Листы в клетку

Подковы звонко стучали по камням дороги, шаг был неровным, потому гул конских шагов сливался в один железный ливень. Процессия медленно текла в город серой, поникшей массой, а в ее сердце — деревянная повозка, из которой свешивались узорчатые ковры. Разительный контраст старых досок и роскошных убранств удивили путешественника, который прошел сквозь толпу, приблизившись к длинной реке из рыцарей, коней, знамен. Рядом с телегой вели под уздцы двух коней: вороного с расшитой золотом алой попоной и серого в яблоках. Присмотревшись получше, путник увидел, что на коврах склонился некто. Не было понятно: спит ли он, задумался или же смотрит на кого-то, его светлые, длинные волосы скрывали лицо. Процессия двигалась медленно, не звучали трубы, не звонили колокола, лишь цокот копыт возвещал о возвращении. В толпе слышались разговоры, из которых становилось ясно, что вороной — конь короля, а человек, сидящий в повозке, — один из главных рыцарей. Вдруг телега наехала на яму, и колесо гулко ударило о камень, испугав коня. Тот захрапел, заржал и попятился. Кони, что шли следом, дернулись в сторону, вся колонна встревожилась. — Ну же, ну! — кричал тот, что вел вороного под уздцы, дергая кожаный повод. — Прекрати, — гулко раздался голос. Тот рыцарь ловко спрыгнул и потянул коня к себе, успокаивая его. — Все-то он уже знает, чует, потому и боится. Не тяни его. С этими словами он вновь передал повод молодому слуге. Рыцарь вдруг на секунду осмотрел всех, его холодный взгляд пролетел над головами. Он выхватил повод серого коня, с какой-то злостью запрыгнул в седло. — Что смотрите! — крикнул народу. — Ваш коро… — но его слова потонули в потоке колокольного звона. Рыцарь дышал тяжело, он натянул с силой повод и пришпорил, заставляя коня подняться на дыбы. Слуга, что его вел, едва успел отпрыгнуть. Он пришпорил еще раз и прорвался сквозь процессию, опережая ее. Его светлые волосы разметало в порывах ледяного ветра. Колокола не переставали звонить, даже когда из виду скрылись последние рыцари. В голове стоял гул, потому путник не сразу расслышал слова. — Умер наш король, — расслышал он недалеко от себя. Затем еще и еще. Будто на земле осталось только три слова, которые повторяли на разный лад, разными голосами. Толпа двинулась к замку, путник вместе с ними. Только никого не пускали, просочиться удалось только ему одному, да и то только потому, что он был иностранным гостем, а их здесь всегда приветствовали. Огромный зал был погружен в ледяную тишину. Рыцари стояли недвижимы подобно статуям, а свечи колебались от порывов ветра. Вечно прекрасная зала была расписана искусными художниками, здесь же посреди на дубовом столе на мягких шкурах лежал, одетый в алое охотничье платье, молодой король. Его изящные руки, сложенные на груди, были похожи на бледный мрамор: такой же твердый и холодный. Черные волосы заплетены в толстую косу. Рядом с ним стоял только один человек — тот самый рыцарь, что сидел в повозке. Он облокотился о дубовый стол, сжимая свою руку в кулак, и долго всматривался в лицо короля, а затем, будто ноги подвели его, он упал на колени, его губы едва заметно двигались. Путник увидел, что и другие рыцари сложили свои руки в молитве. Когда же рыцарь вновь встал на ноги, то другие уже повернули к выходу. Чужеземец выходил последним, он был единственным, кто обернулся и увидел, как рыцарь склонился к посиневшим губам короля, целуя их. Тяжелые двери закрылись, а сквозь них послышался долгий и протяжный крик, направленный из самой души к небу… Кримхильда застонала, кляня судьбу свою: «О горе мне, злосчастной! Сражён ты не в бою, А пал от рук убийцы — ведь добрый щит твой цел. Ах, если б только знала я, кто сделать это смел!» …Чифую открыл глаза, чувствуя, как затекла его рука от того, что он неудобно лег. Он взглянул на время, оказалось, прошло уже два часа. В наушниках звучала поэма, которую он даже не включал. Чифую пытался сонно припомнить, что он делал до того, как уснул. Вспоминалось тяжко. Вроде бы садился слушать лекцию по истории, глаза устали читать, потому Мацуно нашел гениальное решение — нужно было отыскать нужную лекцию по той теме, которую они проходили. Но голос диктора усыпил его. Лекция давно кончилась, а следом пошло следующее видео с аудиокнигой. Когда удалось, наконец, распутать клубок мыслей, Чифую лег обратно на кровать. Теперь он задумался о своем сне. Здесь точно посодействовала «Песнь о нибелунгах», а вот почему именно Инуи и Коко были в этом сне? На днях я заходил вместе с Баджи в мастерскую к Шиничиро, размышлял Чифую, он хотел у него попросить какой-то очередной журнал. Пока Кейске разбирался со своими делами, Мацуно обходил магазин, наполненный не столько покупателями, сколько по большей части просто знакомыми и друзьями Шиничиро. Помнится, вспоминал Мацуно, туда потом пришли ненадолго Инуи и Коко, который остался стоять на улице. Чифую знал, что Инуи подрабатывал у Шиничиро в магазине и помогал ему с ремонтом байков, но не сильно вдавался в подробности, просто обо всем слышал от Баджи, тот всегда был в курсе всех событий. Что там потом было? Кажется, Сейшу взял какой-то новый байк и вывез его на улицу. Чифую казалось, что он не сильно за этим следил, но все равно что-то запомнилось. Они еще на улице говорили какое-то время, будто Коко не собирался садиться с ним на байк, а Инуи его уговаривал. Наверное, они просто шли мимо магазина Сано, Сейшу решил зайти по делам, а тут новый завоз, потому Инуи и решил прокатиться. Как-то так и было, размышлял Мацуно. Интересно, Коко не любит байки? Но ведь тогда он все же сел с Инуи и проехался по району. — Все так странно слилось. — Чифую посмотрел на потолок. — Он сел на байк и будто нехотя взялся руками за талию Инуи, — задумчиво произнес Мацуно и подумал о тех пятнах наряда, что успели запомниться из сна, о лошадях, потом о поцелуе… Он перевел взгляд на свой письменный стол задержался на нем: — Надо будет записать эту идею.