Not my secret

      Время продолжало идти своим быстрым, размашистым шагом. Дазай же погряз в своей рутине, ненависти и полной апатии. В последнее время он и всё реже стал отвечать Одасаку, не говоря уже о том, что писать первым. Ода был последней ниточкой, связывающей Осаму с жизнью, и эту нитку Дазай отпустил сам. Он вернулся к старому себе и не заслуживал абсолютно ничего хорошего. По крайней мере, так считал сам Осаму.       Он жил на автопилоте. Не задумываясь умывался с утра, не задумываясь выбирал одежду и не задумываясь ел что-нибудь, когда желудок начинало сводить от голода. Ему даже не хотелось курить сигареты, когда они заканчивались, а сил на поход в ларёк уже не было. Так Дазай и продолжать существовать в своей маленькой комнатушке. Если бы кто-то спросил его чем он весь день занимался, то это бы действительно поставило Осаму в ступор. Ничем? Кажется, что абсолютно ничем, кроме как борьбой с желанием покончить с этим всем прямо сейчас.       В течении этого времени Осаму встретил Чую всего пару раз у входа в общежитие и он, судя по всему, снова помирился с Достоевским и Гоголем. Как же это было отвратительно самому Дазаю. Куникида с Йосано тоже, кажется, успокоились и их отношения с Накахарой становились всё глаже. Один лишь Осаму не мог или же не хотел его простить. Почему? Потому что рассказал, что Дазай гей? Это не повлекло за собой ровным счётом никаких последствий благодаря тому, что Осаму практически не выходил в общество. Вероятнее всего, все уже давно и забыли об этом. Из-за того, что по ошибке рассказал о Доппо и Акико? Все совершают ошибки, к тому же Дазай быстро разобрался с последствиями. Потому что признался в любви? Разве можно судить за чувства?       Иногда, рассматривая школьные фотографии, Дазай вспоминал скольких девушек и даже парней ему приходилось отшивать в подростковом возрасте. Он не был красивым спортсменом или импозантным джентельменом, но всё равно вызывал интерес. Отказывая в первые разы, даже ещё не осознавая свою ориентацию, Дазай чувствовал себя ужасно. Но ведь он не может заставить себя полюбить? Верно? А любил ли он вообще хотя бы когда-то?       Осаму нахмурился. Были разные люди, которые вызывали у него странные чувства. То, что называют бабочками в животе, лёгкую нервозность, неловкость и желание проводить вместе сутки напролёт. Это было всего лишь детской симпатией, но сейчас бы Осаму отдал всё на свете, лишь бы снова испытать это. Выходит, Дазай никогда и не влюблялся по-настоящему? Тогда Чуя был прав, в том, что Осаму ничего не чувствует? Он знал?       Приняв факт, что Дазай никогда не любил, он резко поднялся с кровати, словно какая-то невидимая сила потянула его. Дазай тепло оделся, намотал шарф и, взяв только сигареты и телефон, вышел на улицу. Что-то внутри него сломалось, оборвалось. Он медленно шёл вдоль улицы, держа руки в карманах и уткнувшись носом в длинный клетчатый шарф. Осаму хмурился. Жуткое чувство тревожило его, а за плечами будто увязалось чувство вины. Интуиция Дазая всегда хорошо работала, но парень не мог понять что происходит с его чувствами. Он каждые несколько минут проверял телефон, словно ждал какого-то сообщения, только сам не знал какого.       Когда в кармане смартфон коротко завибрировал, Осаму снова достал его, едва не выронив. Уведомление из дурацкой игры? Чёрт. Дазай давно ждал её обновления, но так и не успел опробовать новую версию. Решив, что улица — это лучшее место для игр, Осаму нажал на иконку. И только когда приложение не открылось, Дазай понял, что всё это время его интернет был выключен. Вот почему он не смог получить сообщения вовремя. Сейчас было слишком поздно. Он получил их два — от Акутагавы и Одасаку, но содержание было примерно одинаковое.       Сегодня, 11 марта, Рюноске Акутагава покончил жизнь самоубийсвтом.       Не веря своим глазам, Осаму читал посмертное сообщение своего… Друга? Дазай перечитывал несколько раз, строчку за строчкой, не улавливая до конца весь смысл. Его глаза намокли, из-за чего читать становилось ещё труднее. Осаму сжал губы в тонкую ниточку, заблокировал свой экран, поднял голову и посмотрел перед собой. Акутагава действительно умер, оставив после себя только несколько фотографий и одно огромное сообщение, что было настолько личным, что Осаму больше никогда не даст никому свой телефон.       Мобильный снова завибрировал и Дазай как на автомате ответил на звонок. Он приложил к уху телефон, из него донёсся всё такой же спокойный, но на этот раз немного обеспокоенный голос Сакуноске.       — Дазай? Где ты? — Оде пришлось несколько раз спросить, пока Осаму не выдавил из себя хотя бы слово.       — На улице.       — Ты в порядке? Ты не ответил ничего на моё сообщение.       Осаму промолчал. Он не знал, в порядке ли он.       — Не вини себя. Это не наша вина, это его выбор. Насчёт похорон ещё ничего не известно, ты же понимаешь, это стало сегодня для всех шоком. Но ты сможешь попрощаться.       — Что? — Дазай ничего не услышал, хотя динамик отлично работал.       — Я говорю, что потом сообщу тебе дату похорон, чтоб ты приехал, — медленнее и отчётливее произнёс Одасаку.       — Нет, я… я не могу не винить себя, — Осаму замолчал.       Сакуноске продолжал что-то тараторить в трубку, но Дазай уже давно его уже не слушал.

***

Если ты читаешь это, Дазай Осаму, значит у меня всё получилось. Какая банальная и избитая фраза, но, как оказалось, она как никакой другой речевой оборот описала то, с чего я хотел начать. Спасибо тебе, Осаму, за то что провёл со мной какое-то время в школе. Думаю, оно было одним из худших и одним из лучших одновременно. Парадокс. Мне жаль, что мы так и не увиделись с тобой после того, как ты окончил школу. Я знал, что докучаю тебе своей печалью и что, смотря на меня, ты вспоминаешь о себе прошлом. Вернее, о себе настоящем, Дазай. Ты можешь сколько угодно заполнять пустоту внутри себя общением с другими людьми, алкоголем и сигаретами, но когда лишишься хотя бы чего-то, ты вернёшься к тому, кем ты являешься на самом деле. Ты тот ученик средней школы, который перематывает своё тело бинтами, носит пыльный чёрный пиджак и вечно недоволен. И ты можешь обманывать всех вокруг, включая себя, что изменился. Но я знал, что моя депрессия напоминает тебе о твоей. Поэтому ты избегал меня. Но я тебя не сужу, Дазай. И не вини себя в моей смерти, а тем более не пытайся повторить мой слабый поступок. У тебя, всё-таки, отлично получается носить эту маску. И я хочу верить в то, что всё это время ошибался, и твоя дурацкая маска давным-давно стала твоим лицом. Поэтому… я просто хотел сказать высказать тебе всё, что я обдумывал несколько лет. Не теряй своих друзей, Дазай, они держат тебя на плаву. Спасибо тебе, хотя я и сам не могу понять за что благодарен. И прощай. Встретимся в следующей жизни, когда оба будем счастливы. Твой жалкий школьный знакомый Рю.       Перечитывая сообщение раз за разом, Дазай наконец смог уснуть. Ему снился замечательный сон, где он сидел на зелёной траве, собирая венок из одуванчиков. Он широко улыбнулся, когда в нескольких метрах увидел ребёнка. Малыш был в коротких шортах, рубашке, беленьком галстуке и в таких же белоснежных носках. Его чёрные как смоль волосы привлекали особое внимание, а белые покрашенные концы на двух прядях немного нелепо выглядели на ребёнке. Мальчик, завидев Дазая, подбежал к нему с опущенной головой. Он как-то стеснительно остановился перед ним и стал мять край рубашки. Осаму широко развёл руки, ласково улыбнулся и маленький Акутагава крепко-крепко обнял его. Дазай попытался погладить мальчика по голове, но ничего не почувствовал своей рукой. Когда он открыл глаза и взглянул на Акутагава, его уже не было. Осаму нахмурился и взглянул на руки. Его ладони были в крови. Рубашка, где её касался Рюноске, тоже пропиталась кровью. Дазай рванул к речке. Он судорожно мыл руки, пытаясь смыть алую жидкость с них. Но кровь никуда не уходила.       — Чёрт, какого хрена? Почему кровь не смывается?       Осаму зашёл в реку по пояс, продолжая мыть руки и свою одежду. Он заходил всё глубже и глубже. В нос ударила холодная вода, а Осаму продолжала шагать, смывая пятна. Ему хотелось вздохнуть. Воздух был на исходе и рефлексы взяли своё. Глоток воды вместо вздоха. Грудь неприятно обжигало, а лёгкие быстро заполнялись пресной водой.       Проснувшись в холодном поту, Осаму сел на кровать и вздохнул полной грудью. Быстро вспомнив свой сон, он тут же взглянул на руки. Чистые.       «Вот же ж дерьмо», — с такой мыслью Осаму поднялся с кровати, чтобы умыться. Он долго мыл руки и обмывал лицо холодной водой. Бедный, бедный мальчишка Рю. Он всегда казался угрюмым, а его глаза стеклянно-ледяными. Он страдал, ненавидел себя, окружающих и жизнь, ему было больно. Почему? А почему ему должно быть не больно? Депрессии не нужен особый повод, чтобы явиться в дом. Она без приглашения и стука заявляется. Сначала робко садится в углу твоего мирка и лишь изредка что-то говорит. Её голос только отголосками отображается на твоём состоянии, но со временем она подходит всё ближе и ближе, а потом без спросу падает сверху и придавливает ко дну. И даже когда тебе кажется, что хуже некуда, депрессия своим весом придавливает ещё ниже, чем дно. И Дазай считал, что только сам пострадавший может найти в себе силы и подняться наверх, выгнав незваную гостью. Но не всем хватает сил. Таким, как Акутагаве, нужна была всего лишь чья-то рука, которая хотя бы немного потянет назойливую болезнь за волосы, и тогда бы Рю справился. Тогда бы он… жил.       Дазай тоже ошибался, когда говорил, что когда-то выбрался из этого состояния сам. Осаму даже не замечал того, как все его друзья незаметно прокрадывались к яме, глубоко в которой он находился. Может они и не обсуждали с ним его ментальное состояние и не пытались быть психологами, но только своим вниманием и дружбой они вытянули Дазая наверх. И он продолжал сидеть в своей комнате, в углу которой боязливо таилась депрессия. А теперь он снова остался один, не в состоянии бороться за своё счастье.       Дазай взглянул в зеркало. Бледное лицо, тёмные круги под глазами и впалые скулы не казались привлекательными. Его сальные волосы неопрятно спадали на лицо, зубы были неприятного желтого цвета, словно он курил по две пачки lucky strike каждый день. Интересно, как выглядет Акутагава в последние минуты своей жизни.       — Хватит! — выкрикнул Осаму, ударив кулаком по раковине.       Он гнал эти мысли как можно дальше. Хочет ли он закончить как малыш Рю? Дазай задумался. Он представил, как завязывает петлю на своей шее, стоит на табуретке и в последний раз смотрит на магазин, который видно из его окна. Или как он, стоя на крыше высотки, осматривает шикарные виды и провожает закатное солнце, мысленно прощаясь с ним. Затем он шагает, летит вниз и… Жалеет? Жалеет о том, что так и не попробовал кебаб, ни разу не сыграл на саксофоне и не извинился перед Чуей. И если бы это действительно произошло, даже смертью он не искупил бы своей вины.