щастья.net

                   В понедельник выложили турнирную таблицу финала университетских игр по волейболу. Спортклуб придерживался правила: волейбол закрывать первым семестром, на второй переходить к баскетболу.       По всему выходило, что встреча стройфака и «Радиуса» уже через три недели.       — Расул прав: то, что мы с энергетиками встречаемся с первыми, не значит, что уже в полуфинале. Они — непонятно что, их два года в чемпионате не было. Говорят, что химики их еле одолели… — разглагольствовал Лёха в курилке.       — Не значит, но всё равно мы их сделаем. Расслабляться никто не собирается. — Никита затушил недокуренную сигарету.       — Гораздо интереснее, на кого мы дальше выходим.       — Думаю, на геологов. И тут придётся попотеть…       — Да ла-а-а… Геологи уже не те. Вон как их «радиусы» отъебашили!       — Если бы не Фишер, неизвестно, кто кого бы отъебашил.       — У нас зато Леший есть. Он наше секретное оружие. Нехило его Рыбачок подучил. Так что финалить будем с «Радиусом». По-любому!       — Слушай, Ник, а Рыбачок вернётся? — Кир забрал недокуренную сигарету и затянулся. — У них так-то у первых игра с матмехом, уже через два дня… Может, он не успеет?       — Он завтра приедет. Успеет.       — Даже если бы он не приехал, матмех обречён. Вот если бы Рыбачок к нашему матчу свалил куда-нибудь… Слушайте! Вы видели, девчонки с архитектурки замутили новогодний выезд на базу в Лисью гору? Вы в деле?       — Где ж денег столько взять?       Курилка загудела новой темой. Вовка тихонько под общий шум спросил Никиту:       — Фишер-то всё ещё не знает, что ты и есть Леший?       — Не знает.       — Так списки же команд висят… Он читать не умеет?       — А ты изучаешь эти списки? Например, как Кузю в «Радиусе» звать? Я лично не в курсе, Кузя и Кузя…       — Но ведь, когда будем с ними играть, он точно узнает…       Никита вздохнул и нахмурил лоб:       — Это не самое хуёвое, Вован.       — А что самое?       — Пацаны, я вниз. Воеводин велел быть на пересдаче, пойду поразбираю лабы. — Никита ушёл от ответа и ушёл из курилки.              Парни почему-то сразу замяли тему новогодних приключений.       — Нам не пора Лешего спасать? — вдруг высказался Кир.       — От чего? — открыл рот Шпиль.       — Ты слепой? Не видишь, что он сам не свой?       — Как мы его «спасём»? — резонно заметил Вован.       — Может, с Рыбачком поговорим? По душам… — Лёха выразительно потёр кулак.       — Нахрена с Рыбачком? — Шпиль всё-таки не въезжал.       — «Разговор с Рыбачком» всё испортит и точно не поможет. Леший только озвереет, вы ж его знаете. Надо подождать. Возможно, Фишер и сам отлипнет. — Вован слабо, но надеялся, что разоблачение настоящего Лешего может быть поводом для ссоры. Не то чтобы он так радел за победу в чемпионате их команды. Волейбол — последнее, о чём он переживал. Но вот явная привязанность Лешего к этому новенькому тревожила. Он так же, как и Кир, считал, что «Никитоса надо спасать». Надо разрушить эту странную и стыдную связь. Пока не поздно. — Можно попробовать нарыть о Фишере какую-нибудь позорную правду и слить общественности на потеху… Но так, чтобы не от нас шло всё это. Короче, пока надо отставить спецоперацию по причинению добра. Есть у меня одна идейка.              Владимир Растрепенин, он же Вован, он же Тяпа. Именно так незатейливо называли его одноклассники. Вроде не был гомофобом, вроде почти либерал. Однажды он уже был свидетелем «любви» двух своих друзей. Закончилось это тем, что родители одного настолько всполошились, что отправили своего отпрыска в психиатрическую клинику. А на другого, дерзкого и наглого, написали заявление. Где они, эти его нестандартные одноклассники? Он не знал. Но он знал, что до позорного разоблачения они были классными парнями, один анимешник, другой хоккеист. Один его друг, другой — новенький, сын военного… Весь из себя лидер. Придумал весь «Последний звонок»… Но сам на нём не был. Никто не знал, где он… И только он, Вован, был в курсе, так как у него батя — хирург. Отец хоккеиста, военный, избил сына-гея так, что врачи шесть часов спасали пацана. И пока одноклассники разыгрывали его сценки и исполняли его песни, хоккеист был на грани жизни и смерти.       Поэтому Вовка был уверен — надо спасать. Кого? Конечно, Никитоса. Он был центром их студенческой вселенной. Он на абитуре встрял в драку из-за Вовки, хотя совершенно не знал его. Просто потому, что трое против одного и без всяких оснований — это гнусь. Именно благодаря Нику он познакомился с Полинкой. Леший приехал на похороны отца в прошлом году за шестьсот километров. Единственный из университетских друзей. Спасать нужно было Ника.       Идейка была очень простой.       — Поль, давай опробуем твою веб-камеру? — Вован знал, что у его пассии — крутая дипломная, что как-то там и без owenwrt на роутере им как-то удалось подключить камеру размером с пятирублёвик.       — На ком?       — На Фишере из шестьсот пятнадцатой.       — Он зая. Зачем?       — Мне надо. Хотя… Может и не сработать.       — Ты ему не навредишь?       — Он друг Лешего. Не наврежу. Мы Никитоса разыграем.       — Так-то расстояние что-то около пятнадцати метров. Можно попробовать.       Полинка заслужила сладкий поцелуй и взгляд, наполненный обожанием.       В тот же вечер Вовка вскрыл комнату шестьсот пятнадцать. Долго соображал, куда прикрепить камеру, так как стены тупо пустые. Нацепил на гардину. На Полинкином ноутбуке видно только противоположный угол. Тогда он приспособил двусторонний скотч и закрепил маячок прямо на штору… Белый кругляш на гороховой шторе обнаруживался не сразу. А обзор ровно на кровать. Вовка несколько раз проверил. «Если судьба — должно сработать. Нет так нет».       На третьей паре, уже под самый конец унылой лекции по механике грунтов, у Лешего блямкнул телефон. Вовка покосился на друга. Тот закусил губу, как будто сдерживал улыбку, но глаза светились.       — Фишер приехал? — шёпотом спросил Вован, тихонько толкнув Никиту локтем.       — Э-э-э… — Явное смущение в ответ. — Да.       — Переведёт он тебе автореферат?       — Да, пообещал. — Уже невозмутимо. — Сегодня после их тренировки…       Это значит, что часов в девять.       Вовка решил, что Полине на всякий случай не нужно знать всего. Но как объяснить своей девушке, что ей надо просто включить глаз видеокамеры и заняться чем-нибудь другим, он не знал… Помощь пришла откуда не ждали: её соседке по комнате приспичило красить волосы. Поэтому ближе к девяти часам Вовка скромно сидел в углу девчоночьей комнаты с ноутбуком любимой и с наушниками, изредка поглядывая на манипуляции с Веркиной головой.       Фишер пришёл без пяти девять. Переоделся в диковинный джемпер с яркими рыбами, побросав шмотки на стул. Уселся на кровать и оживил свой ноут. Открыл бутылку какого-то молочного напитка, распечатал коробку с наггетсами из «Бургер Кинга». Начал уплетать ужин. Судя по звукам, он смотрел какой-то матч, комментатор достаточно громко говорил по-итальянски. Потом зазвонил телефон. Рыбачок посмотрел на экран, улыбнулся, прижал к уху:       — Приве-е-ет… Ага, я пришёл… Жду тебя.       Нажал «отбой». Проглотил последний наггетс. Хлебнул простой воды. Прополоскал рот. Кинул туда жвачку и старательно задвигал челюстями. Встал. Что-то вынул из тумбочки. Спрей-дезодорант. Задрал свой джемпер. Попшикал в подмышки… Развернулся и, очевидно смотрясь в зеркало, которое было не видно, «причесал» пальцами волосы… Стук в дверь. Фишер шагнул на звук и скрылся из видимости камеры. Никого не видно. И не слышно. Только комментатор что-то экспрессивно выкрикивает, а потом заиграла бравая музыка. Шарканье ног по полу. Шёпот. Сначала неразборчивый. Потом громче:       — Я типа за переводом…       — Почему типа? Я обещал, значит, помогу…       — Я и сам прекрасно справлюсь.       Появился Рыбачок с ноутом Лешего в руках, бросил гаджет на постель и опять скрылся из виду. Какая-то возня, непонятные звуки. Бесячий комментатор снова затараторил по-итальянски, страстно и задыхаясь. Что там происходит?       Вдруг на кровать прилетела какая-то синяя хрень… Какая-то тряпка. Это джемпер Рыбачка? Вовка не сдержался:       — Бля! — это было вслух. Полинка сделала возмущенное лицо. — Сори!       Девчонки вновь занялись волосами. А Вовка — слежкой.       На экране показался Фишер, он медленно пятился и был действительно без «верха». Его подталкивал Никитос. На его лице блаженная полуулыбка и какой-то дебильный взгляд. Оба растрёпанные. Никаких сомнений, они целовались!       — Бля! — теперь одними губами «произнёс» Вовка.       Наблюдаемые объекты добрались до стола. Фишер упёрся задом и слегка откинулся от напирающего Лешего. Стало лучше слышно:       — Мама довольна?       — А то…       — Кто приходил?       — Одноклассник и родственники…       — И всё?       — Да, Дюха тоже был.       — И?       — Пришёл, поздравил и ушёл. Всё.       — Вот сволочь! — Леший запустил пальцы в волосы Рыбачка, хвостик превратился в маленькую кисточку.       — Ты ревнуешь, что ли?       — Ещё чего! Просто он сволочь. Что он подарил?       — Окли очередные.       — Что это?       — Очки для волея, фирма «Oakley». Жёлтого цвета в этот раз.       — Дорогие?       — Наверняка…       — Сволочь. Я не могу такое дарить…       — И не надо. Мне тебя хватит…       — Надо закрыть шторы. — И Никитос тянется к шторине в горох, дёргает… Картинка на экране у Вовки прыгнула, ещё раз и перекрылась тканью. Всё, теперь вообще ничего не видно!       Вовка содрал наушники и бросил их на кровать. Расстроен: во-первых, сорвавшейся трансляцией, во-вторых, фактом увиденного. «Возможно, мы уже опоздали «спасать». Возможно, теперь нужно резать по живому… Бля!» — Он тупо уставился, как Полинка красила кисточкой последний чахлый локон на голове подруги.              А Никитос?       А он этой ночью не мог спать. Вставал, пил. Открывал окно, чтоб вдохнуть отрезвляющего мороза. Ходил в курилку в четыре утра. Неожиданно туда поднялся Кузя с радиофака. Они минут десять просидели на корточках в полной тишине.       — И как тебя зовут?       — Макс.       — М-м-м…       — А тебя?       — Никита.       Никитос прошёл с километр вокруг общаги. Вахтёр без придирок впустил обратно. Курил. Подходил к шестьсот пятнадцатой комнате. Хотел постучать. Прислушивался. Тишина. Уходил обратно в холодную и глупую постель. Вставал.       Смотрел в окно. Проверял телеграм-каналы. Поискал Сикорского в Сети… Зачем? Вновь поднимался в курилку. Пересчитал все ящики в её кладовке. Убедился, что цифра «пять» на двери Тёмыча болтается. Помог вахтёру очистить кэш на его телефоне… Ходил в туалет.       Никита просто не мог спать.       Не мог радоваться.       Не мог плакать.       Не мог понять себя.       Хотелось выброситься с шестого… именно с шестого этажа.       Хотелось с кем-то поговорить. С тем, кто просто выслушает. Без эмоций.       Или, наоборот, с ними. Чтобы врезал. Отрезвил. Или прижал…       Все тупо спят. Дышат как ни в чём не бывало, сопят. Никчемно ворочаются...       Хотелось опять в шестьсот пятнадцатую комнату. Где было всё понятно и просто.       Он не мог спать. Только где-то в шесть… за полтора часа до подъёма, он впал в забытье. Но даже в мороке снов прокручивал этот вечер, воскрешал ощущения, прислушивался к воспоминаниям и метался от восторга до стыда.       Он готовил этот «подарок» Артёму. Но не предполагал, что случится всё именно так. Он всегда представлял их секс по тем им же самим нарисованным картинкам связи Тёмыча с Сапегиным. Один царственно принимает ласки, другой старательно и с обожанием даёт. И его даже не коробило слово «удовлетворяет». И он, Леший, в этом иллюзорном фильме всегда был в роли Сапегина.       Но уже с порога. Не Артём полез целоваться, а он ухватил именинника за знакомый джемпер и толкнул на себя. Именно он лихорадочно требовал всем телом: «Мне мало, мало только губ, только шеи, только скул». Мешал ноутбук. Он, как железный занавес, был совершенно невыносим для той наглой свободы, что овладела Никитой.       — Я типа за переводом… — объяснил он это препятствие.       — Почему типа? Я обещал, значит, помогу…       — Я и сам прекрасно справлюсь.       Тёмыч отобрал ноутбук, кинул его на постель и вернулся в поток страсти и похоти. Никита стащил с него «дурацких рыб» и стал целовать грудь, спустился ниже, на живот, где начиналась дорожка волосков. Живот стянуло как будто судорогой, он стал каменным и бугристым. Артём стал часто и неглубоко дышать, словно запыхаясь от бега. Он перехватил нетерпеливые руки Никиты и сам опустился на уровень совершенно осоловелого лица.       — Ник, нужно остановиться. — Тихий-тихий прерывистый шёпот в самоё ухо.       — Нет, у тебя же днюха, — так же тихо и жарко произнёс Ник.       — Это твой подарок? — Ник то ли кивнул, то ли утвердительно моргнул. — Я не могу такое принять.       — Почему нет? — и снова стал томить губы Тёмыча.       Тот мягко отстранился, сгрёб его в охапку и поднял на ноги. Стал толкать вглубь комнаты-шкафа.       — Потому что ты возненавидишь меня потом. У меня и так был чудесный день рожденья.       — Мама довольна?       — А то…       — Кто приходил?       — Одноклассник и родственники…       — И всё? — Ник прищурился.       — Да, — Артёма вдруг наполнило радостью от этого почти злого взгляда, — Дюха тоже был.       — И?       — Пришёл, поздравил и ушёл. Всё.       — Вот сволочь!       — Ты ревнуешь, что ли?       — Ещё чего! Просто он сволочь. Что он подарил?       — Окли очередные.       — Что это?       — Очки для волея, фирма «Oakley». Жёлтого цвета в этот раз.       — Дорогие?       — Наверняка…       — Сволочь. Я не могу такое дарить…       — И не надо. Мне тебя хватит…       Вдруг Никитос увидел, что на улице перестал снег и на замёрзшей узловатой руке дерева, что почти дотягивалась до окна, уселась суровая большая птица. Она, как казалось, с любопытством крутила взлохмаченной головкой, рассматривая их двоих.       — Надо закрыть шторы. — Он дотянулся и дёрнул ткань, чтобы никто, даже любопытная ворона не смогла вмешаться, а то и не дай бог нарушить этот маленький мир-шкаф наполненный их личным электричеством. И Артём от этого движения как будто получил надёжный сигнал, гарантию непременного счастья. Начал атаку. Теперь целовал, мял, тёрся щекой он, а Никиту стало уносить. Он не то чтобы «царственно принимал», он был вроде как в горячечном бреду, но в то же время вполне осознанно не хотел, чтобы эти руки, губы и язык остановились. Он отдавался.       Даже когда с него стянули штаны. И Тёма вовсе не ртом, а рукой захватил его член. Добился, чтобы тот встал дыбом. Даже когда пальцы оказались в заднем проходе, он стал практически насаживаться на них. И было не больно, но очень странно. Странные тянущие ощущения внизу, странный тревожный взгляд Тёмыча, странное онемение на кончиках пальцев, странные звуки… «М-м-м… М-м-м… М-м-м». Это он сам мычит?       — Прости, если будет больно. — Голос тоже незнакомый. — Расслабься. Ну же...       Но лицо знакомое нависает над ним, тянется, целует. Белобрысый хвостик распадается и окаймляет лицо волосами. Тёма рывком двигает Ника под себя. И в заднице становится тесно, тянущая боль усиливается, член вянет…       — Тс-с-с, — успокаивающе шипит Артём. — Чуть-чуть… — Он опять берётся за его член, чтобы реанимировать, чтобы вернуть к страсти.       И действительно, через пять-десять-сколькотам секунд Ник сам толкнулся навстречу почти в нетерпении, и Артём стал двигаться. Медленно, разгоняясь, ещё быстрее, пока не упал лбом на грудь того, кто под ним.       И теперь, спустя несколько часов, Никита крутил и крутил шарманку этого вечера. А через полтора часа после «отбоя» уже пробежка. Тёмыч же здесь.       Он даже написал в WhatsApp: «Всё норм? Жду. Ты где?» Попробуй тут не пойти.       Когда Никитос спустился, Артём смотрит ему в глаза пристально и серьёзно: «Ты как?»       Побежали. Он бежит и оглядывается. Заботливый, блядь.       На площадке наконец спросил:       — Ты как?       — Жив, как видишь. — И Никита потянулся к лицу Фишера. Захотелось поцеловать.       Артём мягко отстранился.       — Нельзя. Привыкай. Мы не можем нигде ни целоваться, ни держаться за руки, ни просто как-то особенно смотреть друг на друга…       — Но тут никого нет!       — Мы не знаем этого.       — А ты привык?       — Да. Не хочешь быть битым — не будь им. Следи за собой. Не говори никому. Не смей быть счастливым неуместно. Не будь агрессивно «против» и не стань очевидно «за».       — Но так ведь нельзя долго.       — Можно.       — Тём, но ведь ты сейчас не динамишь меня?       — Придурок. Я хочу тебя ужасно. И переживаю. Вдруг ты сожалеешь… или в раздрае. Скажи мне… Потому что я-то счастливый, а ты?       — Всё норм. У вас сегодня игра?       — Ну, игра…       — Пренебрежительно говоришь. Не хочешь выиграть?       — Я — нет. Парни — хотят. Но если ты мне скажешь не…       — Я ничего не скажу. Ты должен играть. Давай ещё приседаний!       Никита весь день был смурной, злой и медлительный. На игру «Радиуса» и матмеха ходили всей шоблой, только Вован не пошёл, какие-то у него дела в общаге. Матмех продул вдрызг.