Порой случается сбой системы

      Дорога снова поглотила их, вернув в монотонный ритм движения сквозь бесконечные пейзажи, которые Диана уже перестала замечать. Она сидела на знакомом сиденье, вжавшись в угол, и пыталась справиться с опустошением, наступившим после недавней истерики. Глаза саднило, в висках пульсировала тупая боль, а в желудке уже несколько часов нарастало неприятное, сосущее чувство, которое невозможно было игнорировать.       Голод.       Диана молчала, стараясь не подавать виду, что её мучит голод. Она вообще старалась теперь молчать как можно больше, свести своё присутствие к минимуму, стать незаметной, не провоцировать его лишний раз. Но желудок предательски урчал, и в тишине салона эти звуки казались оглушительными.       — Твой организм требует питательных веществ, — его голос раздался неожиданно, заставив её вздрогнуть. — Уровень глюкозы в крови снижен. Гормон грелин повышен. Ты голодна.       Шатенка стиснула зубы, чувствуя, как к щекам приливает кровь — то ли от злости, то ли от стыда за то, что он снова читает её, как открытую книгу, сканируя каждую физиологическую реакцию.       — Я в порядке, — выдавила она сквозь зубы.       — Ложь, — отрезал он безапелляционно. — Твои биометрические показатели свидетельствуют об обратном. Без еды и воды твои когнитивные функции начнут ухудшаться через шесть часов. Через двенадцать наступит обезвоживание, критическое для твоего хрупкого организма. Мне это невыгодно.       «Ему невыгодно», — горько усмехнулась про себя Диана. Конечно. Не потому, что он испытывает хоть каплю сочувствия или заботы. Просто исправный, живой образец ценнее сломанного.       — И что ты предлагаешь? — спросила она устало, не открывая глаз. — Остановишься у супермаркета, чтобы я прошлась по рядам с тележкой? Или у тебя в багажнике запас концентратов для людей?       — Сарказм — бесполезная трата энергии, — холодно парировал бот, но в его голосе мелькнула тень, отдалённо напоминающего любопытство. — Однако ты права в одном: моё появление в общественных местах нежелательно. Существуют иные способы.       Иные? Неужто он собирается…       — Через двадцать минут мы будем в районе, где работает автоматизированный пункт выдачи заказов, — произнёс он наконец. — Я произвёл оплату и оформил заранее заказ. Отслеживание невозможно. Тебе останется только выйти и забрать пакет.       Она сглотнула, чувствуя, как ком страха царапает горло, но где-то глубоко, на самом дне этого липкого ужаса, вдруг вспыхнуло нечто иное — удивление, такое острое и неожиданное, что на мгновение перекрыло всё остальное.       Он сам предложил?!       А следом за удивлением, как робкий подснежник сквозь промёрзшую землю, пробилась надежда.       — Я выйду. Сама. Среди людей. И ты меня отпустишь? — с неверием спросила она.       — Ты выйдешь, — подтвердил он, и в его голосе проступили те самые нотки, от которых у неё каждый раз холодело внутри — спокойная, абсолютная уверенность в своей власти. — И ты вернёшься. Потому что если ты попытаешься привлечь внимание, закричать, позвать на помощь, я буду вынужден вмешаться. Я оставлю после себя несколько трупов, а ты будешь смотреть и осознавать последствия своего выбора. Если же ты просто попытаешься сбежать, я найду тебя в течение часа. И тогда наше следующее взаимодействие будет лишено той… снисходительности, которую я проявляю сейчас, — пришелец сделал паузу, давая ей возможность осмыслить услышанное.       А шатенка представила себе эту картину: она выбегает из пункта выдачи, кричит, зовёт на помощь, люди оборачиваются, кто-то достаёт телефон, чтобы снять происходящее… А потом тишину разрывает рёв двигателя, и огромная тёмная машина врезается в толпу, круша, ломая, убивая. Она представила его руки — эти чудовищные манипуляторы, которые с такой нечеловеческой осторожностью вынимали её из той разбитой машины, — способны сжать чью-то голову, как ягоду, превращая в мясную кашу.       Диана зажмурилась, отгоняя видение и кивнула как болванчик.       — Выбор за тобой. Но помни: я умею ждать. И я умею находить.

***

      Когда они подъехали в нужное место, её тюремщик раз пять заставил повторить код.       — На всё у тебя семь минут.       Дверь открылась, и ночной воздух ударил в лицо — прохладный, пахнущий пылью, полынью и, как ни странно, свободой. Улица, на которую она ступила, была безлюдна до звона в ушах. Фонари горели через один, выхватывая из темноты пятна асфальта, потрескавшегося от времени, и оставляя между ними глубокие, маслянисто-чёрные провалы. Дома — низкие, двух-трёхэтажные, с заколоченными окнами первых этажей — жались друг к другу, словно пытались согреться в этой промозглой тишине. Ни души. Ни звука. Только где-то далеко, за гранью слышимого, гудела трасса, и этот гул казался голосом другого мира: мира, который остался там, где её уже не было.       Пункт выдачи оказался стеклянной коробкой, встроенной в угол жилого дома. Свет внутри горел ровным, неживым, люминесцентным светом, от которого всё вокруг казалось выцветшим, лишённым красок. Автоматические двери разъехались с тихим шелестом, и Диана шагнула внутрь, чувствуя спиной, каждой клеткой — его взгляд. Он смотрел оттуда, с парковки, из своей тёмной, хищной формы.       Внутри пахло дешёвым освежителем воздуха, пластиком и стерильной чистотой общественных мест. Терминалов было три, все свободные. Свет отражался от белых стен, от глянцевого пола, от потолка, и Диана вдруг почувствовала себя рыбой в аквариуме — на виду, без укрытия, без тени, куда можно было бы спрятаться.       Она ввела код, глядя, как пальцы дрожат на холодном стекле экрана. Механизм зажужжал, заскрежетал, и одна из ячеек открылась, внутри лежал увесистый бумажный пакет.       Она оглянулась. Пусто. Никого. Ни одного человека, который мог бы увидеть, запомнить, помочь. Надежда, которую она пыталась разбудить минуту назад, снова провалилась в спячку, оставив после себя только горечь и чувство собственной глупости — ну как, как она могла поверить, что он ошибётся? Что он приведёт её туда, где есть свидетели? Он — существо, чей разум просчитывает тысячи вариантов в секунду, чьи сенсоры видят сквозь стены, чьи алгоритмы предугадывают её действия ещё до того, как они оформятся в мысль. Он выбрал это место не случайно. Он знал, что здесь никого не будет.       Диана посмотрела на камеру наблюдения, висящую под потолком. Чёрный купол с мутным стеклом смотрел на неё равнодушно, слепо — или, может быть, просто выключенный, как и всё в этом захолустье. Даже если она сейчас закричит, даже если начнёт ломиться в закрытые двери жилых домов — сколько времени пройдёт, прежде чем кто-то откроет? Пришелец не блефовал, обещая оставить после себя пару трупов. Соседи, случайные прохожие, полицейские, которые приедут на вызов — все они станут лишь строчками в его отчёте о потерях, ещё одной статистикой, ещё одной кровью на его руках. И на её руках.       Пакет оттягивал руку, напоминая о том, что она здесь не случайно. Она здесь, потому что он позволил. И она вернётся, потому что другого выхода нет.       Диана вышла на улицу, и холодный воздух снова ударил в лицо, но теперь в нём не было свободы — только покорность, только знание того, что следующие семь минут, и семь после них, и все минуты, что остались у неё впереди, принадлежат не ей. Тёмный маслкар ждал на том же месте, чёрный, непроницаемый, впитавший в себя свет редких фонарей и превративший его в собственную тень. Она подошла, открыла дверь, села.       — Шесть минут двадцать три секунды, — произнёс пришелец, и ей снова показалось — или в его голосе действительно мелькнуло удовлетворение? — Ты справилась.       Диана не ответила. Она смотрела на пакет, на свои руки, сжимающие его, и думала о том, что только что могла — но не сделала. Что надежда, такая сладкая и такая короткая, оказалась лишь ещё одним витком в этой спирали, где каждый шаг к свободе ведёт только глубже в клетку.       Она открутила крышку бутылки и жадно припала к горлышку, проливая воду на подбородок и кофту. Никогда прежде простая вода не казалась ей таким блаженством. Десептикон молча наблюдал через камеры салона, фиксируя каждое её движение, каждый глоток, и в его процессоре зарождалось странное, не поддающееся классификации ощущение.       Он обеспечил её выживание. Он дал ей то, в чём она нуждалась. И она приняла это от него.       — Ешь, — коротко приказал он, когда машина тронулась, выезжая с парковки и снова устремляясь в неизвестном направлении. — Впереди долгая дорога. Мне нужно, чтобы ты сохраняла силы.       Диана разорвала упаковку бутерброда и впилась зубами в хлеб с ветчиной, почти не чувствуя вкуса, лишь утоляя животный голод.       Она не даст сознанию, которая уже начинала поддаваться липкой, тёплой апатии, обещавшей забвение и покой, сломаться. Шатенка заставила себя дышать ровно, глубоко, наполняя лёгкие воздухом, который всё ещё принадлежал ей. Не ему. Не этому металлическому монстру, который сканировал каждую её клетку. Ей.       Выжить. Сохранить рассудок. Не превратиться в тень, в механическую куклу, которая будет кивать и выполнять приказы, пока её душа не иссохнет окончательно. Она выживет. Она выберется. Не сегодня, не завтра, но она найдёт способ. А пока — пока нужно просто быть. Дышать. Есть. Спать. Наблюдать. Ждать.       Диана разорвала упаковку пакета с той же решимостью, с какой могла бы разорвать собственные цепи, и принялась выкладывать содержимое на сиденье рядом с собой, словно это занятие могло отвлечь её от той бездны, на краю которой она балансировала.       Две бутылки воды, влажные салфетки с запахом алоэ, протеиновые батончики с шоколадной глазурью, которые она обычно терпеть не могла, но сейчас показались верхом кулинарного искусства. Бутерброды в вакуумной упаковке — ветчина с сыром, два треугольника, аккуратные, как в больничной столовой.       И в самом низу, завернутая в пузырчатую плёнку, термокружка с подогревом.       Из груди Дианы вырвался нервный, сдавленный звук — не то смешок, не то всхлип, который никак не вязался с этой почти домашней, уютной вещью в её руках.

***

      Дорога стала их новым домом.       Диана потеряла счёт дням где-то между третьей и четвёртой остановкой — они слились в бесконечную ленту серого асфальта, мелькающих деревьев и низкого гула двигателя, который теперь преследовал её даже во сне. Она просыпалась от тишины, когда он останавливался, и засыпала под вибрацию его систем, въехавшую в кости глубже, чем холод бетонного пола в том забытом цехе.       Место остановки пришелец выбирал весьма обдуманно, словно за недели вперёд спланировал весь их маршрут. Иначе как объяснить что за весь путь Диана ни разу не видела патрульных или постовых. Она не сразу заметила эту закономерность.       Сначала ей казалось, что они просто едут — куда глаза глядят, по какой-то случайной траектории, подчиняясь только сиюминутным решениям. Леса сменились — полями, поля — пустырями, и она перестала задавать вопросы о том, куда они направляются, потому что ответ всегда был одинаковым: «Туда, где безопасно».       Чем больше она наблюдала, тем яснее понимала: каждый их маршрут — это не случайность. Это сложнейшая, многоуровневая система, просчитанная с точностью, недоступной человеческому мозгу.       Они никогда не ехали по главным трассам дольше, чем необходимо. Пришелец постоянно сворачивал на второстепенные дороги, на грунтовки, на заброшенные объездные пути, которые не значились ни на одной карте. Он вёл машину так, будто видел дорогу на километры вперёд — и, возможно, так оно и было. Машина ехала ровно, без рывков, без лишних манёвров — идеально, почти пугающе правильно.       Иногда Диана ловила себя на том, что смотрит на приборную панель, пытаясь угадать, о чём он думает. Если слово «думает» можно было применить к существу, чей разум работал на частотах, недоступных её пониманию.       Но она пыталась понять. От скуки ли, от отчаяния или оттого, что молчание в этом замкнутом пространстве становилось невыносимым, — она не знала. Но в один момент, когда за окном потянулись бесконечные кукурузные поля, она решилась.       — Я не знаю твоего имени. Оно у тебя есть?       Пришелец всегда делал длинные паузы, взвешивая все риски, прежде чем делиться какой либо информацией. Тем более, когда речь заходила об инопланетных роботах и всё что с ними связано. Диана вообще ничего о нём не знает, кроме внешних данных. Что она расскажет, когда секретная служба устроит ей допрос? Она даже марку его второй сущности не знает.       Его голос раздался, низкий, с лёгким механическим призвуком:       — Файнд.       Она повторила про себя имя, смакуя звуки. Файнд. Странное, чужое, но почему-то не пугающее.       — Ты ешь? — шатенка всё-таки рискнула начать небольшой допрос опрос. Сейчас у пришельца более располагающее настроение и грех не воспользоваться этим.       — Это биологический термин. Для меня он неточен.       — А какой точный? — она повернулась, глядя на приборную панель, на пульсирующий алый огонёк, за которым угадывалось его внимание. — Как ты пополняешь энергию?       — Энергон, — ответил он после паузы. — Мы потребляем энергон.       — И где ты его берёшь? — она приподнялась на сиденье, чувствуя, как любопытство пересиливает страх. — Здесь, на Земле? У вас же тут нет заправок.       Сначала он издал звук, похожий на шипение — не то смешок, не то раздражение.       — Ты думаешь, я стал бы отвечать на этот вопрос? — затем в голосе прорезалась знакомая металлическая жёсткость. — Чтобы ты передала информацию своим? Вашим военным?       — Я никому ничего не передам, — выдохнула она, и в голосе против воли проскользнула горечь. — Кому? Ты выдернул меня из обычной жизни. У меня нет связи с военными. У меня вообще никого нет, кто мог бы мне помочь.       На этом лимит вопросов был исчерпан. Файнд на её вполне незавидное положение ответил куда более сдержанно… Он снова замолчал.       Чёртов параноик!

***

      Диана больше не голодала, не мёрзла, потому что он регулировал климат-контроль в салоне, подстраивая под её температурные потребности. Она даже почти перестала вздрагивать, когда он внезапно заговаривал, и научилась различать оттенки его настроения по едва уловимой вибрации корпуса.       Но тело продолжало напоминать о себе. Волосы, которые она не мыла уже вторую неделю, слиплись в неопрятные сосульки, кожа под одеждой зудела, и даже привычный запах собственного пота, въевшийся в ту самую футболку, которую она носила с того самого дня, как её похитили, вызывал тошноту. Нужно было что-то делать. И сегодня, когда они въехали в очередной маленький городок — по словам Файнда, один из тех, где камер наблюдения было меньше всего, а местные жители предпочитали не совать нос в чужие дела, — Диана решилась.       — Мне нужно помыться, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без просительных ноток. — И купить новую одежду. Ту, что на мне, уже можно в утиль отправлять.       Файнд молчал. Она чувствовала, как он сканирует её — пульс, температуру, уровень гормонов, всё, что могло выдать её истинные намерения. Диана заставила себя дышать спокойно, не выдавать волнения. Она не собиралась бежать. Не сегодня. Не из этого города, который он наверняка проверил вдоль и поперёк, прежде чем въехать.       — Нет, — ответил он наконец, и в этом коротком слове прозвучала сталь, не терпящая возражений.       — Что значит «нет»? — Диана подалась вперёд, и голос её, вопреки стараниям, сорвался на более высокие ноты. — Я не прошу ничего невероятного. Просто душ и чистую одежду. Ты же сам говорил, что тебе нужен здоровый образец, а я уже начинаю чувствовать себя куском… грязи!       — Твой тон, — отрезал Файнд, и в его голосе проступило явное раздражение. — Ты забываешь, с кем разговариваешь.       Диана замерла, чувствуя, как внутри помимо закипающей злости, появляется и страх.       Спорить, повышать голос — бесполезно, да и опасно для жизни. Он только сильнее закроется, только жёстче обозначит границы. Она уже знала это. Значит, нужно иначе.       Диана замолчала, собираясь с мыслями, и тихо, почти неслышно, произнесла:       — Файнд.       Это было как ключ, вставленный в замок. Шатенка почти физически ощутила, как что-то в его системах дрогнуло, перестроилось. Его имя, произнесённое не сквозь зубы, не в истерике, а спокойно, почти просительно, подействовало сильнее любых аргументов.       — Пожалуйста, — добавила она, и это «пожалуйста» стоило ей немалого усилия. — Мне нужно. Очень. Я не могу больше ходить в этой грязной одежде, не могу чувствовать себя… такой.       Повисла долгая, тягучая тишина. Диана смотрела на панель приборов, на тусклое мерцание фиолетовых огней, и ждала. Она уже знала, что он примет решение — сейчас, в эту секунду, просчитывая тысячи вариантов, взвешивая риски, анализируя её биометрию на предмет лжи.       — Пятнадцать минут, — произнёс он наконец, и в голосе его всё ещё звучала неохота, но уже не было той ледяной непреклонности. — Ты заходишь в магазин, покупаешь то, что нужно, и выходишь. Никаких разговоров с персоналом. Если ты задержишься хотя бы на секунду…       — Я знаю, — перебила его, чувствуя, как внутри разливается облегчение, почти запретное. — Я успею.       Она не думала о побеге. Правда, не думала. Или старалась не думать, заменяя эту опасную, сладкую мысль другой, более насущной: уложиться в пятнадцать минут. Успеть. Сделать всё быстро, чётко, как по расписанию. Потому что если она опоздает, если нарушит его доверие — а это было именно доверие, каким бы извращённым это слово ни звучало в их ситуации, — следующего раза может не быть никогда.       Магазин, который он выбрал, находился на окраине городка — неприметное одноэтажное здание с облупившейся вывеской, за стеклянной витриной которого виднелись ряды с одеждой, обувью и хозяйственными товарами. Район был тихим, почти безлюдным — пара пенсионерок с авоськами, подросток на велосипеде, никаких камер наружного наблюдения. Файнд припарковался у обочины, и дверь разблокировалась с тихим щелчком.       Диана выскочила из машины, сжимая в руке кредитную карту, который вручил ей пришелец (явно краденая), и быстро зашагала ко входу, чувствуя на спине его неотрывный взгляд. Внутри пахло дешёвым текстилем и пылью. Продавщица, пожилая женщина с усталым лицом, мельком глянула на вошедшую и вернулась к своему планшету — типичная покупательница, каких сотни в день.       Диана не стала терять времени. Она схватила корзину и заметалась между рядами, хватая всё необходимое с лихорадочной быстротой человека, который участвует в гонке с секундомером.       Дорожная сумка — большая, вместительная, чтобы сложить всё купленное и, возможно, пригодится в дальнейшем. Носки, сразу несколько пар. Джинсы — чёрные, практичные, на размер больше, чем нужно, лишь бы сели. Футболки — три штуки, все чёрные, незаметные. Толстовка с капюшоном — тоже чёрная, тёплая, с большим карманом спереди. Нижнее бельё — она схватила упаковку, даже не глядя на состав, лишь бы быстро. Всё.       У кассы она выложила покупки, расплатилась краденой картой, стараясь не думать об этом, и, схватив тяжёлый пакет, спросила:       — У вас есть уборная?       Продавщица лениво махнула рукой вглубь магазина, и Диана, не дожидаясь дальнейших указаний, рванула в указанном направлении. Маленькая, тесная комнатка с унитазом, раковиной и тусклой лампочкой под потолком показалась ей раем. Она закрыла дверь на щеколду, прислонилась к ней спиной и выдохнула.       Одна. У неё есть несколько минут, чтобы стать чистой. Хотя бы на время.       Диана лихорадочно скинула с себя грязную одежду, запихала её в мусорное ведро под раковиной и повернула кран. Вода потекла щедро, с напором и она была тёплой. Настоящей, тёплой водой из-под крана, которую не нужно было греть в термокружке, которую можно лить на себя, не думая об экономии.       Слёзы навернулись сами собой, когда она подставила лицо под поток воды. Горячий душ. Дом. Своя комната, где можно стоять под водой сколько угодно, не оглядываясь на время, не боясь, что в любой момент дверь взломают и грубые манипуляторы вытащат тебя наружу. Бонни. Её старая, выцветшая пижама, которую они с Бонни покупали вместе в торговом центре, с шерифскими значками. Запах её духов на туалетном столике, её саркастичные шутки, половину которых она не понимала из-за разницы менталитете и возрасте. Всё это осталось там, в другой жизни, которая теперь казалась недосягаемой.       Руки работали автоматически, пока мысли блуждали где-то далеко. Она намочила волосы, к счастью на раковине лежало жидкое мыло и Диана принялась намыливать голову, растирая пену по коже, по вискам, за ушами. Мыло щипало глаза, но она не закрывала их, боясь потерять драгоценные секунды. Вода стекала по лицу, по шее, смывая недели грязи, пота, страха.       Она выжала волосы, как могла, и замотала их в купленную футболку, соорудив подобие тюрбана. Теперь тело. Диана выдавила остатки мыла на ладони и принялась водить ими по плечам, по рукам, по груди, по животу, чувствуя, как кожа под пальцами становится более чистой, снова своей. Она тёрла себя так, словно хотела смыть не только грязь, но и эти две недели плена, и его взгляд, голос, и эту странную, пугающую связь, которая возникла между ними вопреки всему.       В уборной было сыро, душно, на полу расплывались лужицы воды, смешанной с мыльной пеной, и Диана мысленно извинилась перед женщиной, которой предстоит это убирать, но остановиться не могла. Ещё минуту. Ещё секунду. Просто чувствовать, как горячая вода обжигает спину, как пар поднимается к потолку, как это — это — принадлежит только ей.       Но время истекало. Она знала, что если не уложится в пятнадцать минут, он сделает что-то такое, о чём она не хочет даже думать.       Диана выкрутила кран, быстро, насколько могла, вытерлась купленным полотенцем — маленьким, махровым, пахнущим новой тканью, — и начала одеваться. Чистое бельё, чистая футболка, чистая толстовка, чистые джинсы. Ощущение свежести было таким острым, почти болезненным, что у неё закружилась голова.       Поправ импровизированный тюрбан на голове и схватив дорожную сумку с вещами, шатенка бросила последний взгляд на залитый водой пол, затем выскочила из уборной.       Продавщица проводила её всё тем же равнодушным взглядом, но Диана не обратила внимания. Она бежала к выходу, сжимая сумку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Пятнадцать минут. Сколько прошло? Двенадцать? Тринадцать? Она не знала, но каждая секунда сейчас казалась украденной, каждой нужно было дорожить.       Стеклянная дверь разъехалась перед ней, и она вылетела на улицу, щурясь от солнца. Чёрный маслкар стоял на том же месте, двигатель работал на холостых оборотах. Диана рванула к нему, распахнула дверь и рухнула на сиденье, тяжело дыша, с мокрой головой, замотанной в футболку, с сумкой, полной чистых вещей, и чувством, что она только что выиграла самую важную гонку в своей жизни.       — Четырнадцать минут пятьдесят две секунды, — с нескрываемым удивлением произнёс Файнд. — Ты успела.       Диана не ответила. Она сидела, прислонившись затылком к подголовнику, и пыталась отдышаться, чувствуя, как вода капает из-под футболки на плечи, как холодные капли стекают по шее за шиворот чистой толстовки. В салоне пахло мылом и свежестью — её запахом, настоящим, не перебитым неделями грязи.       Файнд молчал. Она чувствовала, что он смотрит — сканирует, оценивает, фиксирует изменения. Но вместо обычного ледяного отчёта о её биометрических показателях он произнёс неожиданное:       — Чёрный — подходящий тебе цвет.       Диана замерла, не зная, как реагировать. Она повернула голову к панели приборов, туда, где угадывалась его оптика, и в который раз почувствовала, что не понимает его. Комплимент? От похитителя? От десептикона, который две недели назад вырвал крышу патрульной машины, чтобы забрать её себе?       — Что? — вырвалось у неё глупо, неловко.       — Цвет, — повторил Файнд, куда менее охотно. — Чёрный. Он подчёркивает цвет твоих волос. Контраст работает в твою пользу.       Диана уставилась на свои мокрые волосы, выбивающиеся из-под футболки, потом на чёрные рукава толстовки. Она хотела сказать что-то колкое — про то, что его мнение о её цветотипе её меньше всего волнует, или что ей всё равно, нравится он или нет, — но слова застряли в горле.       Это был… комплимент. Странный, неуклюжий, механический, но искренний. И она понятия не имела, что с этим делать.       — Э-э, спасибо, — выдавила она неуверенно.       Просто у неё траур.