Солнце потухло в ее волосах

      

5 лет назад…

      Теплый вечерний летний ветер гнал по асфальту пыль, фантики, оброненные детьми, намеренно выброшенные скомканные билеты. У стеклянных дверей кинотеатра собралась маленькая воодушевленная толпа. Парочка влюбленных самозабвенно целовалась; она была в ярком желтом топе и джинсовой юбке, он — в светлой клетчатой рубашке и тоже в джинсé. Трое мужчин байкерской наружности, все в черном, кожаном, докуривали прямо тут, искоса посматривая на девчонку в желтом топе. Две подруги постарше, более пуритански одетые, держались от них подальше, поближе к кассовой будке. Сквозь это небольшое столпотворение прошаркивала местная «знаменитость» — бродяга Фиона с печальной беспородной собакой. Грязные патлы висели по бокам худющего лица — не из-за недоедания оно было таким, а из-за наркотиков. Может, не будь их, Фиона, еще совсем не старуха, не бубнела б иссохшем ртом с заметно порядевшими зубами совершенно безумные россказни, а может, она действительно психически больна, как чаще поговаривали в городе. От нее поспешили отойти даже байкеры: пырнет еще, кто знает, что у такой на уме… Не двинулся с места лишь стоящий у самых дверей мужчина. Ему было под пятьдесят, по крайней мере он так выглядел. Низкий, полный, потерявший бóльшую часть волос, а остаток — темным узким венком опоясывал голову. Я помню… толстые щеки. Помню серую шерстяную кофту на пуговицах, длинную, нелепую, будто у старухи украденную. Но больше… я ничего не могу увидеть, как бы ни пытал свою голову. У людей возле кинотеатра не было лиц, только у Фионы, которую я встречал то тут, то там с детства. А у остальных — сплошная муть, как у манекенов без намека на глаза, нос и рот.       — Да иди же ты! — под звонкий девчачий смех уперлись мне в бок проворные тонкие руки. Из-за плеча показалось лицо сестры, веснушчатое, ясное, улыбчивое, как сок самого солнца. Вокруг больших синих глаз чернела тушь, мерцали блестками тени, взятые напрокат у подружек. На губах глянцевыми бликами играл блеск для губ. Странно было видеть на четырнадцатилетней девчонке «боевую раскраску», но, может, дело именно в том, что ей уже четырнадцать? «Уже», а не «еще». — Я прекрасно сама справлюсь! Ты довел — молодец! Не надо тут стоять!       — Да с каких это пор я смущаю твоих подружек? — со смешком извернулся я, и Мелани недовольно уперла руки в боки — накрашенные рыжие ногти в зелено-желтый сарафан. Полоски на нем бежали кто куда хотел, извиваясь и выбирая совершенно дикие направления, так что просто «полосатым» его язык не поворачивался назвать. Темные туфли на высоком каблуке с открытыми носками и пятками я у мамы в гардеробе тоже не припомню; явно попросила у кого-то из подруг. И зачем так меняться?.. — Может, кто-то из них в меня влюблен? — с издевательским смешком спросил я. — Поэтому нам лучше не пересекаться, да?       — О да, все и сразу! Ждут обручальных колец — да по пять на каждый палец! Все, иди, кыш-кыш!       — Ладно, — опустил я ладонь ей на голову, но Мелани отпрыгнула, в волнении начала приглаживать и без того не потревоженные мною два идеально ровных длинных хвоста цвета закатного солнца. — Не загуляйте потом, после кино сразу домой. Ты вообще уверена, что тебя пустят? Премьерный фильм для совершеннолетних.       — С сопровождением пустят… — буркнула она.       — То есть кто-то из мам идет с вами?       — Пока! — внезапно оживившись, помахала она рукой и отбежала к целующейся парочке, уж насколько бегать позволяли каблуки.       Я помахал ей в ответ. Она махнула еще раз, но не прощально, а как «Проваливай!» в жесте. И сунув руки в карманы длинных шорт, я пошел вверх по крутому склону, к дому одного из друзей. Кинотеатр съезжал за спиной, дорога уходила вниз так круто, словно за мной образовывалась пропасть. Весь наш город такой — на холмах, похожих на горы.       В гостях я провел пару часов. Когда шел домой, у кинотеатра уже было пусто, свет внутри не горел, зато трещали над головой уличные фонари.       Мелани сразу после фильма домой не вернулась.       И через час тоже.       Телефона у нее с собой не было — сарафан не имел карманов.       Я бегал по домам ее подруг: они на фильм не ходили и Мелани не видели.       Мама съездила к запертой школе: охранник ее не встречал.       По ходу наших поисков поднялась шумиха: родители подружек, учителя, директор, соседи — все искали Мелани, и новость об ее исчезновении распространялась по всему городу, как снежный ком. В итоге даже те, кто учились в другой школе, на противоположном конце города, знали об исчезнувшей девочке. Полиция благодарила горожан за помощь в поисках, которые не останавливались ни на день — и длились неделю.       Тело Мелани нашли в лесу за городом.       В овраге, затопленном тухлой водой.       Без одежды.       Со следами сексуального насилия.       Ее задушили четыре дня назад.       Три дня держали где-то.       Мне не показали ее тело: в слишком плохом состоянии оно было после многодневного пребывания в лесу; на опознание ездила мать. Домой ее привезли полицейские, побелевшую, ослабевшую, едва стоящую на ногах. Я выбежал из дома в надежде услышать, что это — какая-то другая бедняжка, не Мелани!.. Но как только увидел с крыльца убитые глаза матери, стоящей у мусорного бака, понял: надежды больше нет… как и самой Мелани…       — Солнце… — обронила мама, поднимаясь по скрипучим деревянным ступеням.       — Что?.. — почти неживой, переспросил я…       — Солнце… потухло в ее волосах…