щастья.net

             Наутро Никита не пошёл на пробежку. Хотя и проснулся в полседьмого. Лежал, ворочался, не мог заснуть снова. Пошёл в курилку. Попытался разглядеть с двенадцатого этажа там, далеко, бегущего по уже обледенелой дорожке Тёмыча. Много маленьких людей, но всё не те. Всё не то. Сидел в углу на корточках и смолил три сиги подряд.       В столовку не ходил. «Не видел его, блядь, целый день!»       На следующий день опять ранний подъём, хоть и суббота, и опять бессмысленное жонглирование дымными кольцами в одиночестве.       В воскресенье показалось, что по дорожке бежит Артём. Точно он! Толстовка песочного цвета и меховые наушники… Вот ведь придурок — выходной, а он мучится в такую рань.       В понедельник решил, что перележит сам себя, ни за что не пойдёт наверх… Без пятнадцати — тихий стук в дверь. Никиту аж подорвало, как есть, в трусах, выпрыгнул из-под одеяла, на цыпочках подбежал к двери, тихонько приоткрыл: в коридоре стоит Артём.       — Кончай загоняться, — прошептал он и заглянул Никите за плечо: спит ли «Леший»? — Одевайся, жду тебя внизу. — И больше ни слова не говоря, развернулся и смылся.       Так резво он никогда ещё не собирался. Запутался в штанах и неловко свалился с жалобным «бля» практически под кровать Лёхи.       — Леший, ёпта… Что, опять? — это Лёха продрал глаза и сразу всёк, что происходит.       — Спи!       А перед самым выходом на улицу подумалось: «Я не слишком быстро?»       Но от Тёмыча ни ухмылки, ни победного довольства. Мотнул головой и побежал по дорожке в сторону парка: в ушах, наверняка, мелодичное техно, а вот что в башке?       Короче, новый такт…              Там, в парке, начали разговаривать.       — Для подтягиваний нужно перчатки брать.       — Ты же не зажмотишься и дашь…       — Дам.       — Как рука?       — Норм. Когда у вас последняя игра?       — Завтра.       — А у вас?       — В пятницу.       — Когда ты уезжаешь?       — Десятого.       — А обратно?       — Через три дня.       — Ок…              Во вторник диалог был более содержательным. В среду и вовсе — уже шутили, как будто и не было мягких губ, лозунга «я не пидорас» и утренней одинокой курилки. А в четверг они попеременно сидели на ногах друг у друга, когда подкачивали пресс со скамейки, утяжеляли приседания и боковые, устраиваясь на плечах. Никакой памяти, никаких неловких пауз или пугливых касаний. Всё нормально!              В пятницу Никита и не думал идти на игру «Радиуса» с факультетом безопасности, тем более лабораторку у Вдовина поставили четвёртой парой. Но посреди занятия, когда он уже почти всё посчитал — и крутизну откосов определил, и состав грунта выяснил, — вдруг звонит Лёха. У их группы Вдовин был вчера, поэтому друг наслаждается жизнью в общаге. Просто так поболтать — это не Лёхин стиль, поэтому Леший вышел в коридор, сделав жалобное лицо в адрес сурового препода.       — Ты офонарел? У меня же лаба!       — Прикинь, прикинь, прикинь! — Лёха говорил быстро, как будто давился горячей едой. — Приехал этот… напарник Рыбачка! Сапегин! Говорит, что был на чемпионате, поэтому не отвечал. Что у Рыбачка днюха будет. Что типа я чётко всё сделал, что написал ему. Прикинь, он хочет его забрать!       — Бля…       — Это ж ахуенно!       — Они уже виделись?       — Не! Рыбачка нет. У них же сегодня игра с безопасниками. А Сапегин только приехал и, вот, сразу к нам.       — А сейчас он где?       — Пошёл на игру. У них же в нашем зале? Я его проинструктировал чо-как-куда… Кароч, он его ликвидирует. Кто молодец?       — Бля… Хер он его заберёт…       — Что? — Но Никита уже нажал «отбой». Быстренько, кое-как, определил длину рабочей передвижки экскаватора и сдал работу…       — В схеме ошибка! И где калькуляция трудозатрат по ЕНиР? — грозно выгнул бровь Вдовин.       — Я согласен на медаль! — перефразировал классика Ник, так сам препод называл согласие на жалкую «троечку», в качестве «отлично» у него выступал «орден». И, не дожидаясь нудной отповеди, Никита схватил свои манатки и выбежал из аудитории. До зала ещё дойти надо, это в другом здании, а матч уже должен начаться.       На балконе за игрой смотрели всего трое: две девчонки, непонятно за кого болеющие, и он — волейбольная звязда. Высок, плечист, скуласт. И всё такое правильное, дорогое, наглое: и бронзовая кожа, и фирменный прикид, и тестостероновая ровная небритость, и поза, и прищур… Самец придирчиво наблюдал за Тёмычем, не обращая внимания на хихикающих явно в его сторону девчонок.       Никита понял, что Артём ещё не разглядел своего бывшего напарника на балконе, играл как обычно. Как обычно великолепно. После того как он достал в падении мяч, летевший от блока, Сапегин громко похлопал и даже крикнул что-то вроде «хей». С площадки все повернулись посмотреть на зрителя. И Артём. Лицо его как-то переменилось враз, он сжал губы. Потом он заметил Никиту и ему кивнул.       Игра продолжилась. Можно было бы ожидать, что Артём занервничает, начнёт ошибаться или вовсе уйдёт с площадки. Но ничего такого не произошло. Всё-таки он профи. Заморский гость ещё несколько раз шумно давал о себе знать. А Тёмыч играл всё лучше и лучше, всё злее и злее. Как будто давал мастер-класс. Никита ревниво подумал, что вся эта ретивость ради Андрея Сапегина, чемпиона Европы в U-20.       Как только команды отправились в раздевалки, Сапегин подхватил куртку и направился вниз, очевидно, чтобы дождаться Артёма. Никита за ним, но так, чтобы не особо палевно, на расстоянии. Чемпион спустился вниз, к самому выходу. Устроился напротив вертушки, прислонившись к стене. Леший прошёл мимо него, в гардероб, там и затихарился. Через минут десять-пятнадцать потянулись расстроенные пацаны с ФБ и довольные с радиофака. Артёма среди них не было. В гардеробе пацаны то ли с подозрением, то ли с ненавистью покосились на прятавшегося Никиту, но ничего не сказали.       Сапегин остановил Радика, когда тот, уже одетый, шёл мимо него и спросил:       — Эй, а где Фишер? Он ведь с тобой играл.       — Он ещё там. — Радик махнул рукой в сторону зала. — Сказал, чтоб не ждали, у него дела.       — Хм… А это единственный выход из спорткомплекса?       — Наверное, нет. Это не наша площадка.       — Хорошо. — И Сапегин быстрым шагом пошагал в зал.       Никита за ним, по пути показав жест «тс-с» круглому охраннику, дяде Пете. На повороте успел затормозить, услышал, как нечаянный гость наткнулся на физрука, выходящего из зала.       — Скажите, Фишер там?       — Парень с радиофака? Да, там сидит, кого-то ждёт.       — Меня.       — В обуви по площадке не ходить! И вообще, уже через час придут люди на вторую игру. Встречайтесь где-нибудь в другом месте, — ворчливо предупредил физрук, а Никита успел свернуть на лестничный проём и махом преодолеть три пролёта, чтобы оказаться на балконе.       Артём понуро сидел на низкой спортивной скамейке. Когда в зал зашёл Сапегин, он поднял голову и откинулся на стенку.       — Ну, привет. — Слова Андрея вызывали долгое эхо в пустом зале.       — Привет.— Голос хриплый, почти неузнаваемый.       — Вижу, что форму ты не потерял. Похвально. Я шесть эйсов насчитал. Только вот твои нырки закончатся разбитыми менисками.       — Зачем ты тут? — Артём выглядел уставшим.       — За кем. За тобой.       — С хуя ли? Я сделал всё, что ты велел. Сгинул.       — Стоп! Не суети! Я признаю, был не прав. Осознал. Хочу, чтобы ты вернулся в Кёниг. Я обещаю, никто не пострадает. Ты можешь жить и любиться со своим лабусом*, а между нами тупо деловые отношения. Ты же сможешь?       — Какое великодушие! Мне жить с Юозасом? А его спросить? Он захочет меня видеть? С чего ты вообще решил, что мы с ним трахались?       — Ну-у-у… Он же гомосек. Это всем известно…       — Прекрасно! Все гомосеки трахаются со всеми гомосеками…       — Так! Арт, не грузись, а? Просто возвращайся. Мне похер, с кем ты будешь трахаться. Тебе двадцать два. Пару лет — и твоя лучшая форма. Мы отпиздим всех! Возьмём «Большой шлем»…       — Ты велел мне уехать из города, — отвечал Артём голосом автоответчика. — Я уехал. Ты приказал мне исчезнуть. Я исчез. Ты запретил мне касаться большого спорта. Я не касаюсь, играю за студенческую команду по непрофильному волейболу. Ты же обещал не доставать маму, не трогать Юозоса и отстать от меня. И вот ты тут. Я всё выполнил. А ты?       — Я спросил твою маму только раз! Она сказала: «Нет». Нет значит нет! Тоткявичуса вообще не трогал! Даже не видел! То, что ты тут, мне написали на фейсбуке, пацан в твоей общаге живёт. Я тоже всё выполнил. Но сейчас не об этом. — Сапегин подошёл к Артёму, сел рядом на скамейку, положил куртку и сумку, взял в руки мяч, что валялся тут же, пару раз стукнул им об пол. — Я понимаю, ты обижен. Я признаю, что был мудаком. Неоднократно. Но ты губишь свою карьеру из-за какой-то хуйни!       — Раз ты здесь, значит, не только свою.       — Вот ты сука. — Чемпион, не вставая, запульнул мяч планером в противоположную стену, мяч послушно вернулся к нему. — Да, и мою… Хотя, возможно, мне нужно больше времени. Тебе три года понадобилось, чтобы стать норм. Мы с Кольцовым три года работали с талантливым мальчиком Тёмой, создавали гармоничную связку. И всё коту под хвост! Но сейчас у меня нет столько времени! Мы с Жирновым облажались в Генуе. Ты же знаешь, он не может работать в связке, подбиральщик хренов. Я не буду больше вставать с ним в пару. Это неэффективно.       — Да, я в курсе. Видел, что победил твой бывший, Сикорский…       — Он, блядь, сейчас Даниэле. Объитальянился. Говорит, что дом купил в Лигурии, даже базарит с акцентом. В общем, хватит тут прохлаждаться. Поехали в Кёниг, вернём тебя в универ, через месяц на Мальту махнём на сборы. Надо обнулиться. — Сапегин подбросил мяч вверх, Артём его поймал.       — Обнулиться говоришь? — Артём встал, сделал пару шагов и навесиком с боковой линии кинул мяч в баскетбольную корзину. Попал. Отправился подбирать мяч. — Обнулиться — это забыть? Как ты меня избил тогда, в феврале, и всей команде рассказал, что я «баба и педик», поэтому и просрали кубок? Или как ты всё-таки уговорил меня ехать на сборы в Юрмалу и две недели меня называл «девочка моя»? Или мне забыть, что ты натворил на показе у Юозаса? Или как ты устроил спасительную беседу для моей мамы, даже не подумав, знает ли она всё обо мне? Или август…       — Стоп! Ты же понимаешь, что это — неудачные попытки всё наладить… Или да! Да, я мудак. Просто я не всегда мог себя контролировать. Потому что ты упёрся как баран! Я отчаялся. Как было убедить тебя вернуться?       — М-м-м… Громить офис Юозаса, бить его и шантажировать меня — это верный способ. — Артём подобрал мяч, разбежался и крюком вбил его в корзину. Вновь подобрал, развернулся и силовой подачей зазвездил в почти двухметровую звезду на скамейке.       Звезда среагировала мгновенно, мяч был принят и поднят свечой. Сапегин встал.       — Я пришёл тогда поговорить с тобой, а не с ним. Нахера он встрял? Нежный портняжка, блядь. И потом, ты жил у него, носил эти петушиные наряды, фоткался в уродских труселях! Мужики в клубе стали спрашивать, как я с тобой жил. Жил, блядь! — Он накатом перевёл мяч в Артёма, тот просто поймал. — И весь этот разгром и угрозы не готовились. Он меня выбесил, а ты смотрел на него влюблённо, не останавливал эту говноречь. Вот я и не сдержался.       — А что он неправильно сказал? Чтобы я не верил тебе, что ты не исправишься волшебным образом? Что ты ярый гомофоб, возможно, из-за того, что боишься за себя самого. Это говноречь? Так ведь ты и не исправился. Да и тогда, в душе, тебе вроде как понра… — Три шага — и нападающий удар со всей дури через невидимую сетку. Сапегин сделал выпад и отбил снизу. Мяч улетел к потолку и принят мягко на пальцы.       — Не начинай про душ! Хую всё равно, в чьём он рту. Тот случай никем таким меня не делает. Я предпочитаю о нём не вспоминать и тебя не ассоциировать с тем, что тогда было… Принимай! — крикнул он последнее и ответил прямым атакующим ударом.       Артём среагировал и сделал нырок с подставой руки. Мяч отлетел в сторону несуществующего напарника. А принимающий «игрок» остался лежать на площадке.       — А я предпочитаю не забывать, как ты меня отпиздил тогда. И потом, в августе. И я предпочитаю как раз ассоциировать тебя с тем, кому сказал, что люблю, а он стал издеваться.       Сапегин подошёл к лежащему, протянул ему руку. Тот ухватился и поднялся, на лице гримаса боли.       — Всё-таки повредил мениск?       — Думаю, нет. На прошлой неделе нырок был неудачный. Думаю, что просто ушиб.       — Вот ты сука… — Сапегин присел на корточки и обеими руками стал щупать колено Артёма. — Ты забыл? Твоё тело уже не твоё! Беречь! Есть только то, что велено. Любой прыщ — к специалисту. Даже смазка гондона должна быть сертифицирована! Тем более все падения на учёте. Больно?       — Да нет.       — Так да или нет? Тебе надо к нашему Сопатычу. Хера ли ты без наколенников?       — Я не рассчитывал тут заниматься волейболом. Ничего не взял с собой.       Сапегин встал, взял Тёмыча за плечи:       — Ведь ты не врал тогда, что любишь? Наверняка это ещё не прошло. И вот я приехал за тобой. Я тебя прошу… Поехали. Да, я не смогу тебе ничем таким ответить. Да, некоторые в клубе знают, и поначалу будет непросто. — Его чёртовы руки передвинулись на шею Артёма. — Да, мне придётся следить за своим языком. И я соглашусь, если ты мне будешь об этом напоминать. Да, я самовлюблённый урод, но я… Я буду стараться. Эти полгода для меня были тоже не сахар…       — Почти девять месяцев… И ты ведь всё знал обо мне и раньше.       — Просто «знать» — это другое! И ещё… От себя не убежишь. Банально, но это так! Ты здесь всего три месяца! И у тебя уже есть враги. Ты думаешь, что тут у тебя будет всё в шоколаде? Все прямо срут радугой от...пи... твоей ориентации? Я не успел появиться, как узнал, что есть некий Леший и он «уже всё придумал», как тебя нейтрализовать. Тебе это зачем? В нашем клубе тебя защитят все. Я тебя защищу. Тёмыч! Возвращайся! Хватит этой войны! — И чемпион касается лбом лба Тёмыча! «Бля, он его так же называет!»       — Везде одно и то же, — шепчет Артём. Его шёпот экранировал прямо в мозг прятавшемуся Никите. — Почему это со мной?       — Тс-с-с! — подыгрывает чемпион.       — Я даже ни разу не разговаривал с этим Лешим…       — Тс-с-с. — И руки Сапегина уже на затылке у Тёмы. Ещё немного, и…              — Эй! — Никита встал в полный рост. — Фишер! Леший ничего тебе не сделает. Я отвечаю! Я его контролирую! Не верь этому долбоёбу!       Двое посреди спортзала резко отпрянули друг от друга и прищурились, глядя на тёмный балкон.       — Ты кто? Это кто? — сработал переключатель вопросов у Сапегина.       — Ник?       — Он твой парень? — Чемпион тупо пальцем показал на Никиту.       — Нет!       — Да! — дерзко крикнул настоящий, хоть и маскирующийся Леший. — Ты его не увезёшь!       — Неплохо…       — Ник! Ты чего мелешь?       — Спускайтесь, господин Ник! Тёмыч, ты не сука, ты сучка… Как ты их находишь? Где?       — Ник! Не спускайся!       — Да щас! — Никита совсем не был готов на компромисс. Совсем. Он рванул вниз. Потому что помутнение. Разума. Чувств. Интуиции… Полное затмение. Он-то ведь не нежный портняжка!       Но порыв врезать наглой звезде был остановлен Артёмом. Он встал в дверной проём зала, перегородив доступ к чемпионскому телу.       — Никита! Я справлюсь. Не стоит.       — Отчего же! Стоит!— гаденько ухмылялся Сапегин, но ему явно было не весело. Ведь он уже было одержал победу, и тут этот парень. Он ещё во время матча обратил на него внимание. Оценил его подходящий соматотип. Длинные руки, широкие плечи, нормальная масса, никакой излишней надутости, но джинсы подчёркивают правильный рельеф. А то, как он следил за игрой, говорило о том, что он не случайный залётный гость. И с образом всё нормально, короткая стрижка, хищные брови, чуть раскосые глаза… «Он бы неплохо смотрелся на корте, наверняка панчер, лупит неистово…» — уже тогда с непонятным раздражением подумал Андрей. И вот это раздражение оказалось оправданным. — Тёмыч! Согласись, наша бы с ним рубка была бы занимательным зрелищем. Познакомь нас.       — Тём, хрена ли ты его слушаешь? Тебя никто тут не обидит, слышишь? А ты… — это уже чемпиону, — ты вали отсюда.       — Тёмыч, у тебя неожиданные бойфренды. Я-то думал, что ты весь из себя актив, самец самцов, а ты…       — Так! Дюха, заткнись! — Артём был меж двух огней, он даже вытянул руки в две стороны. — Ник, всё, уходи! Я никуда не уезжаю!       — Я никуда не уйду!       — Как не уезжаешь? Сука! Ты меня знаешь три года, его — три месяца! Или три дня? Сколько вы уже вместе? Ты в нём уверен?       — Андрей, я бы всё равно не уехал.       — Тёмыч! Ты идиот. Пойми! Нет его, нет твоего голубого счастья. Он, — Сапегин ткнул в сторону Никитоса, — он свинтит при первой же возможности. При первом косом взгляде смазливой девчули. Он засипует тупо тебя взять за руку при всех! Спроси его, спроси, он скажет всем открыто, что гей? Он променяет свою жлобскую стабильность на твою нервную жизнь? Он готов лишиться друзей? Смириться с презрением родителей? Нет его! Счастья нет! Нет для тебя. Просто карма. Просто так всё устроено.       Никита схватил Рыбачка за руку, потянул на себя. Заморский гость сделал то же самое.       — Ебать! А ты ему предлагаешь рай рядом с собой? Ты! С нимбом праведности! Ты! Знающий про всех! Ты! Избивающий друга и извиняющийся: ах, я, ебать, вспыльчивый! Он из комнаты не выходит в общаге. Он матери придумывает какие-то сюжеты, чтобы та не психовала. Это рай?       — Не рай! Но со мной — лучший вариант. Что ты ему дашь?       Что-то было в глазах этого бойфренда беспощадное, настоящее и даже шизоидное. Это было по душе Андрею Сапегину.       — Никита, Андрей, стоп! Вы ахуели?       — Тёмыч, а что, твой любовник играет в волей? — Такая вдруг резкая смена темы образовала паузу. — Бери его с собой! Вы трахаетесь, мы работаем…       — Сука!       — Долбоёб!       И неожиданно новый четвёртый голос:       — Это тут что? — В коридоре появился физрук. — Там ребята пришли на игру, а тут какая-то поебень…       — Мы уходим. — И… Артём выдернул руку из чемпионского захвата, подтолкнул тихонько Никитоса. — Пойдем. — «Он выбрал?»       — Тёмыч, у тебя месяц до Мальты. Не тупи! В этом твоё счастье! — Последний уже беспомощный выклик от чемпиона Европы по версии U-20. От двухметрового и молодого Генри Кавилла с ямкой на подбородке. От того, кто проиграл вновь.       _________       *Лабус — диалектное название уроженцев Литвы (labas по-литовски — «здравствуй»), но так-то это не приветствуется, литовцы обижаются.