Not my secret

       Тот, кто по-настоящему любит жизнь, всегда оценит ее простое и естественное великолепие даже в шумном городе, погруженном в свои обыденные заботы. Но лишь приход снежной и морозной зимы может в полной мере раскрыть все прелести этой чудесной поры, раскрывающей пыльному и серому городу свои белоснежные объятия.       Затаив дыхание, Дазай наблюдал волшебное преображение города, постепенно меняющего свой суровый и суетливый облик под пушистыми хлопьями мягко ложащегося на дома и дороги снега. Белые тротуары, оледеневшие витрины магазинов, покрытые снегом деревья и клумбы — эта картина радует глаз своей необычайной и непривычной для многолюдного города умиротворенностью. И даже вечно спешащие автомобили и пешеходы замедляют свой бег, словно забыв о своих срочных делах и заботах, целиком отдавшись этой зимней морозной гармонии.       Замерзшими руками Чуя аккуратно сменял плёнку на своей мыльнице. В последнее время он, казалось, был помешан на своих фотоаппаратах. Каждую неделю ездил на блошиный рынок, чтобы посмотреть вдруг камеру или объектив новый завезли? Вечно покупал себе самые разные плёнки, а потом часами рассказывал про каждую из них. Больше всего Чуе нравилось фотографировать людей. Но не когда они позируют в камеру, зная, что их вот-вот запечатлят, а когда приходится ловить интересные действия. Накахара фотографировал бездомных, детей, влюблённые пары, студентов в парке… Всё, что казалось ему достаточно живым. Иногда, правда, приходилось и побегать от тех, кто услышал щелчок камеры и был категорически против. Но эти фотографии были особо ценны и имели свою историю.       — И всё-таки это невероятный город, — Осаму только что стал сфотографированной жертвой Накахары. — Куникида никогда не ходит со мной дальше общежития или университета, так что я рад выйти на прогулку с кем-то вроде тебя, Чуя. Хорошо, что ты наконец приехал.       Накахара улыбнулся, наведя объектив на ребёнка, играющего с собакой.       — Мне тоже повезло, что ты здесь есть. Знаешь меня лучше всех, так что можно быть откровенным. Ты не в курсе только одной вещи, но когда я тебе об этом скажу, — щелчок камеры, — мы, наверное, перестанем разговаривать.       Дазай сглотнул. Он промолчал, делая вид, что и вовсе не догадывается о чём Накахара говорит. Либо Чуя настолько недооценивает Осаму, либо действительно наивный ребёнок. Если бы он только знал как сильно Дазай не хочет услышать признание напрямую… Сейчас он мог только делать вид, что умственно отсталый, но что потом? Накахара прав, что они, вероятно, перестанут общаться. И Дазай останется совсем один. Без друзей в Японии, без друзей в Вене. Были ли для него так важны друзья? Не то, чтобы сильно. Дазай по натуре был скорее одиночкой и от других людей не зависел, но… Он знал, что изменится, если вокруг него не будет людей, которым можно довериться.       — Кстати, ты видел что Акутагава выложил в канал в телеграме? — Накахара выключил камеру и оглянулся.       — Нет, — Осаму опустил голову, — мне тяжело читать что он пишет. Депрессивная фаза, как правило, заканчивается годам к семнадцати, но этот парень всё никак не может перерасти её.       — Вы ведь хорошо общались в последнее время в школе?       — Да, я хотел помочь ему, потому что… Когда-то был такой же, — Дазай стал рассматривать свои пыльные ботинки, — но нельзя помочь утопающему, если он хочет утонуть. Понимаешь о чём я?       Чуя кивнул.       — Я жалею об одной вещи, — Осаму достал сигареты из кармана, — перед отъездом в октябре я собирался поговорить с Аку и действительно попытаться помочь. Взять за руку и отвести к врачу, даже оплатить лечение. Но так и не смог… И мне всё ещё стыдно за то, что уехал не попрощавшись.       — Разве вы не виделись в эти дни, когда ты приехал домой? — Чуя достал зажигалку, зная наперёд, что у Осаму её, как обычно, нет.       Дазай нахмуренно посмотрел на Чую:       — Когда я приехал, единственный, кто пожелал меня увидеть, это был Одасаку. И то, возможно это потому что-то я сам пришёл к нему в дом.       — Но ты ведь не сказал Акутагаве, что приехал? Он бы точно не отказался от встречи с тобой.       — Повторюсь, что я не могу ему помочь. Я был таким же и вытянул себя из этого дерьма сам. И он должен сделать это сам, — Осаму закурил.       — Он не ты, — вздохнул Чуя, — ему нужна помощь. Не все такие пиздатые как Дазай Осаму, что могут сами вылечить свои проблемы с головой.       — Тогда ты и напиши ему, — Дазай пнул камень, — раз такой у нас умный.       — Сам знаешь, что он меня не услышит. Ты для него важен и твои слова имеют вес.       — Я не записывался в отцы депрессивному школьнику, — Осаму раздраженно фыркнул и направился в сторону общежития.       Как бы он не злился на себя за то, что не помог Акутагаве, Дазай не собирался что-то менять. Худшее, что он мог сделать — пожалеть Рюноске. Приятно, когда тебя жалеют, когда делают поблажки и заботятся. Но именно это не даёт человеку выздороветь. Когда ты в детстве подхватываешь простуду, то остаёшься дома и не идёшь в школу. Мама приносит в постель чай, с утра до вечера играют мультики — настоящий рай для восьмилетнего ребёнка. И разве захочет ребёнок поскорее выздороветь, если в школе его снова ждут уроки, травля и проблемы? Нет.       Дазай открыл входную дверь и уже на пороге заметил знакомое лицо.       — Пришли, два гея? — скрестив руки на груди, Гоголь осмотрел парней с ног до головы.       — Меня парни не…       — Эту хуйню я уже слышал, — перебил его Гоголь, — впрочем, мне до вас нет дела. Куникида вас искал, он сейчас на террасе на четвёртом этаже.       Переглянувшись, Дазай и Чуя поднялись на лифте на верх. На северной стороне располагалась длинная терраса, где летом часто засиживались студенты. Зимой же туда приходили, как правило, лишь для того, чтобы покурить. Парней уже ждали Доппо и Йосано. Они бруно что-то обсуждали и резко замолчали, когда Дазай с характерной ему вопросительно интонацией поздоровался.       — Чуя, ты, чёртов ублюдок, — Куникида крепко сжал руки в кулаки и встал с лавочки, — какого хрена ты раскрываешь свой рот там, где тебя не просили?       — Ты о чём? — Накахара нахмурил брови.       — Ты не знаешь? А кто растрепал всем про нас с Йосано? Про то что мы «трахаемся», только никак не можем начать встречаться? — Доппо агрессивно жестикулировал, не сводя глаз с Чуи.       — Признаю, был промах с моей стороны и я сказал лишнего, но, как ты выразился, про «трахаюсь» не было ни слова, — Накахара прижал руку к груди.       — Почему я тогда слышу это от Гоголя? — вступила Акико.       — Да ладно, вы что, первый день Гоголя знаете? — Осаму попытался немного успокоить ребят.       — А ты не радуйся, — Куникида сжал губы, — теперь все знают, что ты у нас гей.       — Боитесь, что начну приставать? — Осаму улыбнулся и поднял согнутые в локтях руки, — обещаю, что ни одна задница не пострадает. И кстати, — он приложил пальцы к подбородку и свёл брови, — чем так страшно то, что все знаю про вас с Акико? Неприятно, конечно, но что-то ты на Чую через чур сильно злишься.       — Потому что я замужем, — Йосано показала правую руку, на безымянном пальце которого было кольцо.       — Ну так мы ему не скажем, — сдерживая удивление, Дазай потянулся к карману, чтобы достать сигарету.       — Он уже, вероятно, знает, потому что Достоевский работает на моего мужа, — Акико сменила тон голоса на более спокойный, словно уже просто смирилась с произошедшим, — Федя не из тех людей, которые будут молчать. Возможно он выдвинет какие-то свои условия и будет играть мной, как маленькой куклой, используя эту информацию как манипуляцию. Куникида тоже у него на крючке. Я уверена, что мой муж не побоится прикончить его. Ты просто разрушил наши жизни, Чуя, лишь потому что не умеешь держать язык за зубами. Что тебе вообще можно доверить?       Глянув вслед, Акико зашла внутрь, аккуратно закрыв за ними с Доппо дверь. Дазай, переваривая полученную информацию, наконец-то достал сигареты, а из другого кармана зажигалку. Он смотрел куда-то вдаль и покачивал головой, словно напевал песню. Пока Дазай курил, они с Чуей сидели в полной тишине, слушая лишь шум улицы.       Дазай не знал, что Йосано замужем и что пару несчастных слов могли бы действительно разрушить её жизнь. Он бы не доверил Чуе тогда общаться с Куникидой… Осаму знал, что Накахара не самый надёжный человек в плане секретов и, быть может, дело просто в его наивности и неумении врать. Но могло ли это оправдать Чую? Вряд ли. Ещё в школе Дазай несколько раз был подвержен дружелюбным колкостям, когда Чуя по секрету рассказывал об Осаму чуть больше, чем следовало. И сейчас, наверное, Дазай в течении какого-то периода времени будет слушать насмешки о своей ориентации. Но его это не так сильно беспокоило, как проблема Куникиды и Йосано. Осаму знал Фукучи и Акико не преувеличила, когда сказала, что её муж не побоится и руки замарать. Дазай наконец-то понял мотивы Достоевского и с уверенность мог сказать, что он ещё ничего не рассказал своему начальству, но это лишь дело времени и зависело от того, как долго Акико и Доппо будут потакать Фёдору. И всё это из-за Чуи. И из-за Осаму, который решил, что ему можно доверить что-то.       Осаму потушил сигарету, поднялся с лавочки, обтряхнул свой плащ и направился в сторону двери.       — Подожди, — Чуя поднялся за ним, — я не хотел этого!       — Это не моя проблема, что ты не умеешь держать язык за зубами, — Дазай остановился, но продолжал стоять спиной.       — Ты уйдёшь?       — Да, — в отличии от Накахары, Осаму видел его отражение в стеклянной двери, — пока, Чуя.       — Подожди, — рыжий застыл. Его глаза были широко раскрыты, а сам он едва сдерживался от того, чтобы заплакать, — прости меня. Я думаю, мы сможем разрулить эту ситуацию.       — Может и сможем. Но ты так и останешься крысой, какой был в школе, — Осаму двинулся к двери.       — Я люблю тебя! — выпалил Чуя, хватаясь за последнюю надежду.       — Не лучшее время, чтобы сказать это, — Дазай ушёл с террасы, так и не обернувшись.