Юг

– Эд, а можно тебя на пару минут? – негромко позвал друга Рассел, склонившись над его плечом. Эдвард, чуть не подпрыгнув, изумлённо обернулся. – Тьфу, Рассел, нельзя так людей пугать… – Не шуми, разбудишь, – одними губами улыбнулся тот, кивая на вновь задремавшего Альфонса. – Так можно? – А зачем? – Эд с любопытством сощурился. – Да так – спросить кое о чём хочу, – старший Трингам мягко наклонил голову, не переставая улыбаться. Они секунд десять смотрели друг другу в глаза, после чего Эд, слегка покраснев, хмыкнул и кивнул. – Ну хорошо, пойдём, но только на пару минут – а то вдруг моя Спящая красавица проснётся. – Ну разумеется. Рассел встал и отошёл к двери, дожидаясь Эда и продолжая с тёплой улыбкой следить за его действиями. Старший Элрик бережно, самыми кончиками пальцев поправил растрепавшуюся чёлку младшему брату и укрыл его одеялом. Альфонс – даже отсюда было видно – улыбнулся сквозь сон. Всё же для него ещё любые интенсивные действия были очень утомительными. Неудивительно, что он засыпал чуть ли не на ходу. Флетчер прямо сказал, что организм сам знает, что ему лучше нужно, посему, если Ал засыпал, его будили только при крайней необходимости – если надо было поесть или сделать перевязки. Так что теперь, когда Эдвард вернулся с сонно сопящим у него на руках Алом, никто и слова не проронил. Флетчер поправил подушку и вышел куда-то с Мустангом. Эд уложил брата – и вот уже минут пятнадцать не отходил от него и не ложился рядом, просто с бесконечной любовью глядя ему в лицо, когда Рассел решился его окликнуть. Наконец, старший Элрик слегка сжал запястье младшего, словно говоря: «Я скоро вернусь», и бесшумно скользнул в коридор вслед за лучшим другом. – Так о чём ты там хотел поговорить? – спросил Эдвард, усаживаясь так, чтобы за приоткрытой дверью видеть Альфонса. – Ну, честно говоря… если ты не против, то у меня вопрос очень личного характера. Если ты не захочешь отвечать, я, конечно, настаивать не буду, но… я просто хочу кое-что понять, – старший Трингам смущённо улыбнулся, проследив направление взгляда Эда. Тот замер, как будто немного колеблясь, и кивнул. – Хорошо. Спрашивай. – Эд, я понимаю, вопрос дурацкий, если не идиотский, и вещь эта, надо думать, очевидная, но всё же – между тобой и Алом ведь не совсем братские отношения, так ведь? Эдвард резко развернулся к нему лицом, и Рассел в первую секунду был абсолютно уверен, что друг ему врежет по носу (причём заслуженно), – но Эд неожиданно замер так, помолчал несколько секунд, а затем вдруг так ясно и светло улыбнулся в ответ, что Рассел едва не открыл рот от удивления. – Так. Я бы даже сказал, что, ну… совсем не братские, – Эд застенчиво отвёл глаза. – То есть… я не знаю, как тебе объяснить. Я люблю его больше и иначе, чем любят братьев. И Ал меня… тоже. Старший Трингам изумлялся всё больше. Он в жизни не видел Эдварда настолько открытым, уязвимым и искренним. Даже когда того трясло как в лихорадке после кошмара этой зимой и он дрожащими губами выговаривал Расселу приснившийся ему ужас, он не был таким. Даже когда придерживал Рассела, не давая ему упасть в больнице буквально недели три назад. Всё равно – сейчас Эд был совсем не таким, как обычно. Так вот что Альфонс имел в виду, когда говорил, что за внешней колючестью Эда многие не видят его глубокой чувствительности и ранимости… Ал, конечно, булочка с корицей, с этим никто не спорит. Но Эд тоже бывает, как его со смехом называет Ал, смущая старшего до безобразия, «croissant tres doux». Эд между тем, немного помолчав, снова взглянул на Рассела. – Наверное, объяснить я по-настоящему не смогу. Но знаешь… вот это вот кольцо мне ведь Ал подарил в прошлом году на мой день рождения, – он кивнул на свою левую руку, на безымянном пальце которой матово поблёскивало аккуратное изящное металлическое кольцо. – Это не просто металл. Это платина, трансмутированная из алюминия. А алюминий – это из старых доспехов… тех самых, представляешь? У него оставалось немного на память, и он решил… вот так. Рассел ошарашенно моргал, не говоря ни слова. Да, он замечал кольцо на пальце Эда, когда тот снимал форменные перчатки. Но он прекрасно знал – ещё бы, ведь он его лучший друг! – что Эдвард не женат. И, видимо, из-за этого считал это просто символом или памяткой чего-то. Или вообще не думал об этом. Скорее даже последнее – он просто выкинул эту информацию из головы. Ну кольцо и кольцо, мало ли, кто и как носит кольца… А оказывается… он вдруг вздрогнул. А ведь есть ещё… – А у Ала?.. – Ага, точно, – Эд, краснея – теперь точно как девица на выданье, – кивнул, совершенно по-дурацки улыбаясь. – Заметил, да?.. Мы с Алом часто смеялись, что никто не замечает того, что у всех на виду. То кольцо тоже платиновое, но трансмутировано уже из стали. Стали моего первого автопротеза. Мне очень долго пришлось объяснять Винри, на кой чёрт оно мне надо, потом она ещё очень долго искала хоть небольшую деталь – и всё же нашла. А подарил я его Алу 31 мая в Тейбл-сити – незадолго до того, как нас с ним чуть не грохнул Майер. Если тебе интересно, почему именно тогда – я думал дождаться двадцатилетия Ала, но… но оказалось, что он, вероятнее всего, до него не доживёт. Он мне сам сказал, что ему оставалось не больше двух месяцев, а может, и меньше. Чахотка – это очень страшно, – Эдвард сглотнул. – Когда я увидел его платок с кровью в первый раз, я отвратительно напился местного самогона и закатил ужасную истерику. До сих пор не могу себе этого простить. Я… если честно, я даже попробовал тогда резать себе вены, до того мне было плохо и страшно… и, естественно, Ал безумно на меня за это рассердился… – Эд, ты идиот, честное слово, я удивлён, как он тебя не убил, – Рассел поджал губы. – Да я тоже удивляюсь, – Эд виновато пожал плечами. – Но видишь, не убил… он мне тогда пообещал, что найдёт способ справиться с этим. А как с туберкулёзом справишься? Я наутро протрезвел и задумался об этом – и стало так тоскливо и страшно… Ты даже не представляешь. А когда Ал при мне начал кашлять, я чуть с ума не сошёл. Потерять его – самый большой ужас моей жизни. И тогда я решил, что нужно… нужно дарить кольцо сейчас. Тем более раз он может не дожить. Всё равно. Не знаю, почему я не сделал это перед последней битвой за Милос, может, потому, что у меня было хорошее предчувствие, а потом всё вылетело из головы. А ночью я вспомнил, что я та ещё сволочь, потому что едва не забыл про годовщину смерти Хейдерика, а Ал помнил, и это он предложил мне тогда сходить к дереву памяти и отдал нарисованный им по памяти портрет Альфонса, – Эд зажмурился. – Вот тогда я понял, что это всё. Что больше медлить нельзя. И… и вот. Мы сами выбрали пальцы, на которых будем носить эти кольца, ни один из нас не принуждал другого. Когда я его тогда обнял, он был ужасно хрупким и слабым, у него поднималась температура, начинало лихорадить. Мне было безумно больно и вместе с тем я был бесконечно счастлив. Вот так… не знаю, как мне ещё рассказать. Это жутко сложно объяснять. – А ты и не объясняй. Я всё понял, – Рассел опустил глаза и дёрнул уголком губ. – Меня всегда восхищало то, насколько вы трепетно и осторожно друг к другу относитесь. И ещё беспокоило, потому что мне казалось, что я-то младшего брата совсем по-другому люблю, и… – Ой нет, не надо, – Эдвард с тихим смехом замахал руками. – Не сомневайся, вы-то с Флетчером любите друг друга совершенно по-братски, а вот мы с Алом просто свихнулись! – Да теперь я понял! – старший Трингам фыркнул. – Вот только вопрос – а почему мы об этом узнаём только сейчас? Если бы я знал, что шутки, выходит, не совсем шутки… – То ты бы шутил ещё больше и язвительнее? – усмехнулся Эдвард, вновь слегка краснея. – Вообще мы с Алом часто говорили об этом – и на самом деле, мы вовсе и не планировали вам рассказывать. Ни тебе, ни Флетчеру, ни Мустангу. Ал вообще как-то ляпнул: «Только через мой труп!» Надо запретить ему болтать такое, а то я чуть не помер от страха за него… – Но почему? Почему не сказать нам? – Рассел часто заморгал. – Особенно после того, что рассказала бабушка Пинако… – Ну… просто… мы не знали, как вы к этому отнесётесь, – старший Элрик вздохнул. – Это ведь не считается нормальным. У нас в стране в принципе с большим напряжением относятся к людям с нетрадиционной ориентацией, чтобы кричать об этом на каждом углу. А тут мало того, что мы оба парни, так мы ещё и родные братья – а это уже инцест, который, извините, вообще… пиздец, одним словом! – Эд, вы что, всерьёз думали, что мы можем к этому отнестись с осуждением? Вы же видели, что мы хоть и были в ступоре от той истории, но… никак уж не осуждали? – Мы не знали. И вообще, ты хочешь сказать, что, когда до тебя дошло, у тебя не было хотя бы мысли «Это ещё что за нахуй?» Рассел прыснул от смеха. – Да как тебе сказать… вообще была такая мысль, да. Но я пришёл к выводу, что бесконечно за вас рад, если так. – Правда? – Эд недоверчиво на него покосился. – Ты сейчас серьёзно? И тебе не противно? – Почему это мне должно быть противно, когда вы вместе выглядите такими счастливыми, что вам можно только позавидовать? Любовь есть любовь, какая разница, в конце концов. – Да? Не знаю… спасибо тебе за это, – Эд взъерошил свои волосы металлическими пальцами. – Ты не представляешь, насколько это важно для меня. – Да брось ты, вовсе не за что. – Нет, есть за что. Выходит, уже второй раз реакция оказывается совсем иной. – Второй раз? – Да, второй раз. Первый раз был, когда я заставил себя признаться Альфонсу, что на самом деле к нему чувствую. Трясло меня тогда не по-детски, я безумно боялся, что он меня оттолкнёт совсем – в смысле я даже рядом с ним быть не смогу… А он… он… – старший Элрик бросил взгляд на Ала, и его лицо моментально просветлело. – А он просто… – Как это было? Если не секрет, конечно, – Расселу действительно было в новинку видеть друга таким, но это ему нравилось всё больше и больше, поэтому в его голосе не было ни малейшей язвительности – только глубокое участие и осторожное любопытство. – Тебе правда это интересно? – Эд приподнял брови. Тот пожал плечами. – На самом деле – очень. У меня до сих пор не всё укладывается в голове, там прямо фейерверк какой-то, и вообще я себя чувствую какой-то сплетницей, поэтому мне неловко тебя спрашивать, но жутко хочется узнать, как вы дошли до этого и как вообще давно это случилось. – О таком вообще рассказывают, наверное, не в больничных коридорах, а за кружкой пива или чего покрепче, но гомункул с ним, расскажу здесь, почему бы и нет, – смущённо хмыкнул Эдвард. – Видишь ли… это было в марте прошлого года. – В марте? Но ведь ты тогда… – Да, всё правильно. Но… короче, надо, наверное, начать с начала. Будешь первым человеком, который узнает, из-за чего мы тогда с Алом так крупно поссорились. Спойлер: я просто идиот. Ну так вот… Рассел был благодарным и внимательным слушателем. Эд полушёпотом, с долгими паузами рассказал ему всё. Старший Трингам хмурился, кусал губы, качал головой, но не перебивал Эдварда и не смеялся над ним, как тот боялся. Смеяться было не с чего. Только к концу рассказа его губы тронула мягкая улыбка, постепенно становящаяся всё шире. – … он мне много чего тогда сказал. Просил, чтобы я его не отталкивал, говорил о мелочах, в которых скрыто очень важное – например, он спал всё это время на моей кровати в обнимку с моей подушкой, потому что на ней ещё оставался мой запах, и носил наш с ним общий красный плащ, как тогда, когда тоже искал меня. И вот тогда я решил, что больше молчать точно нельзя. Я снова расплакался как девчонка, выговорил ему всё в глаза и зажмурился. Испугался того, что могу увидеть в его глазах – боль, разочарование, отвращение, холод… Я боялся, что он уйдёт, насовсем, навсегда, что я его потеряю, но хотя бы буду знать, что он жив и здоров, а как он относится ко мне, дело десятое, а он… знаешь, что он сделал? Рассел ответил Эду внимательным долгим взглядом, как бы спрашивая: «Что?» – А он шёпотом ответил: «Я тебя тоже так люблю, братик» – и поцеловал меня в губы, – Эдвард спрятал лицо в ладонях, сбивчиво дыша. Он впервые рассказывал кому-то о том, что тогда произошло на самом деле. Он даже не представлял, что делиться этим счастьем может доставлять такую радость. Он как будто заново прожил эти дни, это мгновение, это обоюдное и потому настолько пьянящее признание. Ал и так помнил эту секунду до последних мелочей. Эд был даже почти уверен, что брат запомнил его сбивчивые слова. Поэтому с младшим не было никакой необходимости говорить об этом. А вот Рассел… лучший друг, перед которым Эд внутренне немного даже робел, самую малость (он, впрочем, понятия не имел, что это взаимно, если только так можно сказать об обоюдном восхищении двух друзей, которое оба скрывают за язвительными подколами), – и вдруг такое понимание и такая искренняя – он это чувствовал – радость за них с Алом? Вопреки законам физики и математики, счастье, разделённое с близким человеком, внезапно оказалось не меньшим, а ещё более полным по сравнению с тем, каким было до этого. – Эд… молчать сейчас, наверное, странно и грубо, но мне действительно нечего сказать кроме того, что я безумно счастлив за вас двоих. Просто слов нет. – Спасибо, – Эдвард искоса взглянул на него с огромной благодарностью во взгляде. – Просто – спасибо. Очень странно рассказывать об этом тебе, но правда, таким я ещё ни с кем не делился. Даже Винри… – Стоп, – Рассел вдруг прервал его, и Эд замер. Старший Трингам смотрел на него круглыми глазами. – Винри? Ты хочешь сказать… То есть… Всё это время… Винри знала? – Ну да, мне пришлось ей рассказать, когда она приехала починить мне ногу и руку… А что? – Эд наклонил голову. Рассел провёл ладонью по лбу. Отлично. То есть, Рокбелл всё это время была в курсе, но молчала или просто хихикала над его комментариями по поводу Эда и Ала, ничего не объясняя и не проясняя? Ну он ей выскажет при первом же случае… – Ла-адно… кто ещё об этом знает? – Ну… не так много людей, – Эд запустил пальцы в свою косу. – Винри, Риза и Джулия, помнишь, та рыжеволосая девушка, о которой рассказывал Ал, лидер Милоса? И всё. Ну, теперь ещё вы трое… – Одну минуточку! – Рассел сердито развернулся к нему всем корпусом. – Ничего себе, значит, трое девушек знают об этом, а лучшие друзья и фактически отец – нет? Это ещё что за избирательность, вы по какому критерию рассказывали? – Эй-эй, не бурчи! – Эд даже отодвинулся от него, давясь смешком. – Не было никакого критерия! Винри просто на тот момент была самым близким нам с Алом человеком, к тому же девочкой, а девочке как-то проще о подобном рассказать… – Чего?! – Ну сам себя на моё место поставь! От кого в первую очередь ждёшь понимания, от девушки, которая тебя и брата всю жизнь знает, или от взрослого мужчины или парня, которые ещё неизвестно как это воспримут? Старший Трингам шумно потянул воздух носом, но промолчал, только кивнув в знак понимания. Ладно, справедливо. Но… – А с остальными вообще весело. Госпоже на тот момент Хоукай мы ничего с Алом никогда не рассказывали. Она догадалась сама и с тех пор не упускает случая нас с братом элегантно подколоть. Она что-то поняла, ещё когда мы в больнице валялись! Нонсенс! Хотя, надо признаться, мы не очень-то шифровались, может, она заметила, как мы целуемся возле подсобки… – Эд! – Рассел не выдержал и рассмеялся. Картина уж больно комичная – представить себе, как Эд и Ал, двадцатилетние взрослые парни, носятся по больнице, целуясь в тёмных уголках, как четырнадцатилетние… ну очень смешно. – Да что? Я не виноват, мне просто снесло крышу, это всё Ал виноват! – Эдвард поднял руки, тихо фыркая. – А Джулия… ну она ещё в первый наш приезд запала на Альфонса. А когда мы в этот раз там были… Я её, впрочем, естественно, не виню, это же Ал, как в него вообще не влюбиться можно… А, да, я про Джулию. Так вот – она по уши влюбилась в Ала и как-то вечером позвала его поболтать. Он как истинный джентльмен пошёл с ней, а потом возвращается и говорит: «А я ей рассказал!» Ну ёбушки-воробушки… – Разбили девочке сердце, ну вы даёте, – Рассел беззвучно смеялся, качая головой. – Да ведь я же его не заставлял, он сам! С другой стороны, как по-другому объяснить, что он занят?.. В смысле насовсем, полностью… Почему-то на большинство девушек действует только кольцо на твоём пальце. Вот как с этими близняшками, Мией и Нией… – Чего? Стой, какие ещё близняшки? В первый раз слышу! – Как, разве тебе Мустанг не рассказал про дочерей генерал-майора Майера, которые… ой, они ж просили нас с Алом найти им светловолосых голубоглазых парней… – …? Нет, ни слова… вы что, ещё и их соблазнили? И при чём тут… Эдвард! – Да не соблазнял их никто, они сами нам на шею вешаться начали, да до такой степени, что даже не я на них наорал, а Ал – понимаешь, до чего всё плохо было? И как это фюрер не рассказал тебе, это же… – Эд вдруг замер на полуслове, сощурившись. Рассел с беспокойством и удивлением проследил направление его взгляда и тихо смущённо хмыкнул. – Знаешь, давай я тебе про сестёр Майер расскажу как-нибудь попозже, это отдельная история. Сейчас мне надо… – Эдвард встал, не опуская глаз. – Да, конечно, иди. И Эд… спасибо, что рассказал мне всё это. Эд дёрнул уголком губ и скользнул в приоткрытую дверь палаты. Старший Трингам поднялся на ноги и на несколько секунд задержался, тепло улыбаясь. Он вовсе не собирался подглядывать и вообще намеревался уйти искать брата и Мустанга, но не помедлить сейчас не было никакой возможности – слишком очаровательная картина представлялась взгляду. Эд ведь неспроста сел именно так, чтобы видеть Ала, – и именно поэтому моментально заметил, когда тот пошевелился. После всего, что произошло с Альфонсом, оставлять его просыпаться наедине с собой было слишком жестоко, поэтому, когда Ал сел на кровати, тревожно озираясь и сонно протирая глаза, Эд уже оказался рядом с ним. Младший Элрик поднял голову, и, едва увидел старшего, его лицо осветилось такой искренней любовью и таким счастьем, что можно было писать картину. Эдвард сел на краешек кровати и что-то спросил. Даже отсюда было видно, что он улыбается. Ал что-то ответил ему и пожал плечами. Ещё пара реплик – и Эд притянул брата к себе, ласково гладя его по голове. Альфонс прикрыл глаза и с выражением абсолютного умиротворения на лице прижался щекой к плечу Эдварда. Им никто сейчас и не был нужен. Рассел осторожно прикрыл дверь и уверенно зашагал вперёд по коридору. С ними всё будет хорошо. А он уносил в себе что-то очень важное. И помимо этого важного, огромное облегчение от того, в чём боялся признаться самому себе, – от того, что Винри и Эд всё-таки никогда не были парой.