Комната одиночества

— Деньги. Деньги. Деньги. Деньги. Деньги. Деньги. — Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. — Деньги, я сказал. — Нет, любо-о-о-вь, — слышалось из морга, и не успел патологоанатом опомниться, как Каллист ударил его бумагами по голове, и Довран с неудовольствием посмотрел на своего старшего и довольно скучного брата, по его мнению, который всегда только и утверждал, что миром правят деньги. — Ксо! Миром правили и будут править люди, у которых много денег, и это должно быть очевидно даже мальчикам твоего возраста. Как ты можешь этого не понимать? — уже с нервным тиком он произносил каждое слово, с тяжёлой аурой, давящей на Доврана со всех сторон, обволакивая его тело и разум. — Как миром могут править какие-то бумажки с цифрами, если людьми правит это чудесное чувство, чувство, называемое любовью?! — Любви нет, таки уж быть, открою тебе глаза, есть только холодный расчёт— как-то безразлично сказал Каллист, как будто это факт. — Как, как ты можешь говорить, что любви не существует? А я? — комок в горле, слёзы на глазах, руки и ноги дрожат, — Двуличный, да. Ты двуличный, как и все вы, ненавижу вас!       Они могли спорить бы об этом до бесконечности, ведь на оба их ответа, они могли бы найти каждый по множеству аргументов, но спор перетёк в ругань на друг друга, ведь никто не хотел ничего слышать. — Кто это тут пискнул? Беспросветный тунеядец, который постоянно живет за чужой счёт! — огрызнулся тот. — Ой-ой-ой, как страшно! Подумаешь, напугал козла капустой! — Теперь тебя боятся все гопники в округе. И вообще, раз мы заговорили о животных, ты сам сказал, что ты — козёл! — Конечно, страшно! И деньги на ремонт должен выделять босс! К тому же, чья бы корова мычала — с какой это радости я должен платить свои кровные за то, что меня перевели в эту глушь, где нет даже Интернета?! И вообще, не козёл, а лань — ты меня к своим-то не причисляй. — Попрошу! Я не козёл, а легендарный конь, который привёз Наполеона прямиком к победе под Ватерлоо! — Каллист снова надел фуражку, чтобы выглядеть посолиднее. — Слышь, конь, историю подучи! Под Ватерлоо Наполеона полностью разгромила тяжёлая кавалерия Веллингтона. К тому же, у тебя с Наполеоном и его боевой лошадью общего — только рост! — Довран всегда гордился своим знанием истории, поэтому быстро дал ему отпор.       «Э, чем я хуже простого собеседника?» — недовольно подумал Каллист. — Никому нет до тебя дела, делай — что хочешь и когда хочешь, потому что это твоя жизнь, и больше ни у кого. Они того не стоят, дурак. Вместо того, чтобы проливать слёзы на каких-то крысах, ты бы гордо поднял голову и пошёл вперёд, оставив всё позади. Вы такие жалкие, — сорвалось с языка мужчины, о чём он тут же пожалел.        Довран сжал зубы. За прямой спиной идут многие, но глядят в лицо — никто. И вот снова он чувствует этот горделивый взгляд сверху. Смотрит в его глаза и, чётко выплёвывает каждое слово ему в лицо: «Сделай милость, сдохни», после чего добавляет: — Чем тебе я хуже? — Нет, нет, нет…прошу, не плачь, ты чего… — Каллист глазами начал искать палку или ещё что-то, что сгодилось бы в качестве оружия. Нельзя ему просто так сдаться. Но… Так, всё хорошо, хорошо. Если бы он хотел его убить — то сделал бы это без колебаний, но Каллист всё ещё жив — а значит всё хорошо.       Довран мочал и как-то словно пожал плечами, молча говоря — что ничего не чувствует и в последнее время ему абсолютно всё равно, что с ним делают. — Ты вообще из морга выходишь? — спросил Каллист Доврана. Тот стоял в метре от него с ожесточённым лицом и поставленными на бока кулаками. В какой-то момент Каллист хотел широко и искренне улыбнуться и вот уже был готов рассмеяться, но угрюмое лицо хозяина морга его остановило. — После этого нет, — ответил патологоанатом Каллисту и кивнул на стоящие на столе вазу с розами и бутылку с вином. Тот снова постарался вернуть невозмутимый вид, но опять же вернул улыбку на лицо, что не ускользнуло от взгляда другого. — Их вернули обратно тебе? — спросил Каллист, наконец сумев сдержать улыбку, никак не желающую проходить, хотя понимал, что в данной ситуации, она не очень к месту. — Да, — почти кивок. Порознь от слов, порознь от молчания. Он не поделится ни первым, ни вторым. Не знает, как быть по-иному. Можно множество раз терять или бросать жгучими шипами-словами в лицо, но он отгородился и не воспримет ни приветствия, ни упрёка.       Он может вытянуть из себя, только короткий ответ, без объяснений, без каких-либо подтверждений этому факту и это было вполне достаточно, чтобы собеседник его понял.

***

      Ещё один вечер. Довран начал судорожно искать что-то в своей комнате. Не, ну, человека тут точно не найти… Пошарил в нескольких кабинетах и ничего не нашёл. Лишь пыль, бумаги и доказательства и вещдоки в сейфах.       Никто, конечно, тут не убирает — кое-где грязь по углам, где-то пыль на полках, а кое-где даже можно заметить небольшую паутину. У всех сотрудников здесь ужасный характер: вздорные, спесивые, обалдуи, у которых несмотря на это есть знания и талант, и которые, конечно, с Дорваном не хотят дружить. Но у него есть ключи от всех кабинетов, поэтому он может тайно заглядывать в дела и изучать улики, таким образом он проводит своё время, за что довольно благодарен судьбе, в отличие от всего остального.       Это помещение отдела чем-то напоминало дом Доврана. Он с самого детства восхищался героями книг и просто обожал всё, что связано с играми и книгами. Если оказаться у него дома — то можно почувствовать себя сразу в двух местах: библиотеке и музее культуры игр. Его дом буквально забит разнообразными «плюшками» на данную тему. С подросткового возраста патологоанатом коллекционировал книги и игры, чем и забил впоследствии свой дом. После школы пришёл в органы в поисках приключений и друзей, с которыми сможет когда-нибудь сыграть.        Не найдя ничего, мужчина прошёлся по ещё нескольким кабинетам. Потом перешёл в буфет и начал искать там, пока наконец не извлёк с полки под подоконником рядом со столом куст алоэ. Мужчина поставил горшок на столешницу, с трудом встал и подойдя к своему столу в буфете, взял оттуда витаминки.       Довран сел и посмотрел на него с особой грустью, не веря, что разговаривает с алоэ.       Пустой буфет где и алоэ, его старый друг, который всегда готов выслушать, не обидев ни единым словом, в отличие от людей, что при любом удобном случае попытаются задеть. Возможно потому, что он и не способен? Пф-ф, уж лучше, чем кто-либо на этом свете, знаешь ли. Неповторимо то — чем кормили в младенчестве. Что там, в выражении?       Может он физический не способен? Замолчи. Кого вообще волнует, что он разговаривает с растением по ночам, чтобы убить убивающее одиночество и угнетающее однообразие и скуку. Его отвергла одноклассница, в которую он был влюблена в течение шести месяцев. — Знаешь, цветочек, людям доверять уже нельзя, — начал он с тоской, — Открой на мгновение свой мир, покажи им — из чего ты выделяешься… Вот так и они заберут твоё сердце, вырвут его из твоей груди, ну или — что ещё хуже — они станут жителями твоего мира, твоей души, потихоньку пробираясь всё дальше и дальше. — Не мне ли не знать, мальчик, — про себя усмехнулся алоэ, — не надо мне тут ныть, исчезни. — Вместо того, чтобы быть в объятиях своих любимых людей, слышать от них глупые шутки и попытки поднять настроение, я сижу в полном одиночестве и разговариваю с каким-то алоэ? — от жалкого и беспомощного самого себя, Дорван не выдержал и разрыдался, закрыв лицо и крик руками, это был крик о беспомощности и не понимании, что его довело до этого.       «Если с Богом разговариваете вы — это молитва; если Бог разговаривает с вами — это шизофрения. Если мёртвые разговаривают с вами — вы спиритуалист — если с мёртвыми разговариваете вы — вы шизофреник.»