В ожидании боли, но с надеждой на счастье.

Юнги лежит на траве, устроив голову у Чонгука на коленях и смотрит в ночное звёздное небо. Сейчас ему хорошо и легко, в душе его гармония и умиротворение. Снег, как и зима, закончились, теперь, на них могут упасть только лепестки вишни. Так же, Юнги закончил школу именно там, где хотела его мама, а сейчас, он проводит свой выпускной, получая поглаживания по голове от любимого человека, который на протяжении всего этого времени был рядом, поддерживал и заботился. Чонгук очень мало рассказывал о себе, практически ничего. Юнги знал только то, что его родители где — то за границей и у них свой бизнес. Но Мину это было не так важно, всё что его волновало это взаимное желание всегда и везде быть вместе. Будь то школа или выходные. Чон даже на подработку к Юнги приходил и помогал, так как уходить полностью он отказался. Чонгуку это не нравилось, он и не скрывал, но после некоторых обсуждений и раздумий они пришли к решению, что Юнги уйдет с работы перед подготовкой к экзаменам, чтобы его ничто не отвлекало. Чон не знал, чем парень хочет заняться после школы, но понимал, что образование для него очень важно, а потому хотел сделать всё возможное, чтобы Юнги его получил. Мину очень нравилась эта забота и понимание со стороны Чона, как и желание помочь. Он был благодарен ему за то, что не получая внимания, он просто сидел вместе с ним в библиотеке и пододвигал к нему ближе бутылку воды, если Юнги засмотревшись в книгу, не мог сразу ухватится за неё. Как и помогал с объяснениями какой — либо темы, которую Юн не очень хорошо понял. Им ещё не было больно. — Кем ты хочешь стать? — Тихо спрашивает Чон, перебирая мягкие пряди, которые Юнги перестал красить, вернув им естественный цвет. — Я хочу быть врачом, — так же тихо молвит, словно боясь, что их могут услышать, — хочу спасать чужие жизни. — Значит, мы поступим в медицинский? — Мы? — Приподнявшись, смотрит на парня так, словно пытается понять не ослышался ли, но потом вспоминает, что он говорит с Чонгуком, который всегда говорит именно так, как и имеет ввиду, не ходя вокруг да около. — Мы, — вторит ему и нагнувшись, целует в маленький носик, — я бы хотел, чтобы ты спас меня, — шепчет, оглаживая чужую мягкую щеку. — А я смогу? — Снова спрашивает, так же не успев привыкнуть к тому, что все ответы в этих глазах, что кажется целую вселенную в себя уместили, всегда верные. И сейчас, Юнги видит в них тоску, переплетённую с сомнением и сожалением. — Вряд ли, — подтверждает, а Юнги теперь свои руки к чужим щекам тянет. — Значит, мы оба погибнем, — шепчет в губы, забирая и себе часть этой тоски, на что Чонгук грустно улыбается. — Я превратил тебя в обречённого, — проводит пальцами по ладони Юнги, после чего берёт её в свою и к губам поднеся, оставляет трепетный поцелуй на каждом из пальчиков, — я буду тем, из-за кого тебе будет больно. — А сейчас, ты тот, из-за кого я чувствую себя живым, кто дарит мне счастье, — проговаривает и целует парня. Юнги знает, Чонгук не шутит, не просто так метафорами бросается, все его слова, что касаются их будущего, всегда правдивы. Их счастье, минутно. Оно словно тот самый замок из песка, который наивные дети строят на берегу океана, вкладывая в него множество сил и времени, хоть и знают, что в последствии, он все равно растворится в морской пене, но эта глупая, детская надежда не умирает, пока её не сменит разочарование. Чонгук и Юнги, те самые дети. Чонгук точно знает, какой именно монстр, разрушит и себе их счастье заберёт, взамен, одиноким отчаянием наградив. Иногда, по ночам, уже чувствует эту лёгкую, покалывающую боль, в области сердца, но всё равно, каждый раз, стоит только открыть глаза, бежит навстречу своей любви, говоря себе, что знает на что идёт. Юнги не знает в лицо того самого врага, который разрушит их фантазии, как бы бережно они их не берегли, но по ночам в клубок сворачивается, чувствует, не так долго длится ему осталось, а потому, едва открыв глаза, бежит к своему возлюбленному, не желая терять и одной драгоценной секунды. — Я хочу жить с тобой, — прервав поцелуй, в губы выдыхает и ждёт ответа Юнги. — Значит, мы будем жить вместе, — копируя манеру Чона, говорить, отвечает и снова улыбается в поцелуй, желая ещё немного побыть тем самым ребёнком, который верит, что его солнечная улыбка, направленная на тот самый замок, будет всегда сиять на лице. И не будет он тем, кто ощутит горечь разочарования и слёзы боли. Хочется быть наивным, хочется верить. Чонгук это желание Юнги знает, чувствует, разделяет, после, не простить себя, обещает.

***

Спустя уже две недели Чонгук приехал за Юнги, чтобы увезти его в их квартиру, которую он снял недалеко от медицинского университета. К Юнги он заходить не стал, знает, как Мин к этому относится. Он слишком бережёт чувства своего отца, а Чонгук, самого Юнги, а потому ждал его недалеко от подъезда в машине. У него и самого не хватило бы смелости, заглянуть в глаза мужчине, что живёт и питается одной только своей болью и скорбью… Юнги подходит к выходу из квартиры, с одной лишь коробкой в руках, где лежит пара книг, фотоальбом счастливой семьи, что осталась существовать лишь на этих, немного выцветших уже фото и запечатанная розетка, которую он так и не поменял. Вздохнув, Юнги ставит коробку на пол и взяв розетку в руки, неуверенно, но подходит к комнате отца, тихонько приоткрывая поскрипывающую дверь и заглядывая внутрь. Отец как и обычно лежит на постели, слушает свой любимый диск и держа в одной руке бутылку алкоголя, смотрит пустым, безжизненным взглядом в потолок, где висит пыльная люстра. — Я влюбился и переезжаю, — тихо проговаривает Юнги и находит в одном из ящиков тумбы, отвёртку, — не ругай меня, за то, что зашёл, я просто поменяю тебе розетку, чтобы ты мог убрать удлинитель. Не знаю как ты, но я вечно спотыкался об него, — проговаривает, с грустной улыбкой, вспоминая эти моменты, откручивая старую розетку. — Ты такой же, — хрипит с постели мужчина и руки Юнги замирают. Он помнит, когда отец говорил с ним в последний раз, но у него уже почти умерла надежда на то, чтобы вновь услышать его голос, — она тоже спотыкалась обо все, что было можно, — Юнги слышит, как мужчина делает глоток и часто моргает, пытаясь прогнать не прошенные слёзы, — и глаза её, так же светились, когда она любила. Потухли лишь вместе с ней. — Значит и моя любовь, вместе со мной потухнет, — спустя пару минут, кое — как преодолевая ком в горле, выговаривает и втыкает шнур от проигрывателя теперь в новую розетку. — Спасибо, Юни, — мужчина сглатывает, а Юнги не сдерживается и роняет одну слезу, — и прости, что тебе пришлось любить ходячий труп столько лет. По — другому я не смог. Юнги поднимает глаза на отца и видит, что по лицу мужчины, тоже текут слёзы, после пропадают в седых прядях. — Я знаю, папа, я знаю, — Юнги хочет подойти, обнять, но смелости не хватает, уходит, оставив отвёртку на тумбе и прикрывает дверь чужой комнаты. Проходит по коридору к выходу, берёт в руки коробку и закрывает дверь квартиры, чувствуя, что теперь это и в правду, последний раз. Чонгук, завидев Юнги тут же подходит к нему, чтобы забрать из его рук коробку, но стоит ему приблизится, он просто прижимает к себе плачущего парня, целует в макушку позволяя тому намочить рубашку слезами. Если бы Чонгук мог, он бы себе все эти слёзы забрал и всю ту боль, что парень испытывает. — Мне больно, — оторвавшись от широкой груди любимого, хрипит, — мне очень больно, Чонгук, очень. Говорить сил нет, коробка уже давно на земле, как и сам Чонгук. Плевать, что брюки теперь сырые и грязные, Юнги сидит на его бёдрах и тихо плачет, рассказывая о своей боли и даже не подозревая, какие дыры ржавыми гвоздями от этих слов, в груди Чона проделывает. — Юни, так меня называла мама, когда я был маленьким, — севшим от долгих рыданий голосом, хрипит, — это был канун нового года, мы поехали в торговый центр, чтобы купить подарки, но здание было заминировано террористами. Бетонная плита упала прямо перед нами и отлетевший от неё камень, придавил мамину ногу, когда мы пытались убежать от череды взрывов. У неё был открытый перелом, она истекала кровью. Всюду носились и кричали люди, вокруг стоял смог от пыли и гари, а я пытался вытащить её. Кое — как у меня это получилось и я даже смог дотащить её до дыр в стене и выволочь на лицу… Посыпал сильный снег, а мама умерла от потери крови… Я ненавижу снег. — Потому что кровь на снегу, всегда страшнее, — еле слышно хрипит, пытаясь проглотить собственный, мешающий как дышать, так и жить ком поднявшейся горечи в горле. Невыносимо, так хочется выплюнуть, избавится от него хоть как — то, чтобы не душил, хоть чуть — чуть свежего воздуха вдохнуть позволил. Чонгук готов даже глотку себе вспороть, хоть так дыхательные пути освободив, да только нельзя сейчас ему этого. Не должен Юнги узнать о его существовании, как и не должно больше быть крови любимых на его руках. — Да, но если я увижу его снова, ты скажешь мне закрыть глаза? Скажешь, что это гранатовый сок? — С мольбой и надеждой, обессиленно шепчет. — И никогда не скажу правду, обещаю, — Чонгук целует парня в лоб, не удержав одной слезы, что долго сидела в уголке глаза, ждала долгожданной свободы и наконец, дождалась, поднимается с Юнги на руках на ноги и идёт к машине. Юнги засыпает в его руках, Чонгук закрывает глаза следом. Син глядящий на парочку на заднем сидении их покой не нарушает, тоже знает, что счастье это, долго длиться не будет, удручённо вздыхает, мысленно уже оплакивая бессмертно любящих, но обречённо влюблённых. На следующий день, Юнги с интересом разглядывает новую квартиру, которая очень ему нравится. Она была небольшой, но очень уютной и светлой, состоящей всего из трёх комнат, одной, но очень просторной ванны и кухни. Но больше всего, парня завораживало огромное окно почти во всю стену в спальне, Юнги мог часами в него смотреть. И не сколько любуясь видом города с высоты двадцать второго этажа, он просто любил смотреть в окна, где бы ни был. — Ну как тебе? — Подходит сзади Чонгук и заключает в объятия, целуя в парня в щеку. — Мне очень нравится, — улыбается Юнги, — но я был огорчён, когда проснулся, а тебя не было рядом, — повернувшись к Чону лицом, с нотками грусти, добавляет. — Прости, появились дела, о которых я не знал вчера, — оставляет поцелуй на таком любимом крохотном носике и прижимает к себе теснее, наслаждаясь теплом чужого тела. Ему тоже совсем не хотелось выпускать из объятий, посапывающий комочек, что устроился у него под боком и покидать квартиру. — По возможности, старайся предупреждать о своих уходах, — просит, полностью развернувшись к парню, обвивая руки вокруг чужой шеи. — Я не перенесу твоей грусти в глазах, когда буду говорить тебе об этом, мне и без того сложно покидать тебя. — Почему ты говоришь так, словно в какой — то из этих моментов не вернёшься? — Я всегда буду возвращаться к тебе, но однажды ты сам, не захочешь этого, — шепчет, пропитанным болью голосом и не дав Юнги возможности ответить, целует в губы. Целует нежно, мягко, любяще, так сладко и горько одновременно. Прикусывает чуть нижнюю губу, оттягивает, посасывая и чувствует, как по спине побежали мурашки, стоило Юнги коснуться его обнажённой кожи под футболкой. Чувствует, как возбуждение начинает овладевать разумом, а потому, отрывается от чужих губ. — Чонгук, — Юнги кладёт свои ладони на чужие щёки и заставляет смотреть в глаза, будто Чонгук хоть когда — то смотрел не в них, — я люблю тебя, — шепчет, облизывая свои губы, — я хочу. Больше Чонгуку слов не требуется, он снова припадает к вишнёвым губам, успев уже выучить их вкус, но так и не сумев насытится им. Подхватывает парня под бёдрами и несёт к огромной кровати, укладывая на прохладное покрывало. Оглаживает руками бока, пересчитывает рёбра под домашней футболкой парня и отрывается от губ, только для того, чтобы свои поцелуи теперь на шее и острых ключицах оставлять, чуть покусывая и вслушиваться в хрипы Юнги, от которых крышу сносит на раз, два. Юнги же просто плавится в нежных ласках, растекаясь лужицей на этой самой постели. Позволяет себя раздеть полностью, взгляда не уводит, не зажимается, перед Чонгуком своей наготы не стесняется, нет. Юнги весь для него одного и только. Только ему позволено смотреть туда, куда ранее никто не смотрел, только он может касаться и целовать места, не тронутые никем прежде, только Чонгук может рисовать на этом теле цветы пионов, на которые Юнги будет утром смотреть и с улыбкой вспоминать о прошедшей ночи. Самого же Чонгука разрывает, он с ума сходит от того, как счастлив касаться чужого тела, дарить ему нежность и ласку, и от того, насколько же доверяет ему Юнги. Это чувство благодарности, что по своим объёмам превзошло возбуждение, заставляет Чонгука быть ещё более нежным и ласковым. Он хочет, чтобы парень чувствовал его любовь, в каждом касании, каждом поцелуе, каждом взгляде, даже в воздухе витающим вокруг них, Чонгук хочет этого и он этого добивается. Юнги чувствует и отвечает тем же, окутывая Чона своей любовью с ног до головы. Юнги любит, Чонгук любит, вместе они светят и горят. Только бы время не было слишком жестоким и позволило им гореть чуть дольше, чем им отведено, да вот только какой в этом смысл? Любящие, всегда будут жадными. Чонгук уже тоже раздет, трётся своим возбуждением о сжатую дырочку Юнги, сплетая свои пальцы с чужими, от губ не отрывается, пока второй рукой принимается осторожно растягивать парня, пытаясь убедить его дойти до ванны за смазкой. Юнги только отрицательно мычит в поцелуй, не отпускает, уверяет, что так справится. А потому, Чон смачивает пальцы слюной вернувшись к губам, осторожно вводит один палец, второй рукой водя по члену парня, стараясь отвлечь его от боли. Юнги чуть хмыкает в поцелуй, но полностью вверяет своё тело Чону, стараясь расслабится. Чонгук, видя старания Юнги, отрывается от его губ и уползает вниз, не вынимая наполовину зашедшего пальца из узкой дырочки. Устраивается промеж разведённых молочных ножек, оставляя мокрые поцелуи на бёдрах, прокладывает дорожку ниже, проводит языком вдоль всего члена, отчего Юнги вздрагивает, выгибаясь в спине, едва не соскакивая с пальца и шумно выдыхая. Чонгук на этом не останавливается, ласкает красную головку, вырисовывая на ней только себе понятные узоры, вводит палец до конца, ловля ещё один шумный вздох Юнги, наслаждается этими звуками. Больше всего он хочет, чтобы Юнги было хорошо. Спускается языком ниже, и проводит им по сфинктеру, обильно смачивая слюной, постепенно добавляя второй палец, и снова возвращаясь к члену, посасывает головку, параллельно двигая внутри парня пальцами, заставляя того уже не вздыхать, а стонать. К моменту, когда Чонгук добавляет третий палец, парень уже мечется по постели, сам на пальцы насаживается, стонет во весь голос, когда Чон наконец нащупывает комочек нервов и давит на него, просит, сам не зная чего именно сейчас хочет его тело. Но терпеть эту сладостную пытку тоже сил нет, тянет свои руки вниз, чуть сжимает плечи Чона, заставляя того приподняться и одними губами почти хрипит: — Не могу, ты мне нужен. Чонгук и сам не может, собственное возбуждение уже на пределе, а разгорячённый ласками Юнги, увеличивает его в миллионных размерах. Хочется быть ближе, склеится в одно целое и больше никогда не разделяться. Припав снова к любимым губам, Чонгук приставляет головку ко входу и медленно, стараясь не причинить парню лишней боли, входит. Юнги мычит в поцелуй, впивается ноготочками в спину парня, не понимает ещё, чего больше чувствует, боли или наслаждения. Но стоит Чону войти до конца и понемногу начать двигаться, попадая точно по простате, все мысли напрочь вылетают из головы Юнги. Он уже сам насаживается, дышит рвано, просит только об одном, не останавливаться. Чонгук и не собирается. Он разводит половинки в стороны, которые так идеально ложатся в его ладони и наблюдает за тем, как член пропадает в узкой, горячей дырочке. Весь Юнги для него, будто по специальному заказу вылеплен и Чонгука ведёт только от одной этой мысли. Комнату заполняют пошлые шлепки и звуки мокрых поцелуев, что впитывают в себя стены. Этой ночью, двое влюблённых сплелись теперь уже телами, так и засыпая под утро, не желая размыкать объятий.

***

Прошло два месяца, Юнги активно готовился к учебному году, проводил время с щеночком, которого они подобрали на улице спустя две недели совместной жизни, которому они дали имя Хэппи. Юнги был очень рад появлению четвероногого члена семьи, ведь он успел потерять за первую неделю ещё одного. Стоило Юнги переехать, его отец покончил с жизнью, повесившись на второй день, на том самом удлинителе. Юнги приехал в квартиру на третий день, чтобы оставить продукты, но застал такую картину: висящий на крюке, вместо пыльной люстры отец и не играющий наконец проигрыватель. После того, как истерика прошла, Юнги понимал, что на самом деле не удивлён, он догадывался, что отец что — то сделает с собой и как бы парадоксально это не звучало, чувствовал вину, за отсутствие этого самого чувства вины. Чонгук успокаивал его и говорил, что Юнги бы не помог отцу, он бы только продолжил мучатся, а теперь он освободился от своей боли, стоило Юнги найти своё счастье. Парень соглашался, ведь и сам об этом думал, а потому, старался сильно не горевать, не беспокоя душу отца, даря ему, хотя бы после смерти, такой долгожданный покой. Больше он в ту квартиру не возвращался. Хэппи же появился неожиданно. Совсем маленький щеночек овчарки, которому на вид и двух месяцев не было, начал прыгать на Юнги, когда они с Чоном прогуливались по мосту над рекой Хан и болтали о всяких бесполеных вещах, просто радуясь проводимым вместе временем. Когда щенок напрыгнул на Юнги, тот отшатнулся от неожиданности, но увидев этот маленький, не меньше напуганный комочек, который испуганно шарахался от трассы, выдохнул и уселся рядом с ним на корточки, позволяя мокрой мордочке уткнутся в его колени. Чонгук, тоже не оставшись равнодушным к напуганному, брошенному созданию, первым предложил забрать его домой, заставляя этим поступком Юнги, ещё больше полюбить его. Юнги задумывается, а можно ли ещё больше? Куда ещё больше? Эта любовь и без того не умещается в нём, что порой Мину кажется, что она разорвёт его, а после грустно ухмыляется. Ведь на самом деле, если Чонгук оставит его, так и случится. Юнги потухнет, увянет, словно оставшийся совсем без солнца и воды цветок. Он просто не сможет без Чонгука, уже не может. Несмотря на то, что начало учебного года, уже через две недели, Чонгук редко появляется дома, в основном к полуночи, а бывает и позже и почти всегда жутко усталый. За учебниками же Юнги его и вовсе ни разу не видел. Он пытался поговорить с ним, узнать, где от пропадает, но ответы всегда были одинаковыми: — Не волнуйся, скоро всё наладится, просто дай мне чуть — чуть времени. Юнги на эти слова лишь вздыхал и давал Чонгуку то самое время, надеясь, что эти слова не были ложью из разряда, не сделать больно. Он очень волновался за своего любимого, из-за чего не мог как следует сконцентрироваться на учёбе. Чонгук, не смотря на своё почти постоянное отсутствие дома, тем не менее, успевал замечать это и меньше всего ему хотелось бы давать своему дорогому человеку поводов для волнений, но всё что он мог, это только обещать, что скоро всё уладит, просить прощения и хоть на пару часов, обнимать спящее уже тело, после чего, сжимая зубы до противного скрежета, заставлять себя подниматься с тёплой постели и вновь покидать любимого. Чонгук надеялся, хотел верить, что их счастье продлится дольше. Пусть и строилось оно на фундаменте из лжи, пусть призрачны надежды на эти песочные замки и время не остановить даже на час. Хочешь ты этого или нет, но это не сказка, стрелки не замрут даже на жалкую минуту, издевательски тикая, продолжат свой ход. Чонгук хотел верить, он пытался подарить им как можно больше времени. К середине сентября, всё более менее нормализовалось. Чонгук снова был дома, ходил с Юнги на пары, а после вечером они вместе делали домашнюю работу за пиццей или пытаясь сначала что — то приготовить. Но обычно если парочка обосновывалась на кухне, то до учебников они уже не доходили. Данная затея всегда заканчивалась разбросанной по полу посудой и продуктами и стонущем на столе Юнги, потому что, по словам Чонгука, он слишком охуенно выглядит лёжа на нём. Юнги не спорил, но когда Чон, придя с учёбы домой, сразу пытался затащить его на кухню под предлогом: сначала подкрепится, а потом скучные уроки. Юнги тащил того в гостиную говоря, что чтение, лучший корм для мозга, который им сейчас и нужен. По выходным они гуляли с Хэппи в парке и вдоль реки, наслаждаясь вечерним воздухом. В один из таких вечеров, они сидели на скамейке в обнимку, любуясь осенним закатом, когда Юнги неожиданно спросил: — Чонгук, а какие твои родители? — Поднимает на Чона взгляд и не сразу замечает сгущающуюся тьму в глазах напротив, — просто я тут подумал, что мы никогда не говорили о тебе, всегда только обо мне, чувствую себя эгоистом, — пускает смешок, только сейчас замечая, как тот напрягся. — Гук, что такое? — Сразу хмурится Мин, обеспокоенно спрашивая. — Ничего, просто, я был удивлён твоим вопросом, — не врёт, Юнги действительно застал его врасплох. Юнги же на такой ответ удручённо вздыхает. — Ну вот, тебя даже пугают такие вопросы с моей стороны, я ужасен, — по — детски надувает губы и опускает взгляд, сложив руки на груди. — Эй, что за глупости, — мягко улыбается Чон, — меня удивил твой вопрос не потому, что раньше тебя это не интересовало, а потому, что мне нечего рассказать тебе, — снова чистая правда. Чонгуку действительно нечего рассказать Юнги. — То есть, как это? — Недоуменно выгнув брови, всем своим видом показывает, что не верит. — Я фактически не жил с родителями, они постоянно мотаются по разным странам, а я был с Сином. Потом мне надоели постоянные переезды и я решил вернуться в Сеул. И ни капли не жалею об этом, — прижимая к себе парня, целует в прохладное ушко. — Вот оно как? А чем они таким занимаются? — Юнги…- начинает устало тянуть Чон, хоть и знал, что подобный разговор когда — нибудь наступит. Раньше он мог как — то извернуться и переводить стрелки на Юнги, но он прав. Чонгук знает его от и до, всю его жизнь. Для Юнги же Чонгук, неизведанный, абсолютно белый лист, который хоть и заполнен чем — то, но каждая буква невидимыми чернилами выведена и Чонгуку не хотелось бы, чтобы парень когда — то прочёл их. — Чонгук, — перебивает Мин, — я понимаю, что тебе это может, не совсем нравится, но я о тебе совсем ничего не знаю, а один из преподователей сказал, что это весьма смелый поступок с твоей стороны, пойти учится на первый курс только из-за меня, ведь ты старше и… — Что ты имеешь ввиду? — Уже не на шутку напрягаясь, Чонгук поднимается со скамейки и непонимающим взглядом смотрит на Юнги. — Ну, сегодня, когда ты задержался в кабинете, а я пошёл в столовую, ко мне подошёл новый преподаватель по латинскому языку, я говорил тебе о нём в прошлый раз. Он почему — то сказал, что ты старше меня на три года. Я только в тот момент задумался, что никогда не спрашивал твоего возраста, так как был уверен, что мы одногодки. — Юнги, — Чонгук присаживается на корточки напротив парня и берёт его руки в свои, — мы одногодки, этот новый преподаватель наверно что — то напутал, не бери в голову. — Это правда? — Заглядывая Чону прямо в глаза, спрашивает Мин и первому от этого взгляда становится не по себе. Он устал, устал врать, но если скажет сейчас, следом пойдёт второе, третье и самое главное. То, за которым непременно последует боль, о которой Юнги не скажет, нет. Он её в своём взгляде кофейных глаз покажет, даст на вкус попробовать, почувствовать… Нет, Чонгук к этому не готов. Не готов давится чужой — родной и своей собственной болью. Не так, не здесь, не сейчас. — Правда в том, что я люблю тебя, — проговаривает вместо ответа Чон, на что Юнги вздыхает, спускается со скамейки к Чонгуку на землю и верит, пока Чон продолжает, — это единственная правда, которую ты должен знать и всегда помнить. Прошу, пообещай не забывать об этом, — нет, не просит, молит, опустившись на колени. — Обещаю, — потерянно выдыхает Мин и сжимает чужое тело в своих объятиях так, словно его хозяин вот — вот исчезнет, испарится в воздухе, оставив после себя только призрачное воспоминание. Юнги страшно. После того случая в парке, Юнги, разговора о прошлом Чона не поднимал, решая как и обычно, просто доверится ему и надеяться, что когда — то, он откроется ему сам, а пока, Юнги продолжал радоваться обретённому наконец, спокойствию в их отношениях. Покою, который продлился совсем не так долго, как хотелось бы. Подарив Юнги счастливое предверие нового года, как и сам праздник, который парень провел хоть и снова со слезами на глазах, но в этот раз они были вызваны не только грустью от потери, но и радостью от того, что Юнги больше не был одинок и не просыпался посреди ночи в холодном поту от кошмаров того трагичного дня. Больше Юнги не боялся, а вид снега не вызывал в нём слёзы. Ведь рядом всегда был Чонгук. Чонгук был тем, кто подарил эти прекрасные мгновения, он же их и отобрал, исчезнув второго января без предупреждения и не появляясь дома почти трое суток. Чон тогда просто ушел в магазин за любимым шоколадным молоком Юнги, которое тот теперь всегда пил на завтрак, но так и не вернулся. Юнги себе места не находил, сходил с ума, обзванивая телефон Чона, но сколько бы не звонил и не отправлял сообщений, не получал заветного ответа. Вместо родного голоса Юнги продолжал слушать гудки, а после и вовсе холодный, безэмоциональный голос оператора, оповещающий, что абонент недоступен. У Юнги началась настоящая истерика, он плакал и кричал то на телефон, то на стены, а после и вовсе, в пижаме и домашних тапочках побежал во все ближайшие магазины, но все продавцы как один, заверяли, что не видели парня с фото, которое показывал им Юнги на своем телефоне. В итоге, Юнги пробегал по району почти всю ночь, так и не зайдя домой, чтобы одеться, а под утро, обессиленный от беспрерывного почти бега и не прекращающихся рыданий, увалился прямо на асфальт, моля небо, дать хоть какой — то знак на то, что Чон жив и с ним всё хорошо. Отчаянные мольбы Юнги были услышаны, небо дало знак, вот только как его расценивать, Юнги не понимал, потому что начал по — новой захлебываться в рыданиях. После этой его просьбы, тот час же, пошел снег… В дом Юнги зашёл только благодаря вышедшему на улицу в такую рань соседу. Мужчина, с которым парочка иногда переговаривалась, потому что за всё время он был единственным, кто не смотрел на них косо, решил дойти до ларька, чтобы купить сигареты, но увидев брыкающегося в снегу Юнги, тут же поспешил к нему. Он уговорил Мина подняться и зайти в квартиру, уверяя, что с Чонгуком всё хорошо и он скоро вернётся, а пока, самому Юнги нужно лечь в постель, отогреться и хорошенько отдохнуть. Стоило Юнги лечь в кровать и уткнутся носом в подушку любимого, что хранила ещё его запах, парень тут же засыпает глубоким, но в тоже время, беспокойным сном. Просыпается Мин только в половине второго ночи, от того, что его тело горит, а во рту небывалая сухость. Стоило открыть глаза, как перед ними всё начинало кружится, но даже в таком состоянии, Юнги первым делом вспоминает об исчезновении Чонгука, а когда видит по — прежнему пустующую половину кровати, понимает, что тот и не возвращался. Не смотря на дикую слабость в теле, он кое — как поднимается с постели и найдя свой телефон, матерится, ведь тот валялся разряженным. Судорожно ища зарядку, парень переживал, что пропустил возможный звонок от Чонгука. Но когда он находит зарядное устройство и, дождавшись восполнения этих чёртовых двух процентов, включает телефон, с горечью для себя понимает, что Чон не выходил с ним на связь, а его телефон по — прежнему отключён. Юнги просто соскальзывает на пол, опираясь спиной на тумбу и прикрывает глаза из-под которых снова лились обжигающие слёзы. Сейчас он хотел лишь одного, только убедится, что с Чонгуком всё хорошо, что он чёрт возьми жив и здоров! А дальше будь, что будет. Юнги готов принять даже тот факт, что парень решил просто вот так уйти, пускай. Только пусть хоть весточку пошлёт, хоть намёк на то, что он в порядке, потому что Юнги в полном беспорядке. Он бесформенной кучей лежит на полу, не имея никаких сил подняться. Мозг говорит ему собрать себя хоть во что — то, подняться, выпить лекарство и лечь в постель. Юнги его к чёрту шлёт, кричит, что пока Чонгук не появится, он не встанет, не сможет, не захочет. Тогда мозг действует иначе и напоминает ему о Хэппи. Юнги распахивает красные, от полопавшихся капилляров глаза и рыщет ими по полу, понимает, что Хэппи действительно нет поблизости. В другой ситуации, он бы возможно ухмыльнулся над ироничностью ситуации, да только сейчас, когда питомец не откликается, Юнги только и может, что волком выть на всю квартиру и на корячках ползать по полу, в поисках собаки. Он находит Хэппи лежащим на полу у входной двери. Пёс лежит на боку и тяжело дышит, жалобно глядя на Юнги, пока тот, не попадая с первого раза в нужные кнопки телефона, пытается вызвать такси до ветеринарной клиники. Он не может потерять ещё и Хэппи, точно не вынесет. Кое — как поднявшись на ноги, Юнги слушается мозга и выпивает лекарство, пока такси в пути, понимая, что иначе, он просто не доедет и свалится прямо с псом в руках, как только будет выходить из машины. Жаропонижающее подействовало, температура не много спала, но слабость и ломота в теле, никуда не делись. Но даже так Юнги добирается до единственной работающей клиники, почти на окраине города, где ему приходится оставить Хэппи, на промывание желудка и дальнейшее наблюдение. Похоже, что пока Юнги носился по улице, Хэппи, проголодавшись, доел оставшиеся на столике в гостиной, острые куриные ножки, о которых Юнги из-за волнения за Чонгука, совсем забыл. Ветеринар, видя состояние парня, настаивает на его немедленном отправлении в больницу и проверится самому, на что Юнги вежливо отнекивается, списывая это на последствия волнения. В прочем, он и не врал, просто волновался он не только за Хэппи, но и за Чонгука, за его, Юнги, самое главное счастье. Приехав в пустующий и теперь кажущийся, таким холодным дом, Мин напивается разных таблеток, мешая жаропонижающее с успокоительными и таблетками от кашля. После, держась за стены, добирается до кровати и устало падает на неё, уставляясь в не зашторенное окно. На улице снова идёт снег, а Юнги снова страшно. На следующий день Юнги просыпается от телефонного звонка. Звонили из клиники и оповещали о том, что Хэппи уже лучше и его можно забирать домой, но тщательно следить за его питанием. Мин поднимается с постели обещает приехать как можно скорее, стараясь не зацикливаться сейчас на вновь сжимающемся сердце, при виде пустующего места Чонгука. Мин старается более — менее привести себя в человеческий вид, снова пьёт лекарства, опять же не сколько из-за себя, а чтобы следить за Хэппи и уже готовится выходить из квартиры, как слышит звук электронного замка, а после, захлопывающейся двери. — Чонгук, — выдыхает, не зная, как на самом деле реагировать на его возвращение и что он сейчас должен сказать. Юнги рад, да, очень рад видеть, что Чонгук в порядке, вернулся, но почему тогда в душе его по — прежнему та же пустота, а глотку снова разрывает от рвущихся наружу рыданий? Юнги хочется кричать. Он делает шаг к стоящему на месте Чонгуку, но тут же замирает, чувствуя невыносимую боль, словно дорога, что к нему ведёт, устлана стёклами, шипами и горящими углями вперемешку. Почему так больно? Почему от вида живого и невредимого Чона, Юнги уже не так радостно? Почему его начинает наполнять злость, которую он в жизни не чувствовал? Почему хочется ломать и крушить всё вокруг? Почему так больно? Юнги хочется сейчас распороть собственную грудь и достать оттуда еле живое, израненное сердце и показать его Чонгуку, сказать, на мол, смотри, это всё твоя вина. Слёзы душат и застилают глаза, Юнги делает ещё шаг вперёд, облизывает сухие, покусанные им же губы, понять не может, как обуздать этот бушующий внутри, эмоциональный шторм и почему Чон продолжает стоять там и полушага не сделав навстречу к Юнги. Юнги больно. Он не может подобрать других слов к своему состоянию, ему чёрт возьми больно, больно так, как никогда и пусть звучит это банально, это именно то, что он чувствует сейчас. Ему кажется, словно он израненный, насквозь во многих местах, проткнутый, кровью истекает и вот — вот упадёт замертво, да только как назло дышит ещё, сердце бьётся гоняя кровь по сосудам, конечности функционируют. Больно. — Очередь была большой? — Разлепляет сухие губы первый, решая не сдерживать рвущиеся наружу эмоции, — или, в том магазине не было шоколадного молока и поэтому ты пошёл в другой? — Ещё два шага навстречу, со стороны Юнги. Со стороны же Чонгука, снова ничего, ни единого шага, движения, как и не одного ответа. Он даже взгляда на него не поднимает, пряча глаза под свисающей чёлкой. — Скажи мне, Чонгук, — приближается ещё, слёз своих не прячет, потому что настолько привык к ним за эти пару суток, которые, будто состарили парня на двадцать лет, что уже не замечает их, не чувствует. — Сейчас, скажи мне хоть что-то, дай мне любое объяснение, — начинает срываться парень, останавливаясь на расстоянии двух шагов от парня, — хоть какую-то, любую ложь чёрт возьми! — Все тормоза летят к чертям, Юнги повышает и без того хриплый голос, срывая его до конца, — Скажи мне любую чушь, в которую я поверю, только не молчи! Ты меня своим молчанием вдоволь накормил за эти дни, что я с ума сходил! Ответь мне хоть что-то! — Переступает через себя, как и через то расстояние, что разделяло их, хватает того за ворот куртки, не замечая сейчас, что она совсем другая, трясёт его, пытаясь в глаза заглянуть, в которых всегда ответы на все вопросы были, сейчас же впервые ничего, пустота. — Да, — выдавливает из себя Чон и Юнги в миг смиреет, дышит шумно, а Чонгук свои ладони поверх его кладёт и чуть сжав их, продолжает то, о чём так сильно просил Юнги, мечтая самому себе свой поганый язык откусить и к ногам парня бросить, чтобы тот затоптал, — там не было твоего любимого молока, поэтому мне пришлось идти в другой магазин, — выдыхает и глаза жмурит, а Юнги чувствует сильный запах табака от Чона. Чонгук не курит, не курил, это было огромной редкостью и в последний раз, Юнги видел Чона курящим, после их разговора в парке. Но сейчас от него пахло так, словно он все эти дни сидел в каком — то кабаке, при этом сам скуривал по пачке в час. — Чонгук, — снова выдыхает любимое имя, на что тот отрицательно мотает головой и приподнимает указательный палец. — Мне пришлось идти в другой магазин, потом в следующий и так очень далеко, — проговаривает очень тихо, так и не открывая глаз, Юнги даже знает, почему. — В конце концов, я потерялся, — открывает глаза и Юнги видит в них стоящие слёзы и своё отражение. — Это всё, что я могу сказать тебе, — в голосе вина неподдельная сквозит, а взгляд приобрёл одно единственное выражение, глубокого сожаления. Юнги снова верит, но уже иначе. Он высвобождает свои руки из чужой, слабой, хватки и нагнувшись, натягивает на ноги ботинки. — Хэппи в клинике, я должен забрать его, — трясущимися пальцами, безуспешно пытается завязать шнурки, пока его руки, мягко не перехватывает, усевшийся напротив, Чон. Он молча убирает руки не сопротивляющегося парня в сторону и сам завязывает шнурки, благодаря чему Юнги замечает разбитые костяшки пальцев парня. Тянется к чужим рукам, берёт их свои и пристально оглядев, сиплым голосом, спрашивает: — Упал, да? — Юнги знает ответ, тут даже лучшим студентом медицинского быть не надо, чтобы догадаться о причине этих ссадин. Просто ему нужна ложь Чонгука, сейчас он как никогда нуждается в ней и Чон не разочаровывает, одобрительно кивает в ответ, не поднимая на него взгляда. Юнги на это горько хмыкает, — тебе нужно быть осторожнее, — выдавливает улыбку, сквозь льющиеся сами по себе слёзы, — а мне нужно обработать их. — Давай сначала заберём нашего Хэппи, — подавленно шепчет Чон и поднимаясь на ноги, тянет за собой парня, приказывая себе держаться. После они молча покидают квартиру и так же молча едут до клиники. Юнги лишь один раз открыл рот, чтобы назвать адрес, всё остальное время, он провёл за бесцельным наблюдением проносящихся за окном, картин. Безучастно смотрит на встречные автомобили, мигающие светофоры, прохожих. Думает, что сейчас ему хочется быть в объятиях Чона, чтобы почувствовать, убедится в том, что он правда здесь, с ним и стоит Юнги его коснутся, он не превратится в мираж, но Юнги не такой смелый. Да и болит в груди ещё слишком сильно. Чонгук говорил, что будет обманывать, если будет знать что правда, принесёт боль. Если же Юнги больно от этой лжи, то каково же ему должно быть от правды? От чего он пытается уберечь его? Чонгук же наоборот, от парня взгляда не отводит, разрешая себе только смотреть. Кулаки сжимает до рвущихся по-новой на костяшках ранок, но прикоснуться себе к парню не позволяет. Чонгук знает, что Юнги сейчас очень больно, боится сделать больнее, поэтому давится собственной, но выйти наружу не позволяет. Забрав ещё немного вялого пса домой, пара молча ужинает рамёном, а после, отправляется спать, но в этот раз, раздельно. Чонгук стойко принял это решение Юнги, спать в другой комнате, как бы не хотел, не пытался остановить, но перед тем, как парень скрылся бы за дверью другой комнаты, не удерживается и спрашивает: — Юнги, ты помнишь о том обещании? — Я помню, — кивает через силу парень, — единственная правда, которую мне нужно знать, это та, в которой ты любишь меня, — и не говоря больше ни слова, скрывается за дверью. Это был первый раз, не считая моментов отсутствия Чона, когда парни, съехавшись спали раздельно. Замок начал рушится.