Листы в клетку

В Токио сегодня весь день шел дождь, скрывая все под огромным ледяным одеялом воды. Он шел не час и не два, а, казалось, целую вечность. Вот и настало время искать Ноев ковчег, подумал про себя Чифую, вглядываясь в стену дождя и мелкую россыпь, что он оставлял в лужах, размывая и без того смутное отражение. …в сей день разверзлись все источники великой бездны и окна небесные отворились; и лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей. После этих строк дождь полил еще сильнее, нельзя было увидеть ничего, что было дальше пары метров. Чифую внимательно вглядывался в размытую картинку за окном. Холод пробирал до костей, потому он укутался в плед и вновь сел за стол, поджимая под себя ноги. Он пожалел тех, кто в это время был на улице и ощущал всемирный потоп на своей собственной шкуре. Почему-то вновь вспомнился Ханма. Может потому, что его Мацуно всегда видел только на улице, будто Шуджи жил во всем Токио разом и нигде одновременно, плутал по улицам с известным только ему одному делом. Крупные капли барабанили по подоконнику и крыше, заглушая остальные звуки. Казалось, что каждый в такой день чувствует себя безумно одиноким, отрезанным от остального мира.

***

В холодном, пустом доме не был включен свет, а сквозь открытые окна врывались свежие, мокрые потоки ветра, заставляя Майки съежиться на кровати, уставившись в окно. Тело наполнялось ледяной влагой, что витала в воздухе. Невозможно было двинуться, потому он закутался в одеяло, придвинувшись ближе к стене. В такие промозглые дни ужасно болели старые раны, ныли кости, острой болью пронизывало осознание своего одиночества. Дождь топил Токио в ностальгии, он лил уже целые сутки, не переставая, и Майки казалось, что он уже закончится, только удостоверившись, что Япония вся ушла под воду. Новая Атлантида, потопленная за грехи человечества. Майки смотрел перед собой, представляя, как по его комнате проплывают мелкие серебряные рыбки, как стены зарастают, облепленные подводными растениями. И он — вместе с ними. Манджиро знал, что мог быть только один выход — вцепиться в протянутую руку, ухватиться за жизнь, если это можно было так назвать. С какой именно надписью ему на этот раз протянут руку — Сано не интересовался. После стольких лет было все равно, давно уже сократилось расстояние между гневом и принятием. Сил злиться не было, осталась только пустота. Ему говорили о том, что все смерти, что случались вокруг Майки — случайность, что он не приложил руку ни к одной из них, но верилось с трудом. Медленно и лениво плавали рыбы в заросшем омуте мыслей, вдыхая последние пузырьки кислорода. По воде шли круги — то были капли соленого ледяного дождя. Майки прислушался к ударам о карниз и о железную крышу. Хотелось верить, что это ведрами выливали воду, но стук возобновился. Стучали уже в дверь. Манджиро слушал этот стук отстраненно, словно предвидел, что так и будет, лишь подтянул упавшее с плеча одеяло. Прекратилось. Дверь открыли без его вмешательства, послышались шаги по коридору и знакомый шелест, так раздражавший раньше. И если прежде по телу пробегали мурашки страха, то сейчас Майки просто вглядывался в дверной проем, в котором вот-вот должен был кто-то появиться. Шелест испарился, по полу больше ничего не тащилось, а у открытой двери появился Ханма, с его мокрых длинных волос темными каплями стекала вода, толстовка тоже полностью промокла, а босые ноги оставляли следы на деревянном полу. Майки кинул взгляд на его руки, но татуировки не стерлись, не размазались от дождя, напоминая о былом. На белой толстовке как обычно налипший черный пух. Он стоял, улыбаясь краешком губ; Ханма всегда приходил не вовремя, без приглашения. Свет все еще был выключен, его никто и не собирался включать. Майки все смотрел на него, а в голове мелькнула до одури смешная мысль, которая зажгла на мгновение огонек в его глазах: «Ханма пришел сказать, что скурил его билет на Ноев ковчег». И вместо извинений собирался провести с Майки его последние часы, наблюдая за тем, как уровень воды медленно поднимается. Шуджи потряс головой, просушивая мокрые пряди. Дождь все же попал в комнату Майки. — Погода отвратная, — произнес, наконец, Ханма. — Я такое видел только однажды… — но он не продолжил свою мысль, избавляясь от мокрой толстовки. Манджиро отстраненно следил за его движениями, вспоминая, как первый раз узнал, что он — его ангел-хранитель. На вопрос: а почему тогда у него черные крылья? Ханма отшутился, сказав, что на небесах его никто не захотел охранять. Они никогда не говорили ни о рае, ни об аде. Шуджи лишь обронил однажды, что был один летописец, что описал верный ход мыслей, на этом все закончилось. И что теперь? У каждого, у кого был свой небесный ангел, сейчас похоронен на кладбище; только Майки сидит в комнате, омываемой ледяными струями небесных слез, и смотрит на своего черного ангела. Ханма выпустил свои темные, такие ненавистные, крылья и отряхнул их от капель, перья встрепенулись, а мелкие разлетелись по комнате. Майки ненавидел его за то, что все вокруг погибли и он остался один, но Ханма в такие моменты закуривал и холодно отвечал, что это не его работа, а со своей он справляется на отлично. Это верно. Майки был все еще жив. Развесив свою толстовку на открытой двери, Шуджи подошел ближе к кровати и, не спрашивая, лег рядом с Майки, подкладывая руку под подушку. Крыльев вновь не было за его спиной, и Манджиро в такие моменты часто думал о том, а не было ли это все всего лишь плодом его галлюцинаций. Он смотрел на Ханму, примостившего свою голову на мягкой подушке, и все еще думал о том, что Токио тонет. И он тоже. Из легких давно выбили воздух, и Майки оставалось лишь смотреть на то, как медленно отдаляется от него поверхность воды, похожая на натянутый пластиковый пакет. Шуджи забрался рукой под одеяло и тронул его ногу своими холодными, чуть мокрыми, пальцами. Он искоса поглядывал на Майки и подбирался выше к коленям под пижамными штанами. Когда Ханма приподнялся, то след от мокрых волос ярко бросился в глаза Майки. — Сам же на ней будешь спать, — наконец, обронил Манджиро, на что Ханма лишь шире улыбнулся своей недоброй улыбкой и сжал рукой его ногу. Майки смотрел стеклянными глазами то в окно, то на Ханму, который ждал, когда тот ляжет рядом. И Манджиро поддался. Даже если Шуджи просто играл, исполняя свою работу, Майки был глубоко в душе благодарен за то, что он сейчас рядом. Они поделили одеяло, и Ханма притянул его к себе, прижимая к груди ладонью с выгравированным иероглифом «преступление». Майки, наконец, мог согреться и уйти от навязчивых мыслей. — Я всегда буду с тобой. И Майки не знал, было ли это угрозой, неизбежностью или же благословением.