По ту сторону пустыря, за заброшенной лесопилкой

F84.5 по международной классификации болезней Десятого пересмотра. F93.1 по международной классификации болезней Десятого пересмотра. В таких вещах нечасто бывают полностью уверенными. Пока что диагноз звучал так: синдром Аспергера, усложнённый особым случаем тревожного фобического расстройства детского возраста. Он ещё не был похож на растение, но уже мало ассоциировался с десятилетним ребёнком – неподвижно сидящий в своём кресле-каталке тощий большеглазный мальчишка с вечно стоящей дыбом чёлкой. Взгляд круглых глаз – голубиных по выражению, не человечьих, - всё время был направлен в какую-то определённую, ему одному видную точку. - Идиотское имя они ему дали, - злился Чак время от времени, просто находя повод выразить хотя бы малую толику своего отчаяния. Низкорослый и маломощный опекун маленького племянника, он большую часть времени проводил в пижаме и халате. То стучал по клавишам пишущей машинки, то выглядывал во двор, неизменно видя спинку кресла и спину мальчика. Бекки беспомощно гладила его по плечу, по шее, накручивала на пальчик отросшие вьющиеся волосы. - Прости меня, - говорил Чак время от времени. Говоря это, он оборачивался и заключал молоденькую жену в объятья. За такое не просят прощения. После гибели брата и его жены, двух религиозных фанатиков, о которых Чак старался просто не отзываться никак – лучше никак, - они приютили их сына. Чак видел, как мальчик растёт, нелюдимый и преступно аккуратный, он иногда бросал на дядю удивительно взрослый взгляд и даже допускал его – неуклюжего и рассеянного - в «святая святых» – свою комнатушку, где помимо книг практически ничего и не было. Родители не покупали телевизор – это, конечно же, было «от лукавого», все эти технические новинки, по мнению их обоих. Возможно, оно и к лучшему. Кастиэлю (они назвали его Кастиэлем – два идиота) и книг, кажется, вполне хватало. Книг, разложенных по цвету и жанру, по алфавиту, по размеру. Кас иногда улыбался дяде, порой брался что-то рассказывать. И чаще всего его рассказы сводились к библейским сказаниям – что ещё он мог услышать в этом доме? Картины Страшного Суда Кастиэль расписывал увлечённо и не без фантазии. Будучи писателем, не очень удачливым, но ещё не разорившимся, Чак про себя искренне считал, что у мальчика талант, и даже порой ёжился от наиболее эффектных сравнений и метафор. В ответ на такую реакцию Кас улыбался ему. У него была приятная улыбка, но скованная, какая-то ломкая, словно ребёнок не был уверен, а имеет ли он вообще право улыбаться, а не является ли это проявление эмоций греховным и неуместным. Приезжая домой, Чак грозился Бекки, что заберёт ребёнка себе – нельзя ему расти в атмосфере склепа, в этом душном и тёмном доме, наполненным молитвами и тишиной. Ребёнку нужно солнце, нужен футбольный мяч, канал мультфильмов, сверстники. Да, кстати, родители считали, что школа – прибежище сатанинских искушений, а потому у Каса было домашнее обучение. В свободное время он раскладывал по алфавиту и цвету свои многочисленные книги. Кажется, ему это нравилось. Но у него не было возможности сравнивать. * * * «Впервые синдром был описан в 1944 году венским психиатром Г. Аспергером, обозначившим его как расстройство личности - аутистическую психопатию». Чак выронил из рук книгу, засыпая, но Кас не обернулся на стук. Он сидел за обеденным столом очень прямо и медленно открывал рот, позволяя Бекки себя кормить. Бекки только что выбегала на улицу, чтобы поругаться с новыми соседями – те включили музыку слишком громко, что вполне могло привести к многочасовой истерике её воспитанника. Впрочем, мистер Винчестер оказался понимающим человеком, извинился, убавляя звук. Как и многие аутики, Кас не выносил громких звуков. Он и проснулся в ту ночь – от звука. Огонь ревел, Кастиэль точно помнил, что не трещал и не шипел – ревел. Словно стадо раненых, обезумевших животных, которое несётся, сшибая всё на своём пути. …явилось на небе великое знамение: жена, облечённая в солнце; под ногами её луна, и на главе её венец из двенадцати звёзд. Она имела во чреве, и кричала от болей и мук рождения. Вопль, возможно, не был шумом огня, он доносился с первого этажа. Кастиэль взвизгнул, захлебнулся кашлем, скатываясь с кровати, подскочил к двери, но та уже тлела. Лестница на первый этаж с грохотом обвалилась, всё происходило слишком быстро, и тот крик, замешанный на грохоте осыпающейся лестницы, и вое пожара заставил его застыть на месте. «Я есмь Альфа и Омега, Начало и Конец». «И Первый Ангел вострубил». - Мама, - пробормотал Кас. Человеческий крик – женский крик – распорол грохот пожара. – Мама. Мама! Мама! Пол под ногами тлел. Кас согнулся пополам, зайдясь в приступе удушающего кашля, упал на пол, разбив колени, и всё кашлял, пытаясь выдохнуть рыдание: - Мама! Мама! Конечно, он не был безгрешным. Он порой хотел, он делал. Он порой был недостаточно… - Мама! Языки пламени, окружившие его, мнились адскими рожами, они плясали вокруг, они знали, знали, что иногда Касу хотелось просто убежать. Во двор убежать, за проезжую часть, где он видел, как мальчишки гоняли наполовину сдутый треснувший мяч. Они прекрасно знали, что он не был достаточно послушным, и временами, когда он слышал, как дядя Чак просит родителей отпустить сына с ним на прогулку – то хотел прыгнуть на шею Чаку, хотел сказать, что он был бы только рад. Они прекрасно ощущали его злость, когда родители отказывали. - Мамамамамамамамама! Попытавшаяся забежать на второй этаж к сыну женщина рухнула вместе с лестницей. Крики стояли в ушах Кастиэля, разбавленные воем адского воинства. Он обхватил руками живот и раскачивался, не замечая, как начинает тлеть чёлка. Он виноват. Во всём виноват. Чёрная уродливая тень нависла над ним, погребая под собой, и Кастиэль забился в истерике, пытаясь вырваться из крепких объятий. - Тише-тише, - попросило адское создание, поводя чёрным хоботом. – Я тебя вытащу. Я нашёл его! Спускаюсь! - День Гнева, день Гнева, - всхлипывал Кас, уткнувшись в плечо пожарного. Адский огонь дожирал остатки его дома, останки родителей. В ушах стояли крики. Никогда в жизни Касу не было так громко. А затем Агнец снял последнюю седьмую печать — и сделалось безмолвие на небе, как бы на полчаса.