Солнце потухло в ее волосах

      Под тяжелым, давящим пасмурным небом ветер свистел, собирался разносить похожие на льдинки дождевые капли. Но пока тучи не лопнули. Даже молния не сверкнула ни разу. Природа готовилась устроить бурю. Город выжидал возможность выкурить меня. Ветер бил низенькую калитку об ограду, очерчивающую нашу землю. Мою землю, ведь больше никого не осталось… Сероватыми — от пыли — стеклами на меня глядел заброшенный дом. Он выглядел рассерженным, угрюмым из-за темного, естественного цвета досок, из-за блеклого металла крыши и навеса над крыльцом. Стеклянное окошко коричневой двери перечеркивали тонкие чугунные завитки, сейчас больше похожие на выжидающих приближения жертвы змей: едва подойдешь — прыгнут в лицо, обхватят кольцами голову, и та взорвется, как арбуз, не выдержав давления металла. Но как бы мне и дальше хотелось игнорировать этот прóклятый дом, когда-то бывший для меня родным и любимым, я должен был здесь оказаться… Постоянно избегать боли невозможно…       На негнущихся ногах, каменеющих, ноющих, я подошел к крыльцу, задрал на секунду голову: дом глядел на меня исподлобья, колосс, способный — желающий — за предательство убить на месте. Но все же я поднялся по хлипким ступеням, коснулся ладонью круглой ледяной дверной ручки. Повернул ее. Щелк.       Дверь распахивалась медленно, туго, со скрипом, и блеклый свет с пустынной улицы проливался на засыпанный пылью, будто пеплом, деревянный крашенный пол. Из глубины на меня смотрела пустотой между рейками перил лестница на второй этаж.       Судорожно сглотнув, я перешагнул через порог. Точно открытый космос, дом тотчас заглушил все природные шумы с безлюдной улицы, погрузил мою голову в такую давящую тишину, что кровь загудела в ушах, в глазах полопались мелкие сосуды. Единственное, что я слышал, — это взволнованный, сбивчивый стук своего сердца. Но вскоре его разбавило шуршание чего-то тяжелого, тканевого по пыльному деревянному полу…       Затаив дыхание, я попытался вслепую нащупать на поясе кобуру; глаза хаотично вглядывались в переплетение темных красок — я больше дорисовывал стены и косяки бездверных проходов, чем видел их хоть сколько-нибудь четко. Кобуры не было, как и служебного пистолета. Полы пиджака также исчезли: на мне больше не темнел костюм, подушечки пальцев ощущали лишь тонкую ткань летней футболки — время повернулось вспять: я еще не стал детективом, еще не сбежал из этого места, не только из дома, из города в общем!.. Я еще бессилен и глуп…       — Алан… — вонзился в слух — подобно ржавому гвоздю — хриплый женский шепот…       Справа из-за стены взметнулась и глухо упала на пол ладонь. Пальцы впились в доски, тело, пока для меня невидимое, напряглось и подтянулось, вытирая одеждой путь под собой.       — Алан… — чуть не плача, повторила мать. Я узнал ее по голосу еще до того, как увидел вынырнувшее из-за поворота испуганное лицо. Оно не было в крови, мама выглядела здоровой, если не считать ужаса в расширенных глазах и отсутствие попыток подняться на ноги.       Страх отхлынул волной, я сделал половину шага вперед — к ней, чтобы помочь, чтоб узнать, что случилось, — как вдруг сверху, из непроглядной темноты, нечто большое, не меньше человека, с оглушительным треском веревки, все же выдержавшей его вес, рухнуло прямо передо мной — ударилось об пол нижней своей частью, отскочило вверх и повисло, мерно покачиваясь. Я шарахнулся назад от внезапности, еще не успев ничего рассмотреть! — и лучше б глаза предали меня в ту секунду… Толстая змея-веревка тянулась петлей к переломанной шее. Передо мной удавка раскачивала труп повесившегося отца. Прямоугольные очки чуть сползли на нос — и увеличивали жирных белых червей, поселившихся в его чернеющих глазницах. Из носа и приоткрытого рта сочилась жижа — соки гниющих внутренних органов… С криком, полоснувшим невидимым лезвием по горлу, я упал назад, на порог, попятился, чтоб его пересечь, но насколько я отдалился, настолько и веревка с болтающимся в ней отцом пододвинулась вновь ко мне, теперь уже цепляясь верхним своим концом за нечто под навесом крыльца. Может, ее сжимала высушенная когтистая лапа невиданной, скрытной твари, напитывающейся моими ужасом, болью, отчаянием досыта.       — Алан… — взмолилась мама. Она не сдавалась, постепенно продвигалась к выходу из дома, ползла, не используя ноги вовсе, ничуть ими себе не помогая. Я припал к полу животом, под ботинками висельника протянул матери руку, до которой она еще не могла дотянуться, но просто чтобы знала! — что я здесь, что она не одна, что не брошу!..       На верхней ступени лестницы дернулась бледнеющая, почти светящаяся в полутьме стопа. Следом показалась кисть, пальцы скребли ногтями пол, высекая низкий скрип из древесины. Медленно, но все же быстрее, чем мама, по лестнице спускалось паукообразное нечто: вместо мохнатых конечностей — человеческие руки и ноги, всего по две, как и должно быть, но изогнутые под чудовищным углом, вытянутые, удлиненные. Нагое тело было перевернуто, выкручено, почти переломано: грудь смотрела вверх, в потолочную тьму, позвоночник — вниз, делал спираль, будто рельсы русских горок, при переходе в перекрученную шею. Глаза стеклянно глядели вперед, сквозь меня, словно ничего и не видели, нижняя челюсть каждую секунду щелкала, с животной силой ударяя зубы о зубы: всякий раз меж них оказывался язык, синеватый, раздутый, как у трупа, и зубы с легкостью отсекали от него по куску. Подбородок невообразимой твари был залит ее же смоляной кровью, обильно стекающей на лестницу, выкрашивающей ступени. Длинные распущенные волосы были темны и спутаны, склеены беловатой вязкой дрянью. От шока я задержал дыхание… Я боялся не столько этого существа, сколько признать очевидное: это — моя погасшая Мелани…       Мать вновь подтянулась на руках, и шорох ее одежды по полу заставил застывшие от трупного окоченения глаза Мелани обратиться к материной спине; для этого она двинула всей головой, сферы в глазницах были неподвижны, как у дешевой куклы. Дерганно, угловато, по-паучьи Оно спустилось на пол, угрожающе возвысилось над продолжающей ползти мамой. В одном стремительном рывке тонкие бледные девичьи пальцы вонзились фалангами в материны икры; дом наполнил отчаянный крик боли, вздрогнули стекла!.. К моему глубочайшему ужасу, руки Мелани синхронно двинулись — и подняли к стеклянному лицу две горсти рваного мяса… До острых локтей монстра бежали струйки маминой крови, заляпывали ночную рубашку корчащейся от невыносимой боли женщины, по-прежнему не сдающейся, заливающейся слезами, но продолжающей ползти, несмотря на толстый кровавый шлейф… Неестественно большая пасть плотоядной твари натянула при открытии меловую кожу лица, готовую вот-вот лопнуть. Не сводя с меня фарфоровых глаз, Мелани (или то, что ею притворялось) жадно вкушала вырванную, еще горячую плоть…       Шок разжал невидимый капкан. Я готов был переступить через парализующий страх, двинулся вперед, чтоб схватить маму за руки, выволочь из дома прочь! — пригнулся, дабы проползти под висельником, но в тот же миг веревка с отчетливым треском оборвалась, и тяжеленный гниющий труп рухнул прямо на меня. От удара я приложился лицом об пол, и из губы потекла вязковатая темная кровь. Перевесившийся через мою спину, труп опустил голову к полу: из распахнутого рта бурным потоком хлынула прозрачная жидкость с резким кислым запахом. Лужа растекалась под моим телом, стремилась к лицу, прижатому к доскам, как и весь я. Напитавшаяся ею одежда шипела, на коже разгорался невидимый пожар, тем не менее снимающий тончайшие ее слои один за другим. Кислотная лужа быстро добралась до лица — и я рычаще закричал от боли. Именно она позволила мне совершить рывок от пола, к затвердевающей кислоте на коем потянулись кровавые нити от моих губ и щеки. Блики скользнули по оголенному мясу на лице; ладони оторвались от застывшей кислоты также без внушительных лоскутов кожи. Висельник глухо опрокинулся набок, окончательно меня освободил. По вине собственных криков и передающейся с нейрона на нейрон агонии все это время я не замечал бессильных воплей мамы, у которой Мелани успела содрать мясо уже с костей спины. Мертвая сестра на мгновение оторвалась от трапезы, взглянула на меня с полным пониманием того, что и оголившиеся со стороны ладоней кости пальцев меня не остановят, а потому — с чудовищным хрустом резко свернула нашей матери шею.       — НЕТ!.. — задохнулся я от новой вспышки мучений. Кое-как поднялся, оставив на полу кожу с незащищенных шортами коленей.       Хруст не утих: Мелани крутила голову жертвы то в одну сторону, то в другую, будто головоломку, с которой было не справиться, и вскоре полностью отделила от упавшего грудью на доски тела.       Позади меня раздался булькающий кашель. Я обернулся: висельник короткими рывками вставал — марионетка, чьи нити запутались. Ждать, пока закончит, смысла не было: в этом доме меня больше ничто не держит… Кругом оббежав восстающего отца, я из оставшихся сил, вопреки жутчайшей кровопотери, устремился прочь от семейного гнезда. Я оглянулся, перебегая дорогу: ровно с той же скоростью, что и я, за мной летел труп с переломанной от веревки шеей. Бежать еще быстрее я не мог — это был предел измученного физической и моральной пыткой человека…       Задыхаясь, отплевываясь кровавыми брызгами с губ, я миновал поворот улицы, ведущий к дому пропавшей Люси. По памяти несся к школе, сам не зная почему. Слева жилые дома сменились кустами, за которыми начинался лес. По пути мне не встретилась ни одна живая душа: наивно надеяться, что в школе найдется охранник с пистолетом на поясе, который поможет, разнесет голову парящего за мной мертвеца, что оставил кислотой выжженный след от самого дома. Не сбавляя скорости, я прыгнул в куст цветущего пиона. Ветки исцарапали беззащитную плоть на лице и руках; я со слезным полукриком-полустоном поднялся с травы, побежал, спотыкаясь, вверх по пригорку, глубже в проклятый лес Даркклиф… Труп не отставал. Тряпичной куклой ударялся о стволы деревьев, всякий раз взрывался залпом кислоты! — и растения, коим не посчастливилось попасть под брызги, шипели, дымились, чернели и скукоживались. Пейзаж не менялся, от мелькающих впереди, слева и справа стволов началась резь в глазах. Безопасного места нет, мне не скрыться, не скрыться, не скрыться…       — Алан…       Это был не материн молящий крик. Не потусторонний голос сестры или отца. Мужской, знакомый, но все же пока что чужой. Я отвлекся на него. Оглянувшись, поперхнулся кровью: расстояние между мной и висельником опасно сократилось!.. Не вписался в расстояние между деревьями, чуть не выбил плечо от удара об одно из них и, резко посмотрев перед собой, оказался в темном отделе полицейского участка, мокрый не от крови и трупной кислоты, а от пота; задыхающийся и хрипящий; трясущийся от адреналина. Рой смотрел на меня сердито, но в темных глазах, что поблескивали под нахмуренными бровями, я разглядел злость за необходимость обо мне волноваться. Такой родитель кричит на ребенка, упавшего в лужу, потому что не умеет поддерживать и утешать.       — Ты стонал во сне, почти рыдал, — обеспокоенно произнес Стивенс, и я на автомате вытер запястьем влажные от соли щеки.       — После такого чтива не может быть иначе, — отодвинул я на край стола блокнот исчезнувшей девочки. Это ее сон я увидел, прочтя о нем в дневнике. Хотя своего в моем кошмаре было тоже достаточно… Стоя на пороге родного дома, Люси видела, как ее брат и сестра обгладывают кричащую от боли мать, не смогла найти в себе сил хотя бы просто попробовать ей помочь — и убежала. До школы, а после — в лес, как я. Ее никто не преследовал, ее гнало вперед чувство вины за побеги от ответственности, о которой она, еще ребенок по сути, никогда не просила… Может, она и правда сбежала?.. Может, никто ее не похищал, а теория, в которую я так остервенело вцепился, это демоны моего прошлого и ничего больше?.. Как же сильно я запутался… — …Как же сильно я устал… — позволил я обронить себе вслух самый конец размышлений.       Рой понимающе поджал губы.       — Иди в туалет, умойся. Я приготовлю нам кофе и отвезу тебя домой…       Это слово прозвучало отголоском ночного кошмара, и я болезненно сглотнул. Привкус иллюзорной крови на языке стал ощутимее…       — …Ты остановился в мотеле напротив дайнера с неоновой вывеской? — как ни в чем не бывало закончил фразу Рой. Я только покивал, и он, тихо прикрыв за собой дверь, отправился на офицерский этаж — к кофеварке.       Мне следовало умыться, чтоб потом его не задерживать, но ноги еще болели и тряслись после забега по лесу. «Что же с тобой случилось, Люси?.. — подумал я, осторожно коснувшись блокнота кончиком указательного пальца. — И что же случилось со мной?..»