щастья.net

             В WhatsApp:              Придёшь?

Сегодня, наверное, нет. Пацаны пасут

      А вообще… придёшь?

))) ещё не выгонишь.

      Ты всё-таки не в себе?

Нет, все нормально.

      Обещай, что скажешь, если что не так…

Обещаю.

      Тогда до завтра?

Буду в курилке, часа в два.

      Понял-принял.              Будний день. Вернее, будняя ночь. Поэтому в курилке гулко, пусто, надёжно. Первым пришёл Тёмыч. Курить не стал. Посидел на корточках в углу. Изучил надписи ручкой на стене: «Конспекты по Воеводину — почти даром». — «Комарова — блядь!» — «Цой жив!» — «Леший сучара соси». — «От Чукотки до Тбилиси — Все орут от AC/DC». — «Геологи лохи». — «Сами лохи». «System of a Down forever». — «Бухло в 207». — «Банку не тырить!» — «Зенит красавеллы». — «Леший май лав». — «И есть чем платить, но я не хочу победы любой ценой»…       Руки сзади обнимают, губы целуют за ухом, зубы нежно кусают мочку…       — Твой Леший популярен, — ответ на дыхание в шею.       — Я скучал. — Ник разворачивает Артёма спиной на всю эту популярность Лешего, Цоя, Сержа Танкяна и прочих. И целует в губы, долго и как бы впрок, глубоко, казалось, в самое сердце, вонзая сладостную тонкую иглу. Если изменить, измениться, побежать прочь или даже просто неосторожно оторваться, то игла сломается и разорвёт глупый орган. — Ты опять в этих дурацких рыбах!       — Нормальные рыбы, я ж Фишер, — улыбается. Зелёные глаза хлебают счастье залпом.       — Не нормальные. Ты на площадке был сегодня ахуителен.       — Ты субъективен. У вас завтра игра? С кем?       — С «Энергией». Мы готовы.       — Не слишком самоуверены? Ты не увлекайся показами. У вас самый длинный…       — Шпиль. — И Никитос опять целует своего коуча в губы.       — Да… Он хорошо умеет обманки делать. А ты атакуй, пробивай до пола, и попробуй кат-шот вдоль сетки, как мы тренировали… Кира ставьте на подачу, в запасники, он подбиральщик никакой. Зато у него прям кросс чётко в зону конфликта.       — Хорошо. — Теперь целует в шею.       — Тут не опасно? Что ты Лешему сказал?       — Дался он тебе. Я тебе хотел… Нет, должен сказать, что Леший… Он как бы совсем не...       — Тс-с-с! — Тёмыч дёрнулся. — Кто-то идёт! — Они расцепились. Никита быстро вытащил готовую сигарету, прикурил.       В курилке появился тот самый Кузя-Максим, человек с особо острым носом, отчего он всегда выглядел в профиль. Кузя пожал руку Артёму и кивнул Нику. Достал пачку «Кента», предложил Тёме. Тот взял.       Молча. Сосредоточенно курят, как будто в этом вся суть ночи и дополненная реальность снов. Один в углу. Двое, человек-профиль и человек с рыбами, напротив, плечо к плечу, прислонившись к стене.       Никитос докурил быстрее. Пришлось гасить бычок. Сделать какой-то неопределённый жест, типа «пока», и отчаливать.       Кузя вдруг повернулся к Артёму:       — Он тебе угрожает?       — Нет.       — Ты скажи, если что…       — Скажу. Но всё нормально.       — Лучше не пересекайся с ним, он... — Кузя хлопнул ладонью по одной из надписей на стене, — мудак.       — Ясно.       Макс кинул в банку окурок и, не прощаясь, удалился.       Тёмыч затушил недокуренную сигарету, сполз вниз по стене. Зацепил взглядом ярко-красную фразу: «Леший май лав». И просидел так минут двадцать.              Ещё через четыре с половиной часа в курилку поднялись Вован и Лёха. Они сразу прилипли к окну.       — Вот, чешут. — Лёха пальцем показал на две фигурки, что бежали сквозь мокрый снег по дорожке. Первая фигурка, повыше, с пушистыми наушниками на голове, вторая в синей куртке с поднятым капюшоном чуть позади, метра на три. Просто бегут, шаг в шаг, не касаются друг друга и не разговаривают. — Герои, канеш, в такую погодку наяривают. И ты считаешь, что это не просто спорт?       — Уверен.       — Может, не всё так хуево? Рыбачок ведь действительно бог на площадке, и Леший хочет подучиться, ну и уважуху ему выказывает. Да и, возможно, он вообще нормальный. Этот его напарник, Сапегин, ни разу про Рыбачка ничего такого не сказал.       — С чего он будет с тобой откровенничать? Ему нужно было наладить отношения с Фишером, а не ещё больше портить. Всё… не видно. Завернули на площадку. — Вован отошёл от окна и закурил. — А ты не задавал себе вопрос, почему, если уж Леший так сдружился с Рыбачком, он не знакомит его с нами?       — Так Рыбачок с радиофака.       — И что это меняет? Орлик был с матмеха, это не мешало ему тусоваться с нами.       — Так Орлик был не по волейболу.       — И что? Это для Фишера волейбол жизненно важен. А для нас и для Лешего? Нифига! Ну согласись! Волей, конечно, прикольный эпизод, но лишь эпизод. У тебя есть картинг и Лёлька. У Шпиля — целый мир геймеров. Ты знаешь, что его берут в сборную по киберспорту?       — Ого!       — Вот-вот. А у Лешего страстишек-то поболе! Монтаж видосов — только же он может так! А как он со своим дипломом носится? И эта история с Алиной? Она не выиграла конкурс красоты, и он её послал! Что это вообще?       — Так-то да, паскудство. Алинка — зачётная тёлка, непонятно, что ему взъебнулось. Прикури… — Лёха защемил сигаретку и потянулся к Вовке.       — А ты видел, как он выступает в «ДисВкусе»?       — Не, я туда не хожу… Болтология — не моё.       — И зря. Его там боятся. Он узнаёт про оппонента всё и во время дискуссии вворачивает всякие болезненные темы для соперника. Прямо размазывает. И ему похер, что это за темы: болезнь, безденежье, родитель-алкоголик, друг-суицидник, религия какая-нибудь или тупо «незачёт» по истории. Только челы с философского могут устоять, но ты ж понимаешь, они же ебанько на всю голову.       — То есть он всех размазывает?       — В ноль!       — И что это значит?       — Власть. Его страсть — власть над людьми, над их эмоциями. И перфекционизм.       — Что-то знакомое… Просвети.       — Ну, желание быть лучше всех, быть богом.       Лёха прищурился. Попытался сделать кольца из дыма. Не получилось.       — Ну вот! Если всё так, как ты разложил, то очевидно же — Леший играет с голубеньким богом волейбола. Я думаю, что у него есть какой-то план, как унизить Рыбачка. Как его ликвидировать. Ведь бог может быть только один!       Вовка вдруг подумал, что Лёшка может быть прав. Что те несвязные, бестолковые реплики, что он слышал, и растрёпанный, бессовестный вид, что он зафиксировал на камере, только игра. Спектакль человека, который бессознательно или вполне осознанно узурпирует пространство и людей. Может, у Лешего действительно какой-то лютый план?       Лёха же продолжал:       — После того нашего разговора я стал следить, когда и куда Леший уходит. Он и вправду уходил к Рыбачку трижды за прошлую неделю. Позавчера — Фишер же приехал — Никитос ходил ему что-то дарить. Ночью много отсутствовал, но был не у Рыбачка. Я узнавал. Трындел с вахтёром, курил, куда-то вообще уходил. Но у Рыбачка не был. Сегодня ночью он тоже уходил, часа в два, но пришёл быстро, пахло куревом. Как-то не похоже на долбаный романтик. Я, когда с Лёлькой замутил, прям всегда туда стремился. Помацать, послушать, потрогать её волосы, удостовериться, что она глазки зажигает на меня. Скуча-а-ал каждые три часа. Или у гомосеков не так?       — Да хер знает как! Смотри… Назад бегут.       Оба вытаращились в узкое оконце.       — Тупо бегут. Рыбачок, а за ним Леший…       — Пошли по норам!              Стройфак выиграл. Почти треть очков — атакующие и неберучки по косой вдоль сетки от Лешего, ещё — тройка прекрасных обманок от Шпиля и пара красивых эйсов от Кира. В раздевалке гудёж.       — Леший! Ты красава!       — Мы сделали их!       — Геологи! Ждите нас!       — Жаришка!       — Отпиздили! У-а-а! Три — ноль!       — Кир! Но последний был прям в десятку! Ты, сука, крутой! Томагавк!       — Мужики! Празднуем! По пивасу?       — Естесно!       — Леший? — это Вован увидел, что их лидер со счастливой улыбкой что-то строчит в мессенджере. — Ты с нами?       — А? — Он дёрнулся, возвращаясь в потную комнатёнку.       — Ты с нами? Кому строчишь?       — Рыбачку, — честно признался Никитос, — вся наша стратегия — его наводка.       — И что теперь? С «радиусами»-то как будем?       — Сначала геологи, потом… потом посмотрим…       — А сегодня? Ты с нами? Мы в «Биирлогу» собрались!       — М-м-м… нет, я должен проект доработать.       В пивной бар пошли все, кроме двоих. Один сразу побежал в общежитие, другой — примерно через полчаса взял такси.              Никита, не заходя к себе, направился в шестьсот пятнадцатую.       — Мы выиграли! — С порога он буквально повис на Тёмыче. — Легко, как и ожидалось! Целуй меня!       — Целую…       — А пожрать у тебя есть что-нибудь?       — Доширак с колбасой.       — Отлично! Пища богов!       — Отлипни, я заварю…       Артём включил чайник и стал разворачивать пакет с лапшой, а Никитос снял куртку, обувь, закинул рюкзак в угол и плюхнулся на кровать. Вытянулся. Стал наблюдать за хозяином комнаты: не улыбка, не восхищение, не презрение, не подозрение… Что-то иное в его взгляде.       — Тёмыч!       — М-м-м?       — Со мной случилось что-то пиздатое…       — Что? — Артём крошил колбасу.       — Ты.       — Что я? — Он поднял глаза и выгнул бровь.       — Я ведь совсем другой. А с тобой я как с ума сошёл. Меня словно наизнанку вывернуло.       — Это больно? Страшно? Противно? — Артём закинул кусок колбасы в рот, бросил готовку, уселся на кровать с краешку и обхватил Ника за щиколотку.       — Это как ходить на голове. Непривычно. Как ты с этим живёшь всё это время?       — А я никогда не ходил ногами, всегда на голове, — усмехнулся Тёмыч и подтащил ближе к себе Ника.       — Но когда-то же понял, что ты другой. Никогда не мечтал о девчонках?       — Никогда.       — А они о тебе?       — Я старался не давать повода.       — И никогда не пробовал с девчонкой?       — Никогда.       — Может, просто надо было…       — Иди на хуй! — Он оттолкнул ноги Ника, встал и вновь занялся дошираком.       — Ладно… Ты мне однажды сказал, что занимался сексом с парнем и тебе не понравилось. Это потому, что ты был внизу? И кто он? Этот альфа-самец?       — Сейчас заварится, — не отвечал Тёмыч. — Майонез надо?       — Это тот дизайнер, что тебе всучил уродскую одежду на память?       — Но майонеза у меня мало.       — Эй! Это он?       — Нет. Тебе это зачем?       — Значит, дизайнер был-таки нижним, или как там…       — Ник, мы с Юозасом не трахались. Вообще. Никак. Нахрена ты завел эту тему? Готово, по-моему, ешь. — Он поставил тарелку на стол, Никита потёр ладонями и стал шумно, с присвистом поглощать кудрявую лапшу. А Артём внимательно наблюдал.       — Што ты так шмотришь? Или я твою еду сжираю?       — Ты переживаешь, что был внизу? Тебя это напрягает? — Леший перестал жевать. — Ты обещал мне сказать. Тебе было так плохо?       — В том-то и дело, что не было… — просипел Никитос.       — Ты думаешь, что это унизительно?       — Ну… кх-х-х… — даже поперхнулся. Он так действительно думал.       — Ты дурак.       — Чё это?       — Доедай.       — Уже почти. А булка есть?       — Это потом.       — М-м-м… зажопил?       — Доел?       — Что тут есть-то? Даже булку за… — Но не договорил. Артём отодвинул пустую чашку и толкнул Ника на постель. Схватил за ноги и двинул под себя. Завис над ним на пару секунд какой-то хищной луной и рухнул с поцелуями. Но не с нежными прикосновениями губ и языка, а с почти укусами, с рычанием.       В животе у Ника сразу образовался камень, а в мозгу, наоборот, адская дыра. «К чертям все пиздострадания!» — ухнула мысль в эту дыру и сгорела вместе со всеми сомнениями. Звуки стали как в банке, лицо — горячее, а пальцы — холодными.       — Я сделаю то, чего ты захочешь. Всё, что хочешь. — Артём, похоже, уже несколько раз повторил эту фразу.       — От… отсоси мне… — получилось, наконец, попросить. Ник почувствовал, как покраснел.       — Прекрасное желание. — И Артём задрал футболку своему любовнику и стал спускаться медленно, мучительно медленно и мучительно сладко вниз, проводя дорожку языком, губами, зубами. Когда штаны поползли вниз, тело Ника выгнулось, как будто в поисках воздуха или какой-то новой точки опоры. Или рта.       Теперь он видел только макушку Артёма и не видел, что тот делал. «Чёртовы волосы! Отрастил!» Зато чувствовал сначала прохладные прикосновения, потом как кольцо губ обхватило член. Чувствовал, как становится большим во рту Рыбачка. Становится одной сплошной мышцей, и дух, мысли и другая метафизика улетучиваются, остается только физика тела и похоти. Ник сам стал двигаться навстречу, сжимая ягодицы.       — С-с-смотри на меня! — прохрипел он. Хотя он совсем не осознавал, что говорит это, не слышал себя.       Артём поднял голову, плотоядно улыбнулся. Его губы были бесстыдно мокрыми и красными. Поискал взглядом, увидел на полу резинку для волос. Быстрым движением соорудил на макушке кособокий хвостик. Подмигнул. Помедлил. Подтянулся на руках. Поцеловал почти онемевшие губы Ника и вновь спустился к паху.       Лукаво прищурившись, облизнул, как эскимо, торчавший член. Ещё раз. Обхватил губами и стал насаживаться ртом. И смотрел, смотрел на лицо Ника, покрывшееся капельками пота. В такой позиции взгляд совсем не был лукавым или хищным, скорее, наоборот, беспомощным и даже жалким. Чтобы отдышаться, Артём брал упругий член за основание и легко «бил» головкой себе по щекам и губам. И вновь насаживался. И вновь жалкий и преданный взгляд… Никитос даже ухватился за этот дрыгающийся хвостик и прижал лицо любовника к себе.       — Ф-ф-ф… С-с-сука… Я с-с-сейчас… — Ник каким-то остатком разума решил, что стоит предупредить. Но то ли не успел, то ли так и было задумано. Под странное фыркание он стал выстреливать прямо в Тёмыча. И уже не видел и не слышал вообще ничего.       Только через положенные несколько секунд он увидел над собой вновь улыбающееся лицо. В уголках губ у Артёма белое. Он потянулся для поцелуя…       — Э-э-э… Нет! — Никитос вытянул руки. — Давай без поцелуев сейчас!       — Как скажешь!       — Придурок! Иди мой рот!       — Тебе было хорошо, мой господин? — произнёс Артём томным страстным полушёпотом. — Повторим?       — Капец. Ничего не боишься смозолить?       — Не боюсь. — Он опять потянулся губами к губам.       — Иди мой рот! И вот что… Я ведь так не смогу.       Артём улыбнулся в ответ и наконец встал. Прошёл к раковине и прополоскал рот.       — Ну что? Булку будешь?       — Через полчасика, возможно…              Они еще часа два провели вместе. Болтали, съели все булки и печенье, даже засохшие, смотрели какой-то важный матч пляжного волейбола. Играли «асы», с точки зрения Артёма, — бразильцы. Никита ещё раз убедился в том, что для Фишера волейбол всё ещё не в прошлом, что он очень скучает по корту, по песку между пальцев, по грёбаному Сапегину. Скучает, несмотря на то что было теперь между ними. Но он знал, что Артём скучает по делу, а не по человеку. Это главное!       Никита наконец почувствовал себя свободным, что ли… Нет никакого унижения в их отношениях, никакого доминирования. И даже больше, Артём готов быть если не снизу, то подчиняться его желаниям. А желания уже бестолково роились похотливой стаей в его мозгу. Два часа кайфа и лёгкости. Два часа распирающего внутри удовольствия… или счастья?       Потом нужно было отправляться к себе, ведь парни уже пришли из пивбара.              Глупо улыбающийся Никита вышел в тёмный коридор. И вся лёгкость и довольство вмиг скукожились в груди до колкого горького комочка — напротив двери, обнимая ноутбук, стоял Вован. Сразу стало понятно, что случилась катастрофа. Что всё-таки счастья нет.