Горстка тепла

То, что больше всего удивило Скэриэла — какие теплые у него руки. Убийцы действуют не так, чаще это пистолет с глушителем, молниеносный кинжал или яд. Но Готье навалился всем весом и сидел теперь поверх бедер Скэриэла, вдавливая его в жесткую подушку. Лицо в темноте едва разглядеть, но и так очевидно — возмужал и стал чертовски красивым. Золотые прядки просвечивались в холодном сиянии луны. Дышать стало трудно, сказать что-либо — невозможно. В груди жарко запекло, и если бы от его близости… Можно было вывернуться, Скэриэл ловкий, быстрый и сильный, даже в таком незавидном положении у него оставалось преимущество. Но если бы он только начал действовать сразу, а не позволил внезапным чувствам и мыслям ввести его в минутную растерянность… в это время умелые пальцы убийцы уже плотно сомкнулись на его шее, и с каждой секундой сила давления увеличивалась. Скэриэл открыл рот, но сделать вдох уже не мог, он задыхался. Нужно было срочно что-то придумать, умирать вот так позорно от рук убийцы он не собирался. И сделал первое, что пришло на ум. Ладони резво скользнули на бедра Готье и сперва погладили, а затем и откровенно сжали. Помогло — кто бы мог подумать, его до сих пор легко купить вот таким! Но давление вдруг пропало, руки Готье ослабели, холодная решимость на беспристрастном лице уступила чему-то другому. Скэриэл помнил это выражение. Значит, Готье все еще можно смутить. — Только не говори, что до сих пор ни с кем не целовался. Ужасно хотелось откашляться, но угроза еще не исчезла, и Скэриэл не сводил внимательного взгляда с чуть растерянного лица. Как он вообще смог стать убийцей, оставаясь таким… милым? Ладно, милый — не совсем то выражение. Лицо теперь более решительное и глаза, стоило ему чуть повернуть голову, заблестели во всей своей красе. В них не было такого льдистого огня раньше. Готье изменился. Да уже тот факт, что он сидел на его бедрах и намеревался убить, это доказывали. — Это была попытка меня отвлечь? Очень грязно. — Нет, Готи, я правда рад тебя видеть. Ты же сидишь на мне. Сам не чувствуешь, что ли? Это было изощренное удовольствие — прощупывать, что осталось прежним, а что изменилось. От прежнего Готье Хитклиффа был явно этот забавный румянец на щеках. Он отлично контрастировал с холодом и твердостью взгляда. Раньше Готье так не смотрел. Раньше для того не было причины. И он стал предусмотрительным. В ладони его появилось наконец оружие, и острый холодок у горла не позволял творить вольности. — Тебе стоило бы быть более осторожным с теми, кому переходишь дорогу, — прозвучало почти скорбное, но при том спокойное. — И кто из них меня заказал? Молчание. — Ты можешь уже сказать. Твоими усилиями я уже почти мертвец, а что могут разболтать мертвецы? Так разве не заслужил я напоследок узнать? — Нет. Что-то внутри неприятно натягивалось. Скэриэл пытался вспомнить все, что было известно о Готье после того, как пришлось его оставить. Память подкидывала сухие факты, а главное, тот, что он пропал надолго. Сколько ему сейчас? Двадцать? Его очень быстро обучили. Но они никогда ничего не испытывали друг к другу. Это были очень простые отношения жертвы и манипулятора. И вот теперь жертвой сделался сам Скэриэл. Разве все не так? — Ты заслужил другое, — тихо проговорил Готье. Глаза Скэриэла широко распахнулись, когда его бывший друг опустил голову. Кто бы мог подумать, что ему хватит смелости, да что там, что он вообще решится. Но его губы легко накрыли рот Скэриэла, мягко, осторожно. Давняя робость осела теплым дыханием на коже, неуверенные робкие движения выдавали все-таки отсутствие опыта. Скэриэл опустил веки и позволял себя целовать. Любопытно. Тело было напряжено, пальцы уже сомкнулись на руке, что держала у горла нож. Но Готье ее не убирал. — Ты не сделаешь этого, Готи, — мягко проговорил Скэриэл, когда Готье отстранился. Румянец на щеках и влажные после поцелуя губы очень плохо сочетались с бесчувственной решимостью во взгляде. От прошлого милого паренька с холеным личиком осталось все же так мало. — Перед концом все средства хороши, да? — мягкие губы тронула легкая улыбка. И все прекратилось. Нож был убран, Готье отстранился. Он все так же сидел на его бедрах, но уже не склонялся к лицу. Лезвие блеснуло в лунном свете и исчезло в чехле на запястье. — Нет, — неожиданно серьезно отозвался Скэриэл, не отводя от него восхищенного взгляда, — ты этого не сделаешь. — Зато ты сделал бы? — Тоже нет. Ни тогда, ни сейчас. Ты же сам это знаешь. — Именно поэтому я здесь, — Готье беззвучно вздохнул, — я должен был убедиться, что не совершаю ошибку. — Что бы ты ни совершал, ты останешься хорошим мальчиком, да? Может быть, жестоким и холодным, совсем не тем Готи, но все равно хорошим. — Заткнись уже. — Угу. Теперь ты научился меня затыкать. Готье закатил глаза и отсел наконец от него. Повисла напряженная тишина. Им нельзя было молчать, не сейчас, не после случившегося. Каждая секунда тишины увеличивала пропасть между ними. Скэриэл вздохнул и наконец сел на кровати. Двигался он осторожно, неторопливо, словно рядом с ним находилась ядовитая змея, способная в любой момент атаковать. — Нам бы поговорить, — словно бы невзначай бросил он. И обращенные на него холодные глаза загорелись решимостью. — Да.