Проклятые святые.

светлое лико не распутать.

А в декорациях отвесных потолков его имя начертано самыми тонкими линиями чернил с завитками в конце слов и точками. Глазами не увидишь, а сердце каждый штрих знает и помнит. А память по рёбрам стелет полевыми цветами и его смехом. Тот незнакомец посещал Феликса все чаще и теперь эрингиум обрёл свое имя. Хёнджин был высок, душой светел и размазан в этом мире словно масляными красками. Он плутал в лабиринтах заросшего сада, отблеском узнавался в витражах. Феликс приходил на их поле и всегда ждал Хёнджина с трепетом и зажатым крестиком в руках. Его душа наполнялась чем-то неизведанным ранее, это пугало и завораживало одновременно. Феликс бежал от этого чувства и стремглав бросался ему навстречу. Русалочьи песни над полем в час заката провожали уставших пчел домой, сопровождали бабочек в их последнем полете. А по сердцу шёпотом проносился ветер и сеял нечто колючее и терпкое. У Хёнджина нет крестика, но есть ноша на плечах. Смотрит так словно читает псалтирь и эхом отдается в душе Феликса. — Знаешь, иногда я боюсь раствориться в течении реки, когда прохожу мимо, — Феликс лежал на траве и смотрел на голубое небо. — Я шёпот различаю в волнах и у него твой голос. И однажды я его послушаю и сольюсь с водами. И я так этого боюсь. — Почему? Тебя не утянет к русалкам, ты не станешь отражением. Тебя окутает мягкое и спокойное, ты будешь в заботе и умиротворении. Это прекрасное чувство. А Феликс любить боится, он не понимает что это такое. Просто однажды он проснулся и понял, что Хёнджин — река, и он в неё падает, а плавать Феликс не умеет. Ему спокойнее в стенах часовни, в окружении свеч и ладана. Они лежали так, смотря на небо и теряясь в мыслях-бисере. А тот рассыпался, шумел и вот-вот хотел укатиться так далеко, что пропал бы навсегда. У Феликса чуть загорел нос, стали ярче веснушки, а губы теперь искусаны. Хёнджин даже жалеет, что не им оставлены эти маленькие ранки: смотрит и глаз отвести не может, очарован этой светлой душой. — А ты будешь приходить ко мне зимой? Ты сможешь оказаться в моей комнате или в моём зеркале? — Феликс повернул голову и посмотрел на Хёнджина. Тот согласно кивнул. — А когда я буду спать, во сне явишься? Хёнджин снова кивнул. — То есть, ты никогда меня не оставишь, да? — Феликс тяжёло вздохнул и поднялся. Сел, оперевшись на руки, откинул голову и закрыл глаза. — А если я тебя изгоню? — Не получится, я прочно пустил свои корни и выращиваю собственный сад, — Хёнджин повторил за Феликсом, только продолжил не отрываясь смотреть. — Ты же в моей голове, так что я просто представлю, что ты стал цветком. И всё. — Что ты имеешь ввиду? — Хёнджин нахмурился. — Ты слишком... живой. Мне страшно. Я жил так спокойно, а ты словно перевернул всё внутри и устраиваешь свой порядок. Я не знаю, что делать... — Мне тоже страшно, но я не причиню тебе вреда. Феликс замолчал. И в этом молчании было столько ответов, что не требовалось даже произносить это вслух. — Не приходи больше. Феликс встал и направился в сторону часовни; день близился к закату. Хёнджин поднялся и тенью последовал за ним. В молчании они дошли до двери, вошли в помещение и их тут же окружил тёплый свет свечей. Пахло старостью, пылью и прощением. Феликс стоял перед иконой, держа в руках свечку и дрожа своим тонким телом. Слёзы оставляли солёный след на щеках, исчезали где-то в уголках губ. Душа больная и разрозненная, она металась мотыльком во тьме, вбиваясь мягким тельцем и оставляя пыль за собой, натыкаясь на гвозди, на которых ранее висели картины. — Прошу тебя, уходи. Я изгоню тебя из своей головы и души, ты и правда словно проклятье, — шёпот нарушил покой этого места. — Пожалуйста, Феликс, я живой, я из плоти и крови, не падший, — Хёнджин беззвучно сотрясался в рыданиях. — Ты загнал меня в угол, нашептал множество красивых обещаний и поселил в моём сердце тёмные реки, я тону в них. — Это любовь, глупый мальчишка! — крик сорвался и затерялся в сводах маленькой часовни. Хёнджин пытался, правда пытался донести до Феликса, что его любят, не топят, а искренне в верят и носят с собой под сердцем, раскрыв грудную клетку. — Тогда почему мне так больно и радостно? Почему я либо плачу, либо смеюсь? Почему ожидаю твоего прихода и иногда пропускаю службу? — свеча в руке дрожала, Феликс больше не плакал. — Потому что ты ждёшь солнца и луны, ждёшь росы на листьях, ждёшь, когда испекут твои любимые булочки. Потому что ты любишь. И ты любим. В шепоте двух узнавались голоса тысячи, узнавались песнопения и великий плач. Подустав, все замолкло, всё потемнело. А два сердца запылали.