У базы

      После очередного трудного дня, в течение которого Алфёдов снёс ещё несколько слоёв на своей базе, помог с облагораживанием спавна и поучаствовал в очень важном и душном скаме, он всё же решил отдохнуть немного, поболтать с друзьями и спустить пару алмазов. Казино, верно. Там уже было несколько ребят, начавших партию, поэтому снеговик ожидал завершения, попутно болтая с подвыпившим Жирафом, несшим ещё более уморительный бред. Оба подумали, что сыграть вместе — вполне неплохая идея, поэтому белоснежный слушал о невероятных приключениях Кшиштофа и его друзей. Во время партий жёлтый ещё немного допил, ощущая себя невероятной бабочкой и немного гением, а после вместе с Алфёдовым ушёл из здания. Они ещё немного побродили по спавну, и Жирафу пришла восхитительная идея в голову. Он повёл второго посмотреть на «кое-что реально крутое». Гонки муравьёв или лес писюнов, наверняка. Или план новой сомнительной постройки, которая должна смущать приличных людей (но на сервере таких нет). Но подведя почему-то к именно его базе, он остановился, уткнулся в пол. Следовавший подождал минуту, тоже начал смотреть туда же, словно там были залежи золота. Уже собираясь спросить, гибрид приблизился, но его опередили. — а насколько ты холодный?       Снеговик моргает. Дважды. За эти секунды Жираф подходит, страшно так подходит, знаете, словно он сейчас распотрошит и будет проверять. Подводит к стене, жутко смотрит, медленно подносит руку к голове. Точно, сейчас задушит или шею сломает. Или что похуже. Алфёдов зажмурился. Секунда. Ещё секунда. Он жив, но… тогда зачем это всё? Ах, да. На затылке чувствуются неторопливые мягкие поглаживания. Вопросы, конечно, закончились. Плавно надавливая на некоторые точки одной рукой, другой он перешёл на висок, невесомо прикасаясь. Хорошо, ладно, не так уж и плохо. Может, даже чуть-чуть приятно. Нет, это только из-за того, что он почти ежедневно занят. У него для каких-то там «прижимашек» времени нет. Это естественно, да, логично, что так и было бы. Будь это кто угодно другой, он всё равно бы позволил. Из мыслей вытягивает дискомфорт в области щёк. Зачем Жирафу потребовалось трогать их совершенно непонятно. И это немного смущает. Расплетающимися пальцами тот касается кожи, надавливает в некоторых местах, оттягивает, пока снеговик стоит и совсем чуть-чуть, самую малость, на полшишечки наслаждается этим действиями. Всё это было хорошо, но прикосновения на губах уже действительно смущают. Абсолютно такие же изучающие движения, такой же затуманенный и заинтересованный взгляд. Не остановится, это точно. Он с нажимом проводит подушечкой по зубам, те легко поддаются, и теперь у него есть доступ ко рту.       Жираф действительно хозяйничает во рту. Случайно щекочет нёбо, трогает зубы, тянет щёки внутрь, поглаживает дно, заставляя прикрывать глаза от таких интенсивных действий и растянуть рот, чтобы все сосисочки алкаша залезли, не царапая. Сжимает кольцом язык, проходит по нему полностью, размазывая слюну. Алфёдову почти приятно, иногда лишь приходится глубже дышать, ибо пальцы слишком активны, или немного болит щека, когда предельно осторожный господин случайно прижимает её к зубам. Попытки продвинуться ещё дальше отзываются невесомыми почти царапинами на нёбе, бóльшим слюноотделением и слегка поднимающейся головой при каждом неприятном движении. Неожиданный толчок прямо в глотку вытянул из снеговика секундные судороги, запоздалый кашель, которые заинтересовали сильнее обладателя сосисок. Тот лишь интенсивнее касался надгортанника и гортаноглотки, смотря на запыханного, дергающегося и начинающего слезиться белоснежного. Бегущие мурашки покрывали всё тело, с каждой новой фрикцией он сам двигался вперёд-назад, чтобы последующие ощущения были аккуратнее. Практически ежесекундно сжимающееся горло дарило пальцам тепло слизистой, а другие поверхности рта нежили своей гладкостью. Резкое движение головой, руки выпадают из полости, Алфёдов кашляет, пока капельки падают на землю. Жираф удивлённо смотрит, проходит пару секунд, и он понимает, переборщил. Немного, конечно, но следовало бы извиниться. Наверное, ему было неприятно. Конечно, он же так кашляет. Да, действительно, кому будет приятно, когда какая-то сомнительная персона практически вызывает рвоту. Но всё же лицо у снегурочки миленькое, нежное даже. Пригнув спину и колени, он стоит, пытается откашляться и отдышаться одновременно, прикрывая рот тоненькой рукой. Засмотревшись на очаровательную мордашку, он берёт второго за подбородок, смотрит прямо в глаза, жадно прижимается к горячим губам, нещадно атакованным раньше. Снова скользит по зубам, нёбу, дну, но лишь влажным языком, аккуратно и нежно, проходясь по всем поцарапанным поверхностям. И снова обсосав чужой орган, Жираф затягивает ещё глубже, прижимается ближе, держит за плечи снеговика, чтобы тот и так не в самом лучшем состоянии не свалился. А свалиться ему хочется. Неожиданная смена от резких и мешающих пальцев до таких мягких, почти воздушных, прожигающих насквозь прикосновений действительно подкашивает. Слишком жарко, слишком душно, слишком отличается от того, что было минутой ранее. Нехватка воздуха - единственная причина, по которой Жираф с недовольством отстраняется, ловя секундное движение головой за ним. Наблюдает аккуратное лицо Алфёдова, что снова пытается отдышаться. Но уже по-другому, да. Так миленько и очаровательно, с красными щеками и блестящими губками, с умоляющим взглядом, словно его лишили самой вкусной сладости в мире. Грех не отказать. — Жираф, ты ёбнутый, — звучит скорее как просьба, нежели упрёк. Да и с голосом подрагивающим, конечно, он только начал дышать нормально.       Жираф победно ухмыляется, берёт за щёки, ещё немного мнёт и смотрит прямо в глаза. На дне видны крохотные огоньки, точно что-то задумал. Показательно медленно переводит взгляд вниз, так, чтобы Алфёдов точно успел смутился от мыслей. Подтверждая их, примыкает к белоснежной шее, аккуратной, мягкой, приятно пахнущей. Сминает кожу, облизывает её, целует, проходясь руками по груди и животу. Пытается расстегнуть костюм расползающимися пальцами, почти удачно. Сняв рубашку и открыв новые неизведанные земли, жёлтый присасывается к коже сильнее, не скупаясь на лёгкие укусы, которые плавно перетекли в засосы. От редких, чересчур сильных прикосновений гибрид жмурился, дёргался телом, упираясь ладонями в активизировавшегося алкоголика. Кажется, это не то, но теплота другого человека и ощущения от таких спонтанных движений заполняют тактильный голод слишком быстро. Алфёдов слишком зациклился на ощущениях, тревожащих ключицы и шею, привыкнув к ним, он довольно прикрыл глаза, ожидая, что сие почтенный господин так и продолжит. Обязательно. Снеговик издает позорный писк, перетекающий в высокое мычание, когда его соски сжимают, а пах подпирают коленом. Хотел сказать, что Жираф очень плохой, раз так делает, но его затыкает очередная порция быстрых и грубых движений. Нетерпеливые, резкие, «для себя» прикосновения плодоносили моментально взрывающимися цветами по всему телу, настолько хаотичными, что никто не смог бы понять эту сомнительную логику. Белоснежный смог выдержать только десятку сжатий, оттягиваний и щелчков, которые здорово усиливали желание прикрыть рот рукой, чтобы лишние звуки не вывалились. Что тот и сделал, когда второй решил атаковать его грудь уже своими зубками. Неожиданное тепло приятно отдавало где-то глубже, влажный скользкий орган заставлял трепетать, словно он нажрался живых обезумевших бабочек. Невесомые прикосновения эмали, чересчур смущающие посасывания, укусы-засосы, из-за которых Алфёдов прижимал губу, чтобы не позориться ещё больше — весь этот шквал ощущений резонировал с приятным дискомфортом внизу. Хотелось, чтобы тот случайно дёрнул коленом, специально грубо придавил, хотя бы сместился на миллиметр, но оставалось только стыдливо, пытаясь остаться незамеченным, поёрзывать бёдрами. Раскрашивая грудь белоснежного тёмными пятнами и пестрящими фейерверками, Жираф в это же время вожделённо гладил чужую спину, мимолетно пробегаясь пальцами между лопаток и интенсивно щупая выпирающие косточки. Прижавшись к мокрой межи щекой и прикрыв глаза, он сжал ягодицы снеговика, получил очередной писк, довольно улыбнулся и шустро проскочил к ремню. Довольно хихикнув, посмотрел вниз, и: — как же холодно у тебя в штанах?       Прошептал куда-то в виски, сжал выпуклость рукой, прижался к ещё одному вздрогу и начал расстёгивать брюки. Слишком медленно, издеваясь, чтобы он точно ощутил каждый палец на органе, словно Алфёдов Барби, с которой можно делать абсолютно всё, что захочется. И резкое движение вниз, и холодок внизу, и цепкая хватка — абсолютно всё сконфузило белоснежного, заставляя обиженно промычать и привлечь внимание к его проблеме.       Жираф слишком пьян, чтобы подумать о том, что, вероятно, касаться добряша так сильно немного неправильно. Но, кажется, он только этого и хотел. Конечно, желанные быстрые фрикции, чтобы алкаш лишь проверил то, что ему нужно, а не ужасно долгие прелюдии, фиксация рук и грязные разговорчики. Если бы последнее произошло, то хрупкий мир Алфёдова точно бы посыпался, и сам он начал скулить, дабы ему позволили кончить. От этой мысли снеговик стал еще багровее, ухватился за плечи как-то слишком сильно, следы останутся. Огромная потребность в изречении своего довольства была принята отказом. Жираф на участившееся дыхание и ёрзанье бёдрами прижимается ближе, одаривает чередой смазанных поцелуев. Слишком властных, заставляющих задыхаться чересчур быстро, вызывающих ощутимое и ужасно желанное головокружение, которое вместе со всем спектром чувств проявляется в измазанном слюнями подбородке, прикрытых веках, подрагивающих конечностях. Снизойдя до великой милости, Жираф отстраняется, смотрит на ниточки слюны, которые завораживающее соединяются в середине и падают на мокрые руку и орган. Алфёдов судорожно дышит, словно он умрет через минуту, переводит взгляд вниз, а после смущенно отворачивается, будто бы не его прямо сейчас касаются. Открытый вид на уже не самую белоснежную шейку заинтересовал другого. Тот примыкает к ней, кусает и посасывает, одаривая новыми метками и ссадящей болью. Дрочит Жираф резко, грубо, нетерпеливо. Может, даже чересчур для Алфёдова. Наверное, обычно он делает это более нежно и аккуратно, не так спешно, думая о какой-нибудь красивой даме, но что имеем, то имеем. Тёплыми пальцами он касается плоти, сжимает, обводит кольцом и в самый неожиданный момент дёргает рукой вниз, вырывая из разгоряченной груди вскрик и смыкание пальцев на плечах. Размазывает предъэкулят, создавая идеальный баланс влажности и неприличных звуков, которые смущают белоснежного ещё больше. Снеговику хорошо, прекрасно, превосходно. Дрожь бьёт в спину, заставляя прогибаться, так приятно, что в уголках глаз усилием воли собираются новые бисеринки слёз, пальцы и щёки блестят крохотными искорками — все эти ощущения выливаются в огромное, блестящее, ежесекундно взрывающееся месиво, которое норовит разорвать снеговика и уничтожить весь мир.       Алфёдов лишь простой смертный. Эти ужасные мучения царапают тончающую оболочку, делают крохотные дырочки исполинскими, заставляя все внутренности вытекать, выползать, просачиваться наружу. Гибрид кончает с вскриком, со сведенными бровями, поднятой грудью и бёдрами. Под донельзя довольный взгляд Жирафа и все ещё двигающиеся лениво пальцы, он громко пытается отдышаться, унять шум в голове и конечностях, остановить звёздочки перед глазами. Алфёдов посмотрел на второго впервые за пять минут. Это кошмар. Ужасно радостный и удовлетворённый своей работой, тот поднес руку к своему рту, облизал мокрым языком остатки и посмотрел затуманенным взглядом: — не очень-то и холодный.