Eiyū drive, 13

***

      Трель дверного звонка, будто сквозь толщу воды, проникала в затуманенное сознание: кто-то настойчиво хотел добудиться до жертвы зеленого змия.       Кое-как скатившись с кровати, Райнер с трудом распутал ноги из простыни и, будто спринтер на низком старте, поспешил к двери. У бедняги было устойчивое ощущение, что незадачливый утренний визитер пытался отыграть звонком похоронный марш аккурат для его трещащей черепной коробки. По пути он неряшливо пытался закутаться в простынь и на грани сознания раздумывал о возможной личности побудчика, в глубине души догадываясь о том, кто это. Широким жестом он распахнул дверь и подтвердил свои подозрения: в проеме, сияя ехидно прищуренными глазами, стояла Микаса.       В который раз он поразился, насколько тонко замаскированы ее эмоции: по надменно поднятым бровям, едва заметно искривившемуся уголку губ и выражению смертельной скуки на лице вряд ли кто-либо понял, что Аккерман прямо-таки распирает мрачное веселье. Но Райнер уже поднаторел в распознавании малейших оттенков ее мимики и сейчас, увидев плескающиеся смешинки в глазах, понял: перед ним стояла доселе незнакомая ему ехидная версия его соседки.       Злорадное торжество мигом сползло с ее лица, стоило лишь узреть массивную фигуру соседа, одетого только в солнечный свет, трусы и простыню. Округлившиеся в немом шоке глаза начали медленное путешествие по открывшемуся виду: сперва, будто оценивающе, прошлись по заспанному лицу и беспорядку на голове, затем по груди, бурно вздымавшейся от забега до двери, и медленно, будто лаская, миновали рельефы его живота. Лишь незначительный подъем бровей дал Брауну понять, что его утренняя эрекция под серыми боксерами не осталась незамеченной, но девушка не позволила ему насладиться своим замешательством. Обсидиановые глаза двинулись ниже — по мощным бедрам, волоски на которых золотились ореолом в утренних лучах, и завершили свое путешествие на босых ногах, скромно почесывающих одна другую.       Секунд десять Аккерман пыталась вернуть себе дар речи, но в итоге взяла себя в руки, поправила пакет под мышкой и нарочито деловито поинтересовалась:       — Ты всех в трусах встречаешь? — и без приглашения переступила порог.       Райнера хватило только на невнятное кряхтение в ответ. Он стоял, дезориентированный, и пытался закутаться в простыню, которой увы было мало, чтобы скрыть его внушительные объемы полностью. Натянув один уголок на плечи, а другой обернув вокруг бедер на манер тоги, он прищурился в сторону соседки. Та как раз стояла с солнечной стороны, послав вспышку боли к его глазам — от яркого света, конечно же, а не от болезненных воспоминаний, тревожно закопошившихся в его мозгу.       Не дождавшись ответа, Микаса возвела глаза к потолку и двинулась в сторону кухни, вынудив хозяина квартиры молчаливо последовать за ней. Едва тот переступил порог, как на него была совершена шумовая атака: смачный шлепок пакета о столешницу гвоздем вбился аккурат где-то в глубине его мозга. Поморщившись, он взглянул на свою соседку, и по довольной пакостной улыбке понял, что сейчас ему устроят казнь египетскую.       — Садись, — угрожающе оскалилась она, указав на высокий стул перед кухонным островом. Райнер, будто провинившийся школьник, послушался, неловко поправляя свое скудное одеяние и бросая осторожные взгляды исподлобья.       Под молчаливый аккомпанемент его тревожного сопения Аккерман принялась готовить ему омлет. То, как она пыталась греметь любым предметом, оказывавшимся в ее руках — будь то сковорода или банки со специями, щедро добавляемые в его «завтрак», с каждой секундой вселяло в него предчувствие неминуемой кары — либо гастрономической, либо моральной.       Свалив страшно выглядящую и пахнущую груду яиц на тарелку перед его носом, соседка улыбнулась и припечатала его приказным «Ешь».       Бывший воин безропотно взялся за вилку и с видом погорельца-великомученика принялся поглощать эту убийственную яичную гору. Первые мгновения он молча и терпеливо ел, не подавая признаков подкатывающей к горлу тошноты, но это было ровно до того момента, как Микаса начала говорить.       — Вчера кто-то выражал сомнения, — туманно начала она, — что я не рискну просветить тебя о твоем вопиющем поведении, однако я чувствую своим долгом развеять их, — едва услышав начало фразы, Райнер почувствовал дурноту: омлет осел в его желудке горящим бетонным монолитом, сердце начало колотиться где-то в горле, весь он обратился в слух и напрягся.       — Я помню, — сделав театральную паузу, продолжила Микаса, — что ты как-то предупреждал, что в пьяном состоянии становишься немного «кокетливым», — издевательская интонация последнего слова, которое она, явно смакуя, выделила среди прочих, намекала что «кокетливость» была слишком мягким словом, чтобы описать его ночные приключения. — Но ты явно преуменьшил масштаб проблемы, Райнер, — Аккерман завершила свою фразу лисьей улыбкой и грохотом стакана с водой, любезно поставленным рядом с его тарелкой.       Райнер разрывался между восхищением от знакомой заносчивой Микасы и попыткой сдержать рвущийся обратно «завтрак». Подобное ощущение он часто испытывал, когда, будучи ребенком, пробегал пять километров вокруг полигона, а затем трясущимися руками пытался собрать винтовку, что естественно заканчивалось неудом и суровым осуждающим взглядом командира Магата.       Блондин нервно потер глаза, экстренно пытаясь найти выход из сложившейся ситуации, но по закону подлости красноречие помахало ему белым флагом и с позором дезертировало. Когда Микаса начала свою обличающую речь, в красках расписывая его пьяные подвиги, румянец с кончиков его ушей плавно перетек сперва на щеки, затем на шею, а к концу отповеди Браун напоминал посетителя сауны — такой же красный и пыхтящий. Он чувствовал, как ему нестерпимо жарко, и подозревал, что сейчас на нем можно беспрепятственно жарить яичницу — так стыдно бывшему воину не было никогда в жизни.       — Что ж, — выдохнул он, явно собираясь с духом, однако голос был тверд, как и его намерения. — В таком случае, после всего, что я натворил, я, как порядочный человек, просто обязан на тебе жениться.       Ступор, обрушившийся на Микасу, повис в воздухе немой паузой, а затем вырвался из нее неконтролируемым приступом смеха. Однако смешинки в глазах быстро угасли, едва она увидела прямой взгляд соседа и полное отсутствие юмористической солидарности с ней.       — Что? — ошеломленно выдохнула она.       — Что? — ответил он, напряженно сверля ее взглядом.       — Шутки у тебя, прям как в старые добрые… — девушка попыталась вытащить ситуацию из неловкого молчания, но Браун разрушил все отходные пути лишь одной фразой:       — Я не шутил.       — Райнер, — неловко улыбнулась она, будто объясняя что-то маленькому ребенку, однако слова ее будто бы застревали на подходе к горлу. — Я имею ввиду, что не настолько сильно злюсь, как тебе могло показаться. И совсем не обязательно идти на столь радикальные меры, — уверила его азиатка. Она всерьез забеспокоилась, что ненароком повредила соседу рассудок столь красочным описанием его ночных подвигов.       — Нет, я все понимаю, — торопливо кивнул головой Браун, но глаза его засверкали таким энтузиазмом, будто бы он удивился, как эта идея не пришла ему в голову раньше. — Просто сама подумай, — он смущенно почесал затылок, и от движения его хилая тога вновь развалилась. Он небрежно поправил ее и решил зайти издалека: — Мы вроде… Неплохо ладим, не так ли?       — Н-наверное… — осторожно ответила Микаса. Райнер будто ожидал такого ответа, и с трудом продолжил выталкивать из себя слова, забывая дышать от волнения.       — И, учитывая, что я вчера вытворял, — он на мгновение спрятал розовеющее лицо в своей большой ладони, сверкнув из укрытия глазами, но затем собрался с мыслями и продолжил: — И раз уж ты не сбежала от меня с визгами, я могу предположить, что мы… наверное… — тут он замялся, будто в его рту скопился десяток определений, которыми можно было назвать «это» между ними, но он скрупулезно устроил им фейс-контроль на пригодность, — Наверное, приятны друг другу?       Вопросительный блеск его глаз пригвоздил Микасу к месту, а столь деликатный подбор эпитетов в очередной раз послал к ее сердцу теплую волну признательности. «Приятны» было таким же слабым определением ее чувств, как «немного кокетливый» по отношению к вчерашним его выкрутасам, но она могла лишь опустить глаза от смущения, надеясь, что красное лицо скажет все вместо слов. Однако Райнер не позволил ей дать заднюю, желая внести ясность в их странную ситуацию:       — Микаса? — очевидно, он ждал хоть какого-то словесного ответа.       — Да, — нервно, но твердо вытолкнула из себя девушка, обжигаясь неуверенным взглядом о золото его глаз. Она прочистила горло и уже тверже пояснила: — Да, наверное… приятны, — чем вызвала робкую улыбку на лице своего соседа, но даже этой малости было достаточно, чтобы у нее появилось желание сбежать из его квартиры.       Похожее чувство она ощущала еще в гетто Либерио, стоя на холме рядом с Эреном в ту злополучную ночь. Внезапно ее будто окатило холодной водой: Что, если бы тогда она не испугалась? Что, если бы она была чуточку смелее и позволила правде прозвучать? Ответ был не нужен — Эрен показал ей этот исход.       Мрачная тень в глазах Микасы заставила Райнера напрячься: он ожидал, что она вот-вот скажет что-то в духе «но это ничего не меняет» или еще какое-нибудь оправдание с холодным выражением на лице. Браун не хотел, чтобы что-то хрупкое, теплое и светлое, едва проросшее между ними, разрушилось, не успев укорениться. Он уже собрался излить поток наспех придуманных аргументов, но был остановлен прямым взглядом ее глаз и фразой, подобной взрыву рядом с ухом: «Пожалуй, ты мне нравишься, Райнер».       Спокойствие, с которым она это сказала, могло бы натолкнуть на размышления кого угодно, но не его. Все полуоттенки ее чувств, незаметных обычным людям, но таких явных для него, он уже успел считать: будь то миг грусти, нервно дрожащие ресницы или упрямо поджатые губы — когда она отыскивала в себе мужество чтобы открыться ему. Упрямый блеск в ее глазах таил в себе тихую мудрость — она действительно не хотела вновь жалеть о несказанном.       Микаса с благодарностью наблюдала за тем, как на его лице проступило облегчение, а затем и смущенная улыбка, которая каждый раз рождала в ее сердце необъяснимую нежность. Сейчас она как никогда ощущала их разницу с Эреном: скажи она такое Йегеру, ее сердце бы просто разорвалось за считанные секунды в ожидании ответа. С Райнером же все было иначе: он наполнял ее уверенностью в том, что любого сказанного ей слова не нужно будет стыдиться, что она всегда может быть честна с ним, что он всегда сможет понять ее. Это было словно падать со скалы, зная, что внизу ожидает пуховая перина, покуда рядом с Эреном внизу всегда зияла тьма. Быть может, там была такая же перина — а быть может, острые колья или бездонный колодец, но эта тьма и неизвестность всегда наполняли ее страхом.       Сейчас, наблюдая за своим соседом, она понимала, что даже если и получит от ворот поворот (в чем глубоко внутри очень сильно сомневалась), то не будет сожалеть о сказанном.       — Полагаю, со своим «приятно» я был весьма скромен, — посмеялся над собой Райнер, будто не веря в происходящее, и позволил своему прежде нерешительному взгляду приклеиться к ее лицу. — Ты тоже мне нравишься, Микаса. Хотя думаю, ты это и так уже поняла, — чем вызвал улыбку на лице девушки — ох уж этот Браун, вот уж кто точно не любит неясностей. Внезапно он прочистил горло и будто бы засуетился:       — Тогда, наверное, стоит начать со свидания? — ответом ему была лишь удивленно поднятая бровь. — Я имею ввиду, лучше начать с малого, хотя если ты хочешь, мы можем пойти и пожениться прямо сейчас…       — Стоп-стоп! — оборвала его Аккерман, не то в его потоке мыслей дело дошло бы до планирования детей. — Думаю, свидание — это хорошая идея, — девушка мягко коснулась его руки, беспокойно теребившей салфетку на столе. Ладошку ее мягко перехватили и оставили на ней церемонный поцелуй с острым привкусом ядерных специй.       Все еще держась за руки, они молча уставились на адскую гору яиц в тарелке — Микаса с сомнением, Райнер — жалобно, душа порыв хихикнуть. Аккерман сжалилась:       — Давай лучше ты сам пожаришь себе яичницу?       Тихо рассмеявшись, Браун согласился.