В ожидании боли, но с надеждой на счастье.

С момента исчезновения и возвращения Чонгука прошло три месяца. Юнги вернулся в их общую спальню уже на следующий день, но даже не смотря на то, что он чувствовал во сне родное, прижимающееся к нему тело, страх, от того, что Чонгука снова не окажется рядом, остался, более того, с каждой, прожитой в кошмарах ночи, он увеличивался. В течении первого месяца, каждую ночь Юнги просыпался в холодном поту от собственных криков, а первое что он говорил открыв глаза, всегда было именем Чонгука. Тихо, слабо, зовуще и отчаянно. Чон всегда был рядом в этот момент, прижимал к себе дрожащее тело, вытирал с лица слёзы и дарил своё тепла, которое почему — то уже не так грело Мина. Раньше, чтобы не случалось, Юнги было достаточно увидеть его, коснуться, прижаться к нему и всё, что его беспокоило, тут же уходило, но сейчас, всё стало иначе. Ему этого было недостаточно, особенно после сна во сне. Юнги приснилось, что он проснулся от кошмара, Чонгук как и обычно обнял его, но сказал, что устал и ушёл, оставив его одного в тёмной холодной комнате, за окном которой шёл сильный снегопад. Поэтому, проснувшись, Юнги долго не мог поверить в то, что Чонгук правда в комнате, настоящий и никуда не уйдёт. Юнги плакал, извинялся, но просил не уходить, а Чонгук просто прижимал к себе плачущего парня, уткнувшись своим подбородком в чужую макушку и сам беззвучно ронял слёзы. Юнги никогда не рассказывал о том, что было в его снах, он перестал делиться своей болью. Чонгук видел лишь то, что Юнги уже не мог контролировать и оно вырывалось из него. Чонгуку было больно, но ещё больнее от того, что теперь, именно он стал причиной вновь появившихся кошмаров у парня. Юнги даже несколько раз на пары не приходил и вообще не выходил из дома, когда на улице шёл снег, прося Гука выгулять Хэппи. Чонгук всё же стал причиной боли Юнги и самое страшное в этом то, что однажды Юнги проснётся и Гука действительно не будет рядом… Второй месяц был чуть легче. Юнги более менее вернулся в нормальное состояние и снова стал посвящать всего себя учёбе. Чонгук радовался этому и сам стал активно заниматься с парнем, покупал для них дополнительные книги, которые вместе читали, вместе решали примеры, всё вместе и казалось, всё снова хорошо, но… Каждый чувствовал этот проскальзывающий ветерок между ними. И самое больное в этом было то, что это не из-за отсутствия той самой любви, не потому, что они остыли, нет. Каждый из них любил так же, сильно, безумно, трепетно и всепоглощающе, но страх от той боли, которую они успели получить, был слишком силён. Они всегда говорили, что дальше их ждёт боль, но это не значит, что они были к ней готовы. Юнги знал, что Чонгук врал, когда говорил, что больше подобного исчезновения с его стороны не повторится, слишком неуверенно и с тем же страхом, переплетённым с чувством вины, он это говорил. Ложь, произнесённая во благо, перестала успокаивать, напротив, приносила только больше боли. Всё, что позже говорил Чонгук, Юнги сразу переводил в обратную сторону, стараясь морально подготовить себя. Единственное что, Юнги оставлял нетронутым из слов Чона, это слова о его любви к нему. Он не мог представить даже, чтобы Чон говорил обратное. Поэтому Юнги просто стал ждать. Ждать боли, которую Чонгук не хочет ему причинять, за которую чувствует вину, Юнги это отчётливо видит, но которую непременно принесёт ему. Чонгук правильно сказал в их выпускной, он превратил Юнги в обречённого, но Юнги уже смирился с этим, сам себя таким называет. Третий месяц проходил уже намного лучше и спокойнее. Они снова учились делать друг друга счастливыми. Чонгук старался вернуть на лицо Юнги улыбку, которую он так сильно любил, Юнги старался вернуть им тепло. Они учились радоваться мелочам и быть вместе без этого напряжения от грядущего. Они учились быть. Таким образом, Юнги перестал просить Чона обмануть его, не только потому, что поводов как таковых не было, он не хотел продолжать жить с этой пленкой на глазах, которая словно замыливает видимую ему реальность и напрочь лишает всяческих углов, а не просто чуть сглаживает их. Чонгук тоже старался. Вечерами, когда они сидели на полу гостиной, укутанные в один плед и что — то жевали перед телевизором, он немного рассказывал Юнги о себе и своём детстве. Рассказывал, как из-за его детских проделок Сина несколько раз чуть не уволили, а когда Чону исполнилось тринадцать, всё же уволили, но Чонгук потребовал, что бы его вернули. Юнги долго и много смеялся с проделок Гука и жалел Сина, которому за это очень доставалось, говоря, что будь Юнги на его месте, сам бы уволился и не стал приглядывать за таким взбалмашный и безбашенным ребёнком. Чонгук на эти слова улыбался и говорил, что повстречай он Юнги раньше, то единственное, что изменилось бы между ними, так это то, что влюбился бы он, раньше и никуда не отпустил бы. Юнги только цыкал, называя парня неугомонным, но укладывал голову на его плечо и улыбался от этих слов. Так же Чонгук не много, но рассказал Юну о своей маме, что очень порадовало его. Юнги с замиранием сердца слушал короткие, но пропитанные теплом и любовью рассказы о том, как он маленький проводил время с мамой, как она любила не просто читать ему на ночь, а даже показывала мини спектакли, после которых на самом деле, еще долго не спали. Рассказал, когда они придумывали сказку вместе, которую позже превратили в маленькую книжечку, которую, позже, Гук обещал непременно показать Юнги. Так же Юн узнал, что Чонгук любит и умеет рисовать и эту самую любовь к живописи, он получил именно от мамы. В такие моменты, Юнги начал ещё больше успокаиваться, он начал воспринимать эти отношения немного по — другому. Если в первый год, они говорили только о Юнги и о его жизни, то во второй, Чонгук стал больше открываться. Это очень радовало парня, как и полное присутствие Гука в его жизни. На четвёртый месяц, они смогли стать настолько счастливыми, что забыли о том, что оно временно. Во всяком случае Юнги, вновь согретый любовью и окрылённый этими чувствами по — новой, перестал ждать подвоха, вслушиваться в интонацию Чона. Снова, просто слушал и верил, напрочь забыв о том, что их ждёт дальше. В тот весенний день, Чонгук ушёл с последней пары, предупредив Юнги, что у него есть дела с Сином, но он вернется за Мином в универ, а потом они, как и планировали пойдут прогуляться. Юнги совсем не много напрягся, но решил не забивать себе голову лишними переживаниями из-за того, что ещё не произошло. И как оказалось не зря. Чонгук сдержал своё обещание и приехал за Юнги, припарковавшись у ворот универа. Юнги успел только достать телефон, чтобы позвонить Чону, но едва не выронил его, когда услышал своё имя, достаточно громко произнесённое, любимым голосом. Подняв взгляд от телефона, он смотрел вдаль и увидел Чона, опирающегося на открытую дверцу машины, которой Юн ещё не видел у него. Особо не задумываясь об этом, он тут же побежал в объятия любимого, который тот тут же раскрыл их для него. — Ну что, покатаемся? — Кивает на автомобиль, после того, как оторвался от самых любимых губ на свете. Чонгук не был рядом с Юнги всего пару часов, но чувство, словно прошло два невыносимых дня. Он жутко соскучился. — Где ты его взял? — Юнги с интересом разглядывал новенький кабриолет, цвета лазури и в нетерпении поднял взгляд на Чона. — И почему он такого цвета? — Искренне удивляясь, добавляет, на что парень ухмыляется. — То ты говоришь, что мне нужно чуть больше красок, а сейчас недоволен другим цветом, — Чонгук театрально вздыхает и тут же получает лёгкий толчок в плечо. — Я не сказал, что недоволен, просто удивлён, — пряча улыбку, отвечает. — Хорошо, а то я уже начал думать, о неповторимых тонах чёрного… — начинает Чон и тут же начинает смеяться с нахмуренного лица любимого, — ладно, ладно, я шучу. Поехали? Юнги на это показно фыркнул, пряча за этим, прорывающуюся на лицо улыбку, но стоило Чону притянуть его к себе, мягко касаясь губ, Юнги сразу обо всё забывает, плавясь и размякая в чужих руках. — Так куда мы поедим? — Первым оторвавшись от чужих губ, чтобы вдохнуть воздуха, спрашивает. — Просто доверься мне, тебе понравится, — как — то по — детски мило улыбается Чон и Юнги не может удержаться, чтобы не оставить крохотный поцелуй, на родинке под губой парня, тем самым показывая, верит. В прочем, так было всегда. Чонгук говорил, Юнги верил. Так как это был конец недели, Чонгук решил отвести Юнги за город, чтобы тот немного расслабился и отдохнул, забыв на время об учебе, из-за которой в последнее время парень стал очень переживать. Чон не хотел, чтобы что — то волновало его мальчика, пытался сам ему помогать, но совсем недавно понял, что в этот раз Юнги нужная другая помощь и заключалась она в отдыхе. Парню нужно было разгрузится, так сказать проветрить мозг от ненужной суеты и потом уже с новыми силами, садится за учебники. К сожалению не всегда всё идёт так, как люди планируют. Когда они были уже близко к аэропорту, Чонгук отвлекается на звонок от Сина и заметно мрачнеет, что не укрывается от наблюдавшего за ним Юнги. — Что — то случилось? — Понуро спрашивает, когда парень заканчивает разговор и притормаживает на обочине, уже готовясь к тому, что прогулка будет отменена. — Нет, — грустно улыбается, а у Юнги сердце сжимается. Чонгук снова врёт, — просто придётся немного подкорректировать план. Юнги на эти слова вздыхает и отворачивается. — Снова твои секреты, — больше устало, чем недовольно произносит. Он действительно устал. Много ночей он провёл в думах о том, что же Чонгук скрывает от него о своей жизни и если раньше он просто ждал, когда парень ему откроется, то сейчас, он устал ждать. Юнги верит ему, ровно как и верит, что сможет принять любую правду о нём. Кем бы он ни был, кем бы ни были его родители и чем бы они не занимались, Юнги всё равно. Он просто устал не понимать происходящего в жизни своего любимого человека, устал видеть его удручённым и не имея возможности помочь. Он только обрадовался, что снова всё хорошо и тут опять это липкое чувство страха о будущем исчезновении Чона, снова начинает завладевать разумом и отравлять счастливые воспоминания. Юнги хочет, чтобы Чон рассказал ему всё, уверен, что сможет справится и хуже только неведение, наравне с очередной пропажей Чона. Он чуть не умер за те трое суток, что же будет с Юнги, если он исчезнет навсегда? Юнги не может даже представить, потому что дальше жизни не видит. Но Чонгук продолжает огораживать его от этого, прячет всю правду за сладкой ложью, которой Юнги начинает давится. — Юнги, — начинает Чон, но тот его перебивает. — Нет, Чонгук, — резко поворачивается, с грустью в глазах, приправленной лёгкой злобой в голосе, проговаривает, — не надо, — сколько же боли и горечи в этом «не надо». Чонгук прикрывает глаза, потому что невыносимо. — Скажи пожалуйста, что произошло? — Я хотел отвести тебя на Чеджу, чтобы ты отдохнул и хоть на время перестал париться из-за учёбы. У тебя ошибки уже не от непонимания материала, а от того, что ты просто устал, хотел отвлечь, — тихо произносит, видя, как парень меняется в лице. Чонгук не врёт, он действительно хотел этого. — Я думал, что мы заночуем там, попросил Сина приглядеть за Хэппи в наше отсутствие, но кое — что произошло и мне нужно будет вернутся вечером. Юнги на эти слова удручённо вздыхает. Он верит в желание Чонгука, верит, что то, что происходит, зависит не от него и он просто жертва обстоятельств, которых Мин просто не знает и не понимает. Но легче от этого не становится. — Снова кое — что, — как — то неоднозначно проговаривает, — почему ты не можешь рассказать мне? Почему мне иногда кажется, что ты живешь двумя жизнями, в одной из которых для меня не просто нет места, но она и важнее для тебя? — Печалью в голосе Юнги, можно было накормить как минимум половину земного шара. Первую минуту Чонгук молча смотрит в любимые глаза, очерчивает взглядом скулы и убирает с чужого лба тёмную прядь, упавшую на глаза. — Потому что я действительно живу две жизни, — сквозь ком в горле выговаривает, — и к сожалению, я не могу её контролировать, она контролирует меня. Но для меня важнее эта, где у меня есть ты. — Тогда расскажи мне, — не просит, молит уже, — хватит опекать меня, я приму любую правду, любую Чонгук, только расскажи мне. — Тебе будет больно, — тихо начинает, но Юнги снова пытается перебить. — Мне уже… — И мне тоже, — ещё тише добавляет, и от этих слов, Юнги тут же смолкает, потерянно глядя на Чона. — Мне тоже, очень больно Юнги, я тоже устал от этого, — замолкает, сглатывает, откидывается на спинку сидения прикрыв глаза, — я чувствуя себя ходячим комком боли, который только её и может приносить. Я сам устал от этой лжи, я не хочу обманывать тебя, что — то недоговаривать. Не хочу заставлять тебя снова мучатся и переживать. Я до сих пор чувствую себя виноватым за тот раз и никогда не прощу себе этого. Я едва не потерял вас обоих, тебя и Хэппи, тогда как вы для меня целый мир и кроме вас мне в этой жизни ничего не нужно, — снова поворачивается к Юнги, берёт осторожно его ладонь в свою, чуть сжимает, — и меньше всего на свете я хочу, чтобы бы ты страдал из-за меня, но как видно я могу принести в твою жизнь только это. — Это не правда, — хрипит и забирает руку из чужой хватки, придвигается ближе и укладывает свои ладони на чужие щёки, легко оглаживая их, — ты был тем, кто спас меня, кто научил меня по — новой улыбаться простым вещам. Ты приносишь в мою жизнь столько счастья, что порой я задумываюсь, заслуживаю ли я этого? Заслуживаю ли я тебя? Помнишь тот день в школе, когда ты остановил меня у ворот? — Спрашивает, на что Чон тут же кивает с таким лицом, мол, как я могу не помнить? — Ты спрашивал, почему я убегал от тебя и я так и не ответил на этот вопрос тогда. — Чонгук недоуменно сдвигает брови на переносице, взглядом прося объяснений. — Я сказал, что боюсь, потому что кому — то из нас может быть больно, — замолкает, набирает в грудь больше воздуха, — но больше всего я боялся, что твои попытки подружиться были просто ещё одним издевательством, — тихо озвучивает то, что никогда не хотел рассказывать Чону. — Я боялся, что всё это просто постановка, надо мной снова начнут издеваться и смеяться над моей наивностью простачка, который так быстро повёлся. Я боялся этого, — поднимает на Чонгука виноватый взгляд и видит на его лице удивление, смешанное с долей какой — то злости или обиды, Юнги не может понять. — Ты думал, что это игра? — Не веря в собственные слова, спрашивает, удивляясь так же, что они никогда не говорили о произошедшем тогда. Сейчас же он об этом сильно жалеет. Ему стало не по себе, когда Юнги начал говорить о том, что может не заслуживать счастья, а на остальные слова он и вовсе не знает как реагировать. Ему хочется разозлиться, накричать на парня, говоря, что он чёрт возьми самый лучший и заслуживает он только лучшего, что это Чонгук в его жизни чёрное пятно, которое становится всё больше и только портит его своей грязью. И это именно он не заслуживает Юнги. — Да, — еле слышно роняет Мин и слышит чужой шумный вздох, после которого Чонгук убирает его ладони с лица и выходит из машины. Чон запускает пятерню в отросшие пряди, взъерошивает их у корней и мечется из стороны в сторону, не зная что и как сказать, а потому из его рта выходили только невнятные звуки, разбавляемые какими — то обречёнными вздохами. Юнги тоже выходит из машины и сзади подходит к парню, уложив ладонь на его напряжённом плече, от чего Чон тут же поворачивается. — Как, как ты вообще мог до этого додуматься? — Чуть прикрикивает, потому что открывшаяся правда неприятно шокирует. — Я чёрт возьми с ума сходил, места себе не находил, всюду за тобой бродил, пытаясь понять, что я делаю не так, почему ты смотришь на меня только издалека, но стоит мне приблизится, как ты тут же сбегаешь. — Ну а ты сам подумай, — тоже начинает взрываться Мин. — В первый же день ты появляешься с таким видом, что тебе на всех похер, но зачем — то помогаешь мне на уроке, а после твоего вмешательства в ту драку Менсу и всем остальным вдруг становится не до меня. Я был уверен, что после подобного тебя начнут так же чморить как и меня, очень переживал из-за этого, потому что не хотел, чтобы ты переживал тот же ад, в котором тогда пребывал я последние полгода. Но вдруг всё это заканчивается. Менсу игнорирует меня, как и все, но ты всегда рядом. Это спокойствие и твоя забота напрягала меня и даже пугала. Я не знал что думать. Я просто… — тут Мин замолкает, а глаза его наполняются слезами, — Менсу был моим лучшим другом, до того как я ему сказал какой я, — тихо роняет, а Чонгука будто холодной водой обливает. Вся злость, которая появилась на парня из-за его непонятного, как он думал прежде, недоверия, тут же испаряется, на смену ей приходит жалость. Чонгук долгое время не мог понять, почему Менсу так точно выбирал места и силы для удара, чтобы не навредить сильно Юнги, а в том, что так оно и было, он не сомневался. Не мог понять, для чего нужно было всё это преставление и только сейчас до него начинает доходить именно этот момент. Юнги не перестал быть важным для него. А сам же Юнги боялся доверится, боялся, что всё повторится. Чонгуку снова больно, но и приятно одновременно. Уже тогда Юнги переживал за него и видел то, как ему на самом деле было плевать на остальных. Он видел Чонгука таким, каким он есть, просто боялся поверить в искренность его заботы из-за пережитых издевательств. — Я никогда тебя не спрашивал, — усевшись на землю, облокотившись на колесо машины, сиплым голосом, начинает, — но почему, Чонгук? Почему ты помог мне? — Прослеживает взглядом за тем, как Чон опускается на корточки на против, тянет к нему свои руки и переплетает пальцы, — только скажи мне правду, — оторвав взгляд от получившегося замочка, серьёзно просит, — не надо говорить о том, как это всё было не правильно, а четверо на одного не честно. — Я и не буду, — с той же серьёзностью отвечает, — изначально, я и не хотел влезать, хотя видел всё с самого начала. Я шёл прямо за тобой в столовую и видел, как ты резко развернулся и убежал, а потом как за тобой побежали остальные. Я говорил себе что это не моё дело, но всё равно пошёл за всеми на задний двор. Придя туда, я просто смотрел. Мне была отвратительна эта ситуация и я несколько раз порывался развернутся и уйти, но я не смог. Несмотря на то, что я позволил ему избить тебя, я не смог вытерпеть этого до конца. Потом я сам долго думал о том, почему я вмешался и тоже знал, что далеко не ради справедливости, меня редко когда касаются чужие проблемы, но ровно до того момента, пока эти проблемы не связаны с тобой. В тот день, когда ты ушёл из больницы, я сам себе признался в том, что будь бы на твоём месте другой человек, мне было бы всё равно. — Чонгук говорит, не отводя своих глаз от чужих, а Юнги слушает, затаив дыхание и видит, слышит, что Чон не врёт. — Тогда я не хотел к кому — то привязываться, не для того я в Сеул вернулся, просто хотел немного стабильности в своей жизни. Не хотел привязываться к тебе, как — то узнавать тебя, хотел надеяться, что в итоге ты окажешься таким же, как все, но… — Чонгук тяжело вздыхает и придвигается ближе, упираясь своим лбом в чужой, — я не знаю, можно ли это назвать банальным «любовь с первого взгляда», но уже тогда, в первый день, пока ты смотрел в окно, а я на тебя, я понимал, больше я никого видеть не хочу, кроме тебя. А позже и то, что умру, если тебя не будет в моей жизни и это не метафора, Юнги. Я действительно умру, как человек, если тебя не будет. Потому что всё человеческое во мне, это ты и всегда будешь ты. — Чонгук, — шёпотом выдыхает Юнги и обнимает парня, — я очень волнуюсь за тебя, Гуки, очень. И боюсь потерять. Я просто исчезну, если тебя не будет в моей жизни, потому что вся моя жизнь в тебе и заключается, — роняя редкие слёзы, уткнувшись в чужую шею, задушено шепчет. — Называй меня так почаще, пожалуйста, — в ответ обнимает, улыбается грустью. Они оба бояться потерять друг друга, но ведь в итоге так и будет. Они бояться неизбежного. Что же потом с ними будет? Может, стоит уйти раньше, пока ещё можно сделать это менее болезненно? Может, если уйти сейчас, то Юнги будет легче свыкнуться с его потерей. Именно так Чонгук думал в последнее время, но услышав сейчас его слова, он понимает, уже поздно. Глупые, влюблённые, обречённые. — Помнишь, там же у школы, — размеренно шепчет, поглаживая чужую спину, — ты сказал, что нам обоим будет больно, а я согласился с этими словами? — Получив в ответ тихое угуканье, Чон чуть отстраняет его от себя и, со всей серьёзностью проговаривает, — это правда, Юнги. У нас не будет ничего, кроме боли. Как бы сильно мы не любили друг друга, нам от этого будет даже больнее. Я так не хочу чтобы ты это чувствовал, — Чон начинает опускать голову, но Юнги не даёт ему этого сделать, берёт его лицо в свои ладони, смотря как — то рассерженно. — Даже не пытайся, — выговаривает, нахмурив брови, а Чон, еле удерживается от того, чтобы не улыбнутся от вида такого милого Юнги, — да, мне бывает больно и невероятно страшно, но даже не пытайся сказать мне уйти, потому что ничего хорошего, кроме этой самой боли ты мне не принесешь. Я только что сказал тебе, что ты моя жизнь, понимаешь? А в жизни в целом не бывает так, чтобы всё и всегда было гладко и безоблачно. Ты сам мне сказал, что я и Хэппи для тебя целый мир, так зачем ты пытаешься меня напугать? — Юнги, я не пытаюсь… — Нет, Чонгук, ты именно это и делаешь, — закипает парень, — дай угадаю, ты думаешь, если нам сейчас расстаться, то будет как — то попроще. Нет, Чонгук, не будет. Тогда тебя не было два дня рядом, всего два, а я чёрт возьми задыхался в буквальном смысле. Я заставлял себя хоть как — то функционировать только из-за Хэпи, но если бы не он, я бы просто умер там, Чонгук. Если ты уйдёшь, ты просто заберёшь с собой моё сердце, оставив во мне дыру и никакой донор больше не поможет и не сможет спасти. Я хочу быть с тобой, засыпать и просыпаться с тобой. Ругать тебя, когда ты отвлекаешь меня от занятий, улыбаться, глядя на то, как мило ты спишь. Я хочу этого всего, понимаешь? Единственное, что мне больше всего причиняет боли и даже бесит, это только твоя закрытость. Меня нереально злит и заставляет чувствовать себя бесполезным тот факт, что ты переживаешь свою боль где — то там, внутри себя, в одиночку, словно меня и нет. Я хочу… — Помнишь наш выпускной? — Прерывает, не в силах больше это слушать. Любой другой на месте Чонгука был бы счастлив слышать эти слова и Чонгук на самом деле счастлив, но Юнги прав, его нет и не должно быть во второй жизни Чона, ему не место в этой грязи. — Помнишь, как я спросил тебя, кем ты хочешь стать и сказал, что мы поступим в мед вместе? — Юнги молча кивает, проматывая в голове тот разговор и поникает, он понял, зачем Чон его вспомнил. — Ты сказал, что у меня вряд ли получится спасти тебя, — тихо проговаривает, на что Чон кивает и отворачивает взгляд, — но вспомни ещё одно, вспомни, что я тебе ответил на это. — Я не хочу этого, — говорит так, словно ему физически нестерпимо больно от этого. Хотя для Чонгука так и сеть. Он уже понимает, что совершил ошибку, понимает, что переоценил свои способности, говоря, что сможет будущую боль пережить, что она поможет ему остаться человеком, нет. Именно эта боль, будет тем, что убьёт всё человеческое в нём, потому что от одной только мысли невозможно, хочется упасть на дорогу и выть раненым зверем. А он на это ещё и Юнги обрёк, глупый, самоуверенный эгоист. — Ты сказал, что превратил меня в обречённого и это правда, но мы оба обречены. Поэтому, давай успеем побыть счастливыми, чтобы потом, было о чём сожалеть, — дрожащим голосом повторяет, сказанные когда — то Гуком слова и прижимается к нему, — я устал от твоей лжи, но подари мне её ещё немного. Я готов продолжать принимать её, но я попрошу тебя только об одном, — отстранившись, поднимает снова заплаканные глаза и ждёт его ответа, тут же получая его в виде кивка, — никогда, никогда не лги мне о том, что чувствуешь ко мне. Неважно, в какой именно форме, никогда, Чонгук. Этой лжи я не переживу. — Я не солгу, — обнимает в ответ, а сам надеется на то, что ему никогда не придётся этого делать. Потому что единственное, как он мог бы солгать, так только в том, что не любит, чего уверен, никогда не случится. Его чувства к Юнги, они раз и навсегда, по — другому ни как. — Во сколько тебе нужно будет вернуться? — Нехотя, бубнит куда — то в грудь Чону. — В одиннадцать, — сглотнув, отвечает, тут же извинения выдыхая. — Не надо, просто побудь со мной это время, — чуть улыбнувшись, проговаривает. — Я и не смогу иначе. После этого разговора, Чонгук увёз Юнги в национальный парк, где они с высоты любовались красивым видом, смеялись и спасали друг друга от ветра, что всё пытался заморозить и прогнать их. Они решили попытаться подарить друг другу ещё немного счастья, хотя бы чуть — чуть. Но как оказалось позже, человек не может дарить то, чего нет в нём самом. Если же в тот вечер Чонгук приехал уже через три часа, то уже через месяц, для Юнги снова начался ад, который он и в кошмарный снах себе представить не мог. Чонгук снова стал пропадать, только теперь он мог исчезнуть в абсолютно любой момент: будь — то пара в универе, сеанс кинотеатра, душ, или снова поход в магазин. Стоило оповещению прийти на его телефон, Чон тут же подрывался и уходил, а его возвращение никогда нельзя было предугадать. Он мог вернуться через пару часов, а мог только через несколько дней. Юнги сходил с ума. В один из таких вечеров, он не выдержал и впервые в своей жизни напился, разгромив квартиру и напугав этим Хэппи, но легче ему не стало. Он пытался, говорил себе, что так надо, по — другому не получиться, что он должен понимать Чонгука, от которого эти обстоятельства не зависят и так далее. Но в последствии Юнги надоело, он не мог больше себя сдерживать. Теперь, каждый раз, когда Чон возвращался, его ожидал скандал с Юнги, после которого к слову, он мог снова уйти, что просто убивало Мина. Всё что он мог, так только смотреть на то, как Чонгук по — новой одевается и уходит, шепча это избитое «прости» и «я люблю тебя, помни». Да чёрт возьми, помнит он и тоже любит, но… У Юнги заканчивались все силы. Физические, моральные, эмоциональные, просто все. Он чувствовал себя выжатым и опустошённым. За этот месяц Юнги успел нездорово похудеть и пропустить несколько дней универа, ему нужно готовится к экзаменам, а всё, что есть в его голове, это только Чонгук, а если точнее, его отсутствие. Неделя до экзаменов прошла более менее спокойно, Чона не было на парах, но он приходил домой вечером, благодаря чему Юнги мог кое — как, но всё же подготовиться. Чон говорил, что верит в него и у Юнги нет поводов для беспокойств, он определённо всё сдаст. Юнги, не смотря на свою внутреннюю обиду, продолжал верить в его слова. В доме снова наступила приятная тишина, но длилась она не долго. После того, как были известны результаты первого экзамена, Юнги снова устроил допрос Чону. Он просто не понимал, как Чонгук мог набрать больше баллов, тогда как отсутствовал большую часть занятий. Он бы мог порадоваться за своего любимого, но его это настораживало. Так же он вспомнил слова преподавателя о том, что Чон, якобы старше Юнги на три года. Если в прошлый раз Юнги спокойно принял слова Чонгука и в подробности не вдавался, то в этот раз он отступать не хотел. В итоге всё вылилось в громкий скандал, с разворошенной квартирой и ещё несколькими убитыми в пустую нервными клетками. Чонгук продолжал стоять на своём, касательно и возраста и всего остального. Легли они спать снова по разным комнатам, причём оба. Чонгук остался спать в гостиной, а Юнги ушёл во вторую спальню. Ни у кого не было ни сил, не смелости, спать в общей постели в одиночку. Дальше, хуже. Чонгук перестал скрывать от Юнги факт того, что конкретно закурил, потому что как ещё справляться с нервами, не знал. Снова пропадал, сутками не появлялся, а когда появлялся, то был не просто усталым или мрачным, Юнги с ужасом для себя обнаружил, что парня словно били, что он узнал случайно и совсем не желательно для самого Чонгука. В ту ночь Юнги довольно поздно вернулся домой с прогулки с Хэппи и не догадываясь, как и не надеясь на то, что Чон дома, зашёл в ванну, но увидел там Чонгука, пытающегося дотянутся до огромного синяка на спине, чтобы помазать его. К слову этот синяк был не единственным. — Что с тобой? — Тихо выдохнул Мин и только тогда Чонгук заметил его присутствие. По его взгляду Юнги понял, что он не хотел, чтобы Юнги видел его таким, в то время как сам Юнги думал только о том, что он дико устал. Он с ужасом смотрел на любимое тело, сплошь покрытое гематомами и не знал как реагировать на это. Ему было страшно. Вся злость на очередное, долгое отсутствие парня тут же испаряется, на смену ей приходит волнение, которое Юнги не может удержать в себе, как и проигнорировать такой вид Чона. Подойдя к продолжающему молчать Чону, Юнги забирает из его рук тюбик с мазью, молча выдавливает горошинку себе на палец и начинает осторожно размазывать по каждому синяку и царапине, беззвучно глотая слёзы, от которых самого тошнит уже. — Зачем с тобой это сделали? — Кое — как выговаривает, не имея на самом деле сил, чтобы смотреть на это. У Юнги было чувство, словно Чона запинывали, а тот не сопротивлялся даже. — Потому что заслужил, — не своим голосом хрипит, не поднимая глаз, — Юнги, выйди, дальше я сам… — За что ты так со мной? — Не кричит, сил и на крики уже нет, — просто скажи мне, за что? Почему ты всегда прогоняешь меня, когда тебе нужна помощь? Почему не даешь помазать даже чёртовы синяки? И в смысле заслужил? Чонгук я уже не знаю, я, — Юнги опускает руку, в которой зажимал тюбик и прикрывает глаза, — мне страшно. Мне начинает казаться, что я живу с каким — то бандитом, но я и это готов принять, если ты мне скажешь об этом, потому что люблю тебя. Но твоё молчание убивает меня, Гук. Чонгук поднимает на парня взгляд из-под чёлки, отвечает на пытливый взгляд Юнги, таким же, но рта не открывает даже, позволяет ответ на его вопросы в этом взгляде увидеть и остаться только с ними. — Когда — то я сказал тебе, что и от этой лжи, мне когда — нибудь станет больно, — еле слышно хрипит, — так вот, она перестала меня успокаивать, ты и сам это понимаешь. Мне больно, Чонгук. — Я знаю, — в тон Юнги хрипит и в этот момент Юнги замечает царапины на чужой шее и еле видные следы от пальцев, — и как бы ужасно это не звучало, но я предупреждал тебя. — Я знаю, — уронив ещё одну слезу, отвечает, — но позволь мне помочь хотя бы с этим. Не дожидаясь ответа, Юнги подходит к Чону почти вплотную, давит на палец ещё мази и осторожно начинает втирать её в раненную кожу, стараясь не давить сильно, как и не заострять внимания на ранке на губе. — Вот видишь, — перехватив чужую руку, проговаривает, — сейчас тебе больнее, чем когда ты просто злился на меня. Именно этого я не хочу, именно от этого я защищаю тебя, — глядя в любимые глаза, что по большей части теперь слезами, грустью, злостью и обидой наполнены, нежели счастьем и радостью. И от осознания того, что в этом только его вина, становиться куда больнее, чем от физических побоев. — Поцелуй меня, — выдыхает в ответ. Сам не знает, почему именно об этом просит сейчас, но чувствует, что это именно то, что ему нужно сейчас. Чтобы Чонгук обнял его и поцеловал. Напомнил о том, что они ещё любят. Чонгук от такой просьбы теряется на мгновение, но без лишних вопросов, выполняет её, нежно прижимаясь к чужим губам, вкус которых и сам хотел ощутить, но долго не мог себе этого позволить. Ждал, когда Юнги сам этого захочет и даст на это разрешение. Юнги размыкает губы, впускает в рот чужой язык, позволяя ему там хозяйничать, тоже на поцелуй отвечает, всю тоску в него вкладывает. Чонгук обнимает хрупкое, такое худое теперь тельце, мысленно проклиная себя теперь ещё и за это, к себе прижимает, чувствуя чужую дрожь, теплом своим поделиться пытается. Отрывается от губ, дорожку из поцелуев к уху прокладывает, засасывает мочку, пока руками спину под футболкой оглаживает, разорвать её, чтобы не мешала, мечтает. Юнги, судя по его действиям, не против. Сам чужие плечи сильнее сжимает, дышит часто и шумно, шею для поцелуев лучше открывает, имя любимого, не переставая, выдыхает. Чон подхватывает его на руки, снова в губы впиваясь, плюя уже на то, что не такие сладкие эти поцелуи, что со вкусом крови они, слёз, горечи и неизбежной потери друг друга, сажает на тумбу у раковины. Отрывается от губ, только чтобы от футболки освободить, вдоль выпирающих рёбер ладонями проходится, грудь накрывает, затвердевшие соски чуть сжимает, когда нижнюю губу парня оттягивает. — Я хочу, — шепчет Юнги, когда Чон останавливается, — я очень хочу. — Я тоже, хочу, всегда хочу, но могу ли я? — Треснуто улыбается, а Юнги осознаёт, что в последнее время, именно такие улыбки на их лицах увидеть можно. — Сейчас, этими словами, ты снова делаешь мне больно, — Юнги уже вопреки себе и своим желаниям, хочет слезть с тумбы, но Чонгук не отпускает, снова в губы вгрызаясь. Юнги даже не пытается сопротивляться, с максимальной отдачей отвечает, сам к чужим брюкам тянется, трясущимися руками расстегнуть их пытается. Чонгук, справившись с застёжками Юнги и стянув с него брюки, помогает Мину и позволяет своим джинсам так же упасть на пол. Шею выцеловывает, прикусывает слегка тонкую кожу, засасывает, к любимым ключицам опускается, параллельно на слепую в тумбе тюбик смазки нащупывая. Матерится про себя, когда все же приходиться оторваться от любимого тела, вызывая лёгкий смешок у Юнги, сам улыбается, присаживаясь на корточки и находя наконец заветный тюбик, который был отброшен в самую глубь тумбы. Они слишком давно им не пользовались. Поднимается на ноги, победно улыбаясь, вертя в руках тюбик, на что Юнги ему говорит: — Если ты сейчас же не подойдёшь ко мне, то останешься тут один с этим тюбиком. — Это слишком жестоко, — обнимая, в губы выдыхает. — Ты не менее жестокий, — ответить Чонгуку, Юнги не даёт, ему достаточно было понимания в чужих глазах, а потому сам целует, теснее к чужому телу прижимаясь. Чонгук тоже заговорить больше не пытается, знает, если он ответит, момент будет испорчен и они снова поругаются. Выдавливает на пальцы прохладную субстанцию, ждёт немного, чтобы она нагрелась, после аккуратно, но сразу два пальца вводить начинает, от чего парень чуть шипит, но пытается расслабить анус. Много времени на растяжку не тратят, через минуту Юнги уже сам просит пальцы на член заменить, что Чонгук не споря делает, потому что сам оголодал и голод этот только Юнги утолить может. Сейчас этими двумя не обычная нежность, ласка и любовь управляет, как у них всегда было в постели. Сейчас эта была страсть, голодная, одурманивающая, несдержанная. Чонугук сам не замечает, как чужие бедра до красных отметин сжимает, пока Юнги его и без того покалеченную спину царапает, своими стонами, до этого спавшего в Чонгуке зверя, будит, себя в качестве жертвы, открыто предлагая. И Чонгук берёт. В этот раз не медленно, дразняще, а грубо и жёстко вбивается в чужое тельце, надрачивая в такт толчкам, отчего Юнги совсем теряется в реальности. Сейчас им обоим это нужно, выплеснуть все свои сидящие внутри эмоции, показать друг другу, как изголодались по ласке, что озверели. Они лежат на полу ванной комнаты, с сцепленными между собой руками, дышат тяжело, в потолок смотрят, слушают мысли друг друга, которые так и сквозят в этом шумном дыхании. Один говорит «люблю», второй ему выдыхает, «не люби». Каждый из них понимает, это тупик, они дошли до того самого предела, до своего потолка и его не пробить, как бы не пытались. Они оба руки в кровь избили об него, но даже вмятин на нём не осталось. Они должны опуститься на землю, принять реальность, в которой их больше нет. — Ты снова уйдёшь? — Выдыхает, позволяя слезе скатиться по щеке. Он знает ответ, знает, что Чонгук сейчас встанет, оденется и уйдет. Они оба слышали звон его телефона, на который пришло уже четыре оповещения. Но Юнги мазохист, он хочет это услышать из его уст, услышать и умереть на этом же полу, слушая очередную ложь о том, что он быстро вернётся и всё будет хорошо. Чонгук эти мысли парня в буквально смысле слышит, чувствует, потому молчит. Он не хочет, не хочет этого говорить, не хочет подниматься и уходить. Всё, чего он сейчас хочет, это лечь с Юнги в их постель и остаться там, не выходить в этот жестокий мир, где они не могут прожить счастливую жизнь, без этой лжи и боли. — Мне двадцать четыре, — вместо ответа на только что заданный вопрос, выдыхает тот, на который долгое время врал, — мы не одногодки. Чонгук слышит, как дыхание Юнги стало настолько тихим, словно он и вовсе дышать перестал. Он понимает, что поздно уже что — то рассказывать, пытаться объяснить, да и всего он на самом деле рассказать не сможет, язык не повернётся, но хочет рассказать сейчас хоть что — то, потому что потом не сможет. — Когда я ухожу, мне приходиться делать ужасные вещи, за которые я ненавижу себя. Но больше всего эта ненависть к себе идёт от того, что я причиняю боль тебе. Каждый раз я извиняюсь перед тобой, но меня самого тошнит уже от этого «прости», потому что я понимаю, что оно ничего не изменит, твою боль не облегчит и всё будет так же. Меня наизнанку выворачивает от фразы «всё будет хорошо», потому что я знаю, что нихуя хорошего дальше не будет. Всё, что будет дальше, это неминуемый пиздец, который как — бы я не пытался, я не смогу его предотвратить. Всё, что я сейчас делаю, так это убиваю тебя, тогда как ты мечтаешь спасать жизни. — Чонгук замолкает, даёт парню немного времени переварить сказанное, тянется рукой к отброшенным штанам, достаёт оттуда сигареты с зажигалкой, закуривает, наполняя помещение густым дымом, к которому Мин уже начал привыкать и перестал реагировать. — Мы не сможем дальше, Юнги. — Выдавливает из себя то, что обоим причиняет ещё больше боли, но понимает, что кто — то должен был это сказать, иначе они и дальше продолжат умирать в руках друг друга. — Будь осторожен, — тихо роняет Мин и второй рукой тянется к сигарете Чона своими тонкими пальцами, забирает её из плотно сжатых губ, к себе притягивает, затягивается, — и не забывай, я люблю, — с дымом и слезами выдыхает, — всегда любил, люблю и буду. С твоим именем на губах я начал жить, с ним же и умру. — Пообещай, что до этого, ты закончишь универ и спасешь хотя бы несколько жизней, — забрав у Юнги сигарету, шёпотом, молит. — Я спасу, но будет ли в этом смысл, ведь своих любимых, ни одного из них, я не спас. Юнги расслабляет пальцы, но руку из замка ещё не убирает, ждёт, когда Чон сделает так же. Медленно один за одним и он расслабляет пальцы, Юнги становится тяжело дышать. Чонгук расслабил пальцы, а Юнги на грудь словно тиски натянули, хотя должно было стать легче. Чонгук отбрасывает обугленный фильтр в ванну, проглатывает воспоминания о том, как зимой, они сидя в ней вместе, грели друг друга, бросались пеной, улыбались и смеялись, поворачивает голову к Юнги, дожидается, пока он сделает тоже и шёпотом произносит: — Я люблю тебя, и это единственная правда, которая останется неизменной. Я уйду, забрав твоё сердце, но моё останется у тебя, всегда было. Не дай ему остановится слишком рано, живи, моя обречённая любовь. — Мы жили в ожидании боли, но с надеждой на счастье, — глотая слёзы, хрипит, — глупые дети, — сломано улыбается, невесомо, второй рукой, чужую щеку оглаживая и в этот же момент, медленно начинает доставать руку из незакрытого уже замка, глаз своих, от любимых не отводит, знает, не увидит их больше. Чонгук за Юнги повторяет, вместе с ним расцепляет руки, не стесняясь, так же слёзы роняет, всю свою боль, во взгляде показывает, от ещё одного звука оповещения, глаза прикрывает. — Не смотри новости, никогда, — последнее, что произносит и поднимается на ноги, начав одеваться. Старается не смотреть на размазанного по полу, придавленного к нему, словно бетонной плитой, болью, своей и чужой, Юнги. Надеется только, что тот будет сильнее и сможет выбраться из-под неё и хоть как — то продолжить жить. — Я люблю тебя, — стоя у двери, еле слышно шепчет, но Юнги слышит и так же отвечает: — И я люблю, оставайся живым, — добавляет. — Уже не смогу, — не врёт, говорит правду, а Юнги усмехается, ведь желал, чтобы он соврал. После Чонгук ничего не говорит, прикрывает аккуратно за собой дверь и уходит. Юнги знает, больше ждать нечего, некого, в этот раз, Чонгук не вернётся, а он должен выжить, должен сохранить в себе биение сердца любимого… Но как это сделать когда хочется только утонуть? Наполнить эту чёртову ванну собственными слезами и захлебнутся ими же, выплёвывая наружу все те цветы, что успели в нём вырасти, потому что сейчас они только боль причиняют, своими расцветающими на них шипами. Органы царапают, кровью кашлять заставляют, а внутренний голос насмехается, говорит, наконец — то. Юнги от этого смеха глохнет. Он закрывает уши, кажется, что плачет и кричит, на деле же изо рта только сдавленные хрипы выходят, потому что даже на крики сил не осталось. Чонгук сделал это, он убил Юнги. Они убили друга друга, своей обречённой любовью, сладкой ложью, что на самом деле дёгтем была и надеждой на несуществующее счастье.