и громко попросил всех освободить Гриммо, заявив, что официально и бесповоротно разрывает все связи с Орденом Феникса. На мой вопросительный взгляд, что это за орден такой, он пообещал рассказать потом. По лестнице с верхних этажей и из кухни начали выбегать люди, что-то тараторя. Я уже ничего не соображал, лишь мог молча стоять и наблюдать, как умный, как будто живой дом, избавляется от «паразитов» — так обозвал гостей Сириуса Кричер, стоящий рядом со мной с плотоядной улыбкой. Так что за Наземникусом из родового гнезда Блэков вылетели следом все Уизли, тоже оказавшиеся нечистыми на руку, Гермиона, «позаимствовавшая» часть библиотеки Блэков, а под сурдинку и остальные члены Ордена Феникса. Когда мимо меня протрусили мои друзья, в пижамах, всклокоченные и не смеющие поднять глаз, я просто сполз по стене на пол. Ноги меня уже не держали. Всё украденное и позаимствованное было возвращено бдительным домовиком, что стоял в коридоре, как рамка-сканер в аэропорту. Леди Вальбурга — та женщина с портрета — долго разглагольствовала, что наконец-то может дышать чистым воздухом, без предателей крови и грязнокровок, а я с удивлением рассматривал старинный дом, запинаясь о разбросанные в беспорядке вещи. Единственный, кого не выгнали пинками — был Дамблдор: Сири был зол, но не сошёл с ума. Так что сцепив зубы и пригасив чувства, проявил уважение к директору. Дамблдор долго уговаривал крёстного на кухне вновь открыть дом для собраний Ордена. Я тихонько подслушивал, затаившись за подставкой под зонты в виде ноги тролля, параллельно с удивлением рассматривая живой портрет матери Сириуса, тоже прислушивавшийся к разговору. Для начала Дамблдор пытался меня вернуть Дурслям, как вещь, напирая на защиту крови, и тогда Сириус просто спросил его, почему же тогда я вынужден был отбиваться от дементоров, если защита так хороша? Дамблдор впервые смешался и не нашёлся с ответом. Усмехнувшись невесело на такую реакцию, Сири жёстко и безапеляционно заявил, что забрал меня навсегда, и к Дурслям я не вернусь. Никогда. По поводу собраний ордена Сириус сказал, что мне необходимы тишина, покой и любовь, а не вот это вот всё, подразумевая мою бесчеловечную изоляцию у Дурслей. Когда же Дамблдор упомянул долг перед Орденом и обществом, Сири ответил, что однажды уже выбрал месть, а не меня. Больше этого не повторится. Теперь он всегда и в любых обстоятельствах будет выбирать меня. От этой фразы я опять чуть не разрыдался и, если бы не внимательный взгляд Вальбурги, уже наматывал бы сопли на кулак. Уходя, Дамблдор посмотрел укоризненно, а потом сказал, что беглый преступник, вроде Блэка, вряд ли сможет получить опеку надо мной. Я был шокирован. Даже переглянулся с портретом возмущённо. Профессор впервые предстал передо мной не в образе мудрого и всепонимающего человека — через благородные черты лица проступила его истинная суть: такие низменные порывы, как злость и шантаж, низкое поведение лидера, готового жертвовать всем ради достижения цели. Оказывается, всё это время я был всего лишь пешкой, не личностью для него. Когда Дамблдор шагнул в камин, Сириус позвал меня на кухную. — Видишь, малыш, чего стоит прозрение... — сипло сказал крёстный и призвал из бара бутылку виски и стакан. — Я не малыш, — сказал я тоже сипло и вытер нос. Сири усмехнулся по доброму, протянул руку и привлёк меня к себе, прижимая к груди. Я услышал успокаивающий стук сердца и потёрся носом о ткань. — Ты так в детстве делал, — тихо сказал Сириус. — У тебя были строгие мама и папа, а я разрешал тебе всё. И когда нам влетало, мы всегда утешали друг друга. Жаль, что я не помнил своего детства, кроме ужасного момента смерти мамы. — Ты расскажешь мне? — Конечно. У нас впереди всё лето и целая жизнь в придачу. Сириус в тот день напился так, что Кричеру пришлось левитировать его в спальню чарами, потому что встать самостоятельно крёстный не смог. А у меня сил поднять его не было. Я бы тоже напился, но Сири сказал, что только после моего совершеннолетия. До этого — ни-ни. От его опёки, небезразличия, тепла и чувства нужности, когда впервые в моей жизни что-то делали ради меня и для меня, я постоянно был на грани истерики, поэтому даже не подумал опротестовать решение крёстного. Лишь сдерживал постоянно подступающие слёзы.