Юг

His eyes upon your face,

His hand upon your hand,

His lips caress your skin -

It's more than I can stand!

"Танго Роксен", мюзикл "Мулен Руж"

Последнее, что помнил Альфонс перед глубокой глухой темнотой, в которую он провалился, был отчаянный крик Эдварда «АЛ!!!». Он ничего не мог сделать, никак не мог отреагировать – больше того, после этого оглушающего звона в ушах наступила полная тишина. Она давила на него, почти не давая дышать и не позволяя думать. Единственное, что он ощущал всё это время, была тянущая тоска в области сердца. И фоном одна мысль – Эд. Просто Эд. Ничего более. Но только за это можно было ухватиться, чтобы не сойти здесь с ума. Ал не знал, сколько времени он провёл в таком состоянии. По его ощущениям – целую вечность. На деле – кто знает?.. Постепенно тьма вокруг начинала редеть, дышать становилось легче, и он начинал вспоминать. Уже тогда, услышав свист покрышек, он понял, что не выкарабкается. Выбирать не приходилось – и он изо всех сил толкнул Флетчера в сторону, мысленно взмолившись, чтобы тот выжил. Он видел, что пуля всё же пробила насквозь ключицу его лучшего друга, видел, как расползается алое пятно по синему кителю, видел, как мотнулась голова младшего Трингама, когда он ударился макушкой об стену. И помнил липкую панику, захлёстывающую его самого по самое горло. Не дай бог. Просто не дай бог, если он только есть. Он никогда себе не сможет простить смерть Флетчера. Ведь это из-за Альфонса он оказался в такой ситуации. Неизвестность, которая теперь подступала со всех сторон, нервировала всё сильнее. Ал открыл глаза и сощурился, пытаясь разглядеть хоть что-то. Получалось плохо, потому что в помещении, где его оставили, было темно – хоть глаз выколи. Но пока он явно был один. Здесь больше не было никого, судя по отсутствию звуков. Где он? Что происходит? Зачем его похитили и что с ним собираются делать? Ал поморщился. Конечностям возвращалась чувствительность, и чёрт его знает, было это хорошо или плохо – потому что он не мог двинуть ни рукой, ни ногой – так крепко они были связаны. А руки ещё вывернули, стянув запястья тыльной стороной между собой. Ну правильно, кто бы ему позволил алхимию использовать… без вариантов. Предусмотрительно, как Зависть тогда с Эдом… Эд. Альфонс в панике прикусил губу. Страшно даже подумать, что чувствует сейчас Эд. То есть, он примерно догадывался, что – когда брата похитил в прошлом феврале гомункул, Ал был, мягко говоря, в ужасе. Очень мягко. Младший Элрик свёл брови. Надо хоть как-то успокоить Эдварда. Хоть что-то. Давай, прямо сейчас. И узнать, что с Флетчером… «Эд… Эд. Эд!» «Господи, Ал, это ты?!»

***

Эд сидел на ступеньке крыльца посольской резиденции между Расселом и Флетчером, понуро опустив голову. Мустанг, облокотившись на чугунную витую оградку, мрачно озирался вокруг. Флетчер бессознательно выдёргивал нитки из широкого отреза бинта, на котором лежала его рука (плечу нужен был покой, иначе его было не обеспечить). Рассел хмуро чертил палкой на пыльной сухой земле алхимические символы. Все подавленно молчали. Только что они говорили с экономкой этих помещений, которая буквально была оскорблена недоверием к своей персоне и, отчитав их, как маленьких, ушла, бросив напоследок что-то про то, что у неё здесь только приличные и честные постояльцы – и даже толком не выслушав. Что теперь делать, было совершенно непонятно. Надо было идти дальше – но куда?.. Зачем?.. Госпожа Тонни Хокинз – женщина лет пятидесяти, полная и миловидная, – впрочем, уже раскаивалась в том, что так погорячилась с молодыми людьми. Они не выглядели праздно шатающимися любопытными. Все четверо были аккуратно одеты и причёсаны, не сказали ей ни одного грубого слова и, больше того, казались совершенно растерянными. Особенно тот, в коричневом плаще, с длинными собранными в хвост волосами. Его карие глаза смотрели с такой болью и такой мольбой, что ей с каждой секундой становилось всё более и более неловко. Наконец, она не выдержала и, смущённо оправляя передник, вышла вновь на крыльцо. – Вы простите, что я вам ничем помочь не могу… может, чаю? Все четверо – трое светловолосых молодых людей и один, постарше, с чёрными волосами – разом обернулись к ней и со вздохом покачали головами. – Да что вы, не нужно, – Флетчер грустно улыбнулся ей. – Извините за беспокойство, мы сейчас пойдём… – Мне правда жаль, – женщина присела на ступеньку рядом с Эдвардом, который тут же вновь опустил глаза, и ласково тронула его за плечо. – Я вижу, что на вас свалилось какое-то большое горе. Я не хочу лезть вам в душу, но… иногда лучше рассказать – и станет легче. Поверьте, я знаю, я троих детей и мужа похоронила. Эд вскинул голову, смерил её долгим взглядом и – неожиданно сам для себя, потому что он практически не разговаривал с людьми в последние сутки кроме как по делу, чтобы не дай Фламель не сорваться и не разбередить себе и без того донельзя напряжённые нервы, – тихо проговорил: – Вчера в обед, примерно в четверть первого неизвестные нам люди похитили моего единственного младшего брата. Я не знаю, кто это был, я не знаю, что им нужно, я не знаю, где он и что они с ним делают – у нас есть только ничем не подтверждённые догадки… я с ума схожу от страха за него и от своей беспомощности. Дороже его у меня никого нет, а теперь и он… – Эдвард отвернулся, пряча лицо в ладонях. Госпожа Хоккинз так и замерла, потрясённая коротким рассказом Эдварда и тем отчаянием, которое звучало в его голосе. Похоже, брат этого молодого человека действительно ему бесконечно дорог… она открыла было рот, чтобы произнести слова сочувствия, но взгляд вдруг зацепился за нечто другое, и она вместо этого ахнула вслух: – Боже мой, разве вы – Эдвард Элрик, Стальной алхимик? Эд озадаченно обернулся, отнимая ладони от глаз. – Да, я… а что такое? – видимо, она догадалась по сползшему рукаву плаща, обнажившему металлический шарнир его правой руки. – И ваш брат, которого похитили… Альфонс Элрик, Воздушный алхимик? – Да… – Эдвард круто развернулся к ней всем телом. – Откуда вы знаете? – Господи, какой кошмар, – женщина в ужасе прижала пальцы к губам, словно то, что это был Ал, что-то меняло во всей ситуации. Трингамы и Мустанг озадаченно переглянулись, но госпожа Хоккинз взяла себя в руки быстрее, чем кто-то из них успел отреагировать, и торопливо заговорила: – Я знаю Альфонса, да и кто его вообще не знает, такое солнышко… как-то я шла с тяжёлыми пакетами из магазина, зимой ещё дело было, около января – и он помог мне донести их, так и познакомились… он периодически ведь потом заглядывал ко мне с вопросом, не нужно ли чего, а я, разумеется, оставляла его на чай, и он мне много рассказывал о своём старшем брате, – она кивнула на Эдварда, – о друзьях, Расселе и Флетчере… это ведь вы, молодые люди? – она перевела взгляд на Трингамов, и Рассел, у которого пересохло в горле, кивнул ей. – Вы… и немножко про… про фюрера… простите, вы – фюрер нашей страны Рой Мустанг? – женщина, совсем робея, подняла глаза на Мустанга. Тот, усмехнувшись, опустил глаза, и госпожа Хоккинз схватилась за сердце. – Да как же это… как же… – Может, вам воды? – обеспокоенно нахмурился Эд. Она замахала ему рукой, доставая из кармана юбки платок и прикладывая его ко лбу. – Нет-нет, ничего, не нужно… Но… Альфонс… да что же это делается, за что этого мальчика?.. Эдвард снова отвернулся от неё, шмыгнув носом. Если бы он только знал, за что. Почему именно Ал? Всегда Ал… – Расскажите мне всё, что вы знаете. Может быть, я смогу быть чем-то полезной. Может, я что-то слышала, – неожиданно твёрдо и спокойно вдруг попросила женщина. Флетчер изумлённо заморгал, Рой приподнял бровь, Рассел сцепил пальцы в замок, а Эд замер, запрокинув голову к небу. – Возможно, я слишком злая и пристрастная. Но Альфонс Элрик сделал для меня столько, что я и рассказать не смогу, а отблагодарить его и подавно. Он меня заново научил улыбаться после смерти моего мужа – и я сделаю всё, чтобы помочь вам. Вы должны спасти его. «Вот как тебя все любят, Ал,» – вытирая рукавом снова мокрые от слёз щёки, подумал Эд.

***

– Неплохо он здесь обустроился, – сквозь зубы процедил Рассел, заглядывая в гостиную и окидывая взглядом гору мягких бархатных подушек, раскиданных по всей комнате. – Вот поэтому его никто в городе и не видел, – Мустанг провёл пальцами по верхней полке и внимательно взглянул на них. – Пыли нет – значит, он здесь был совсем недавно… не более двух суток. – Какого вообще чёрта у него есть недвижимость под Централом? Разве иностранным гражданам разрешается иметь такое?.. – Флетчер остановился возле стола в прихожей, неловко, левой рукой перекладывая сложенные горой дорогие книги. – Нет, конечно, если только у него нет второго гражданства, а его нет однозначно, Фарман вчера проверил всё, что нам о нём известно. Откаты, значит. Когда узнаю, кто это покрывал, я… Стальной, ты где? – Здесь я, где же ещё, – Эдвард вошёл с балкона в комнату, сунув руки в карманы. В его глазах плясали огоньки, не сулящие ничего хорошего тому, кто всё это устроил. – Отсюда уезжали в спешке. Там на столике – опрокинутая чашка кофе и сломанный надвое карандаш. И ещё под креслом лежала… видимо, выскользнула из рук… короче, вот, – Эд протянул подошедшему к нему Расселу фотокарточку. Тому хватило одного взгляда на неё, чтобы вспыхнуть от ярости. – Да как он вообще смеет?! – Вот же сволочь такая… – Флетчер, со ступенек заглянувший ему через плечо, мрачно присвистнул. – Ублюдок, – коротко подытожил Мустанг. Эдвард молча убрал в нагрудный карман рубашки карточку, с которой на них большими карими глазами смотрел, счастливо улыбаясь, Альфонс. Судя по длине волос на фотографии, этой карточке не больше месяца, но и не меньше двух недель: чёлка уже касается бровей, но светлые пряди только начали спадать на шею мягкой волной. А сейчас… Эд болезненно поморщился. Он так и не смог уснуть этой ночью – просто сидел на кровати в обнимку с подушкой Ала, уставившись в темноту. Он давно уже разучился спать без младшего брата. Это была жизненная необходимость – вдыхать его запах, чувствовать тепло его кожи, зарываться пальцами в густые пушистые волосы… и сейчас кто-то другой смеет прикасаться к нему, смеет считать своим всё, что так любит Эдвард?.. «Эд… Эд. Эд!» Старший Элрик охнул, схватившись за виски, попятился назад и со всего маху ударился затылком об полку, да так, что в глазах потемнело. – Эд, ты чего, что такое?! – три обеспокоенных голоса наперебой пытались выяснить, что происходит, но Эду было не до них. «Господи, Ал, это ты?!» «Я, братик…» – Живой… Ал… Ал… – Эд, зажмурившись, улыбнулся, позволяя Расселу усадить себя на диван. Он совсем не осознавал, что он сейчас говорит вслух, а что мысленно. – Слава Истине… Флетчер провёл тыльной стороной ладони по лбу, Мустанг выдохнул, недоверчиво улыбаясь, Рассел, присев перед Эдом на корточки, закрыл глаза, бормоча под нос что-то напоминающее слова благодарности. «Эд, прости, это из-за меня… скажи, как Флетчер?» «Флетчер? Он в порядке, уже на ногах, только рука ещё на перевязи, но всё хорошо…» «Хвала Фламелю, я так боялся…» – Альфонс выдохнул и слабо улыбнулся. «А он боялся за тебя. Мы все боялись». «Прости, Эд, я…» «Ал, где ты? Как мне тебя найти? Что они с тобой делают?» «Я не знаю, где я. Тут совсем темно и пусто. Я пока никого не видел и не слышал… меня только связали – вот и всё». «Ты так говоришь, словно это нормально! А руки?..» «Не нормально, а ожидаемо… Да, руки тоже – ладони тыльной стороной между собой. У меня совершенно затекли плечи и спина, но я не могу даже пошевелиться… Эд, сколько я был в отключке?» «Ты… сутки, Ал, практически ровно – сейчас 12:15, а вчера я твой крик услышал в 12:14…» «Я тебя, наверное, жутко напугал, да?.. Прости…» «Дурак, какой прости! Скажи, ты что-нибудь ещё помнишь?.. Кто это был?..» «Нет, Эд, пока не… господи, только не… не надо, не хочу!» «Ал? Ал, что с тобой?! Ал! Это же…» Эд теперь не слышал мыслей Ала в своей голове – он словно видел его глазами. И то, что он видел, терзало его ничуть не слабее тех пыток, что ему устраивал Зависть больше года назад. – Эд, ты меня слышишь? Эд! – Рассел в панике тряхнул Эдварда за плечи. Тот никак не отреагировал. Он огромными от ужаса глазами смотрел прямо перед собой, безотчётно шевеля губами и не произнося ни слова. – Не… не трогай его. Он сейчас с Алом, – хриплым от нервов голосом сказал Флетчер.

***

В глаза Альфонсу ударил яркий свет, он был вынужден зажмуриться на каких-то несколько секунд, но голос – до жути знакомый противный голос – заставил его широко распахнуть глаза несмотря на боль и слёзы. – Ну что ж, здравствуй, Альфонс Элрик. Как видишь, я очень настойчивый и от своего не отступаюсь. – Вы?.. – севшим от страха голосом спросил тот. – Я. Рад меня видеть? – Каракоза – конечно, это был он, - плотно закрыл за собой дверь, даже, похоже, повернул в ней ключ, неторопливо подошёл к Алу и опустился рядом с ним на пол. Сознание младшего Элрика паниковало – теперь ему некуда было деться от этой мерзкой жуткой улыбки и грязного раздевающего взгляда. – Тебе лучше забыть обо всём, что было раньше. Ты теперь принадлежишь мне – а я своей собственностью ни с кем не делюсь. – Я не принадлежу никому, кроме себя самого, – тихо, но зло возразил ему Ал. Раз больше ничего не оставалось, раз он не мог сбежать или отбиться, нужно было держаться лишь так. – У нас в Аместрисе люди – не частная собственность, а личности. – Вот как? – бейлербея, кажется, не смутил, а развеселил ответ Альфонса. Во всяком случае, его улыбка стала ещё плотояднее. – Что же тогда твой старший брат постоянно твердил мой да мой? Если уж он может предъявлять на тебя права, то… – А вы себя с моим братом не равняйте, – процедил Ал сквозь зубы. – Это не ваше дело, что между мной и ним происходит. Это мой всегда говорилось с моего полного на то согласия, и это был мой сознательный выбор. Я не давал такого согласия вам и никогда – слышите? – никогда не дам. – Какой ты категоричный, – притворно грустно вздохнул Каракоза, принимаясь для чего-то развязывать свой широкий шёлковый пояс. У Ала нехорошо засосало под ложечкой. – Раз уж ты позволил брату так собственнически говорить о тебе, то я тоже могу добиться от тебя того, чего хочу. – Вы ошибаетесь. – Я никогда не ошибаюсь. Я всегда получаю то, что хочу. – Вы сломаете об меня зубы. – Упёртый какой… мне нравится. Мне никогда не нравились лёгкие пути и простая добыча, – бейлербей вдруг наклонился к самому лицу Альфонса и обжёг его кожу насмешливым шёпотом. – Укрощение строптивого, а? Мне это по душе. Ал сглотнул. «Ал…» – Я клянусь вам: вы никогда не услышите от меня слова согласия. – Согласия на что? – деланно изумлённо спросил Каракоза, нависая над младшим Элриком на вытянутых руках. – На то, что вы собираетесь со мной сделать, – тихо отчеканил Ал. Что он, идиот что ли – не понимать, зачем он нужен этому человеку? – Если я и собственность, то я принадлежу не вам. И никогда добровольно принадлежать не буду. – Вот как… хочешь сказать, что любишь кого-то? – насмешливо выгнул бровь тот. – А если и люблю, вам-то что с того? – Да нет, ничего… кроме разве что… – лицо бейлербея просияло такой зверской улыбкой, что Ал почти задохнулся ужасом. – Разве что того, что… теперь мне будет ещё приятнее тебя мучить и брать. – Что?.. «Что?!» – Ох, прости, но ты уже слишком много разговариваешь и споришь со мной для нашей первой вот такой встречи… как ты предусмотрительно открыл ротик, умница! – Каракоза осклабился, резким движением вынимая что-то из кармана халата – и через несколько секунд Альфонс, не успевший даже ничего сообразить, понял, что его язык прижат к нижней челюсти, а зубы упираются в металлический шарик. Кляп. Нервы не выдерживали. Страшно было до лихорадки, и Ал беспомощно всхлипнул. Улыбка на лице его мучителя из плотоядной стала приторной. Эта маленькая слабость была одной из ошибок. – Какой беспомощный и напуганный… прямо как я люблю! Ну что, продолжим? Я ведь должен тебя наказать за непослушание… Ал чувствовал, как по его щекам градом катятся горячие слёзы. Ему было противно от одних взглядов Каракозы. А теперь… теперь тот беззастенчиво гладил его по щекам, волосам, шее, расстёгивал ему рубашку и широкий армейский ремень, похабно и без всякого стеснения водил пальцами по груди, животу, тазовым косточкам… Голова у Альфонса кружилась. Он не хотел этого. Не хотел. Он принадлежал только Эду. Никто, кроме Эда, не имел права прикасаться к его телу, никто не мог… Эд… «Альфонс!»

***

Эдварда трясло, как в лихорадке. Рой и Флетчер держали его за плечи, Рассел всё ещё сидел перед ним на коленях, кусая губы. – Флетчер, может всё же… – Ты с этим ничего не сделаешь. Бессильная ярость затапливала сознание Эда, мешаясь с отчаянием. Он видел это, видел и почти чувствовал, почти ощущал физически, как… эта сволочь – почему он не убил его в тот же день?! – расстёгивает рубашку Ала, впивается ему мокрым властным поцелуем в шею, под кадыком, опускается ниже, как он гладит и сжимает его бёдра, как стягивает форменные армейские брюки и… «Э-Э-ЭД!» Это уже было выше его сил, и старший Элрик неожиданно для всех рванулся вперёд с криком: – АЛ, НЕТ!!! Это была истерика и паническая атака одновременно. Рассел едва успел поймать Эда и не дать ему грохнуться на пол. Уже через пару секунд Рой и Флетчер, выпустившие его от неожиданности, ухватили Эдварда под руки и едва удерживали на ногах, чтобы он ничего не повредил себе. Такого никто из них никогда не видел. И это было безумно страшно. У Флетчера подрагивали губы, у Рассела сердце колотилось в таком ритме, что он в какой-то момент подумал о тахикардии, Мустанг просто тяжело дышал, на автомате повторяя что-то вроде «Тише, спокойно, Эд…» Не помогало – да и не могло. Он бормотал это скорее для себя. Эд захлёбывался слезами, кричал, звал Альфонса и постоянно твердил «Нет, не смей, не смей!», пытаясь вырваться из крепко держащих его трёх пар рук. «Ал, прошу, умоляю, Ал, Альфонс, братик!..» «Ещё… я заставлю тебя застонать… да, я так ждал этого…» «Не смей!!! Не трогай его!!! Не прикасайся!!! Отпусти моего брата!!!» «Эд, ты… – Альфонс, которого тоже душила в этот момент истерика – страха, боли, унижения, вины за ужас брата, – нечеловеческим усилием заставил свои мысли переключиться на сознание старшего. – Эд…» «Ал, господи, пожалуйста, Ал!..» «Эд, ты меня всё ещё слышишь?..» «Да, это просто кошмар, Ал, прости, это всё из-за меня, Ал, Ал…» «Эд… – Ал зажмурился. Если Эд слышит его мысли, если он видит… когда так любит… нельзя позволить ему видеть. Ему слишком больно. Он в своё время сошёл бы с ума, если бы видел, что Зависть делает с… – Прости меня, пожалуйста, – так будет лучше для тебя. Прости. Я постараюсь что-то сделать потом. Сейчас нельзя». «Ал, что ты задумал?!» «Прости. Я люблю тебя». «АЛ, НЕТ, НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО!!!» Поток информации в голове Эдварда резко оборвался. Наступила полная тишина. А это значило лишь одно – Ал поставил блок. Финал. Эд перестал дёргаться и вырываться до того резко, что не ожидавшие этого Рой, Рассел и Флетчер разом разжали руки, – и старший Элрик с гулким жутким звуком упал на колени. – Эд!!! Эдвард не разбирал, что ему говорят, не видел, что с ним делают, – в глазах стояли слёзы, в ушах всё ещё звучал надрывный голос Альфонса. Он был в полубессознательном состоянии. Флетчер всё ещё держал Эда за запястье, считая пульс, Рассел, не отдавая себе отчёта в своих действиях, машинально правой рукой гладил Эда по плечу, а левой придерживал друга за талию, сидя со старшим Элриком на диване. Мустанг, положив ладонь Эдварду на колено, сидел перед ним на корточках, держа свободной рукой стакан с холодной водой. Прошло не меньше пяти минут, показавшихся им троим вечностью, до того, как Эд поднял залитое слезами лицо и потерянно взглянул на них. – Чёрт, Эд, ты… ты как? – Рассел с облегчением, но всё ещё испуганно выдохнул. Эдвард повернулся к нему, часто моргая. – Рассел, ты?.. Что… что сейчас было? – Эд… Ещё через несколько минут Эдвард полулежал на диване, сконфуженно бормоча извинения за свою истерику. Разумеется, Рой, Рассел и Флетчер хором его убеждали, что за такое не нужно извиняться, – хотя Мустанг, придя тем вечером домой, обнаружил в своей чёрной шевелюре несколько седых волосков, у Рассела ещё месяц потом мелко дрожали руки, а Флетчер часто просыпался по ночам от кошмаров. Может, правда, к этому добавилось ещё то, что Эд на вопрос, что же всё-таки произошло, всё же ответил, опустив голову: – Ал поставил блок. Я больше не могу его слышать и видеть. – Но почему?! – Флетчер нервно сжал кулаки. – Зачем же он… – Потому что я идиот, а он знает, как больно смотреть на… на такое. Он решил, что так… будет лучше для меня, – Эд прикрыл веки, тихо судорожно всхлипнув напоследок. «Как больно смотреть на такое» – на такое, что Стальной алхимик Эдвард Элрик пятнадцать минут метался в истерике и кричал как от адской боли… Похоже, лучше было даже не задумываться, что этот подонок делает с Альфонсом.