Альтернатива

«Если боги существуют, то выбыть из числа людей вовсе не страшно: ведь боги не ввергнут тебя во зло. Если же богов не существует или им нет дела до людей, то что за смысл жить в мире, где нет богов или нет промысла? Но боги существуют и проявляют заботливость по отношению к людям. Они устроили так, что всецело от самого человека зависит, впасть или не впасть в истинное зло. А если злом является и что-нибудь другое, то они позаботились также, чтобы от каждого зависело не впасть в оное. Но то, что не делает худшим человека, может ли сделать худшей жизнь человеческую? Природа Целого не могла оплошать таким образом ни по неведению, ни по бессилию предупредить или исправить, в случае если она обладает всезнанием; не могла бы она также ни по бессилию, ни по неумелости допустить такую ошибку, как распределение благ и зла между всеми людьми без разбора, как между хорошими, так и между дурными. Смерть и жизнь, слава и бесчестье, страдание и наслаждение, богатство и бедность — все это одинаково выпадает на долю как хорошим людям, так и дурным. Все это не прекрасно и не постыдно, а следовательно, не благо и не зло…»

Марк Аврелий. Размышления. 2:11

|Луиза|

      Луиза редко просила о помощи. Можно даже сказать, она не просила о ней совсем. В моменты, когда дело доходило до крайности, она терпела до самого конца, а потом… потом терпела еще, и ждала до тех пор, пока кто-нибудь не увидит и не спасет ее. Вот только спасать ее было некому. Просить — для нее — значит признать поражение, проявить слабость, разочароваться в самой себе. Ей было стыдно. И не потому, что она боялась услышать отказ или, когда придет время, не суметь покрыть долг, расплатиться по счетам — ей было стыдно обнажить свою беспомощность перед другими. Она была убеждена, что над ней обязательно будут смеяться, и этот смех сведет ее с ума. Она верила, что ее авторитет неминуемо рухнет, как подорванная башня, и она погибнет где-то под обломками. Никто и никогда не мог убедить ее в обратном. Попросить о помощи — значит проявить слабость.              А бескорыстная помощь слишком дорогая вещь.              Луиза не понимала, что существует тонкая грань между слабостью и силой. Когда помощь исходит от тебя, и ты ничего не просишь взамен, твой альтруизм рано или поздно «окупается». Стоит только протянуть руку. Стоит только попросить… Те, кому ты когда-то помог, запомнят безвозмездно оказанную «услугу», и, кто знает, может быть, для них будет честью помочь в ответ?       Касаемо Альберта — ответ всегда нет.       Альберт во всем видел выгоду. Никогда не помогал «просто так». А его альтруизм, являлся скрытым эгоизмом. Осознанным эгоизмом. Он улыбался в лицо, давал все, что мог дать и самодовольно повторял:       «Это мой тебе подарок».       Однако это был не подарок. Это была инвестиция.              Альберт всегда помогал, когда его об этом просили, но никогда об этом не забывал. Список обманутых должников по сей день продолжал расти. В этом списке когда-то оказалась и сама Лу. Попалась в ловушку, как наивная дура… Ей часто приходится наблюдать, как кто-то просит слишком многого. Просит о том, за что никогда не сможет расплатиться: она знала, что, принимая «помощь» от Альберта, обрекаешь себя на верную смерть. Все те, кто был хотя бы немного знаком с бандой «Альтер» и действующими в ней порядками, никогда и ни при каких обстоятельствах не брали у Альберта того, чего не могли вернуть. Это правило распространялось и на всех на членов семьи Аккерман.       Очень простое правило: тот, кто дает сейчас, устанавливает цену, которую потребует позже.       Луиза должна Альберту до конца своих дней…       Именно поэтому девушка долго не решалась ему позвонить. Именно поэтому она прикидывала у себя в голове цену, которую придется заплатить за, казалось бы, незначительную просьбу: избавиться от трупа. И именно поэтому она старательно завышала потенциальный «прайс услуг Альберта», желая запугать себя настолько, чтобы можно было без сожаления отказаться от этой идеи.       Когда звонок был совершен, а причины озвучены вслух, Луиза долго сидела молча, не в силах ни пошевелиться, ни заговорить. Застывший взгляд, устремившийся в невидимую точку, напоминал маску мертвеца, а ритмично покачивающаяся голова, как у собачки на приборной панели, выдавали в ней весь тот животных страх, что копился годами. Тот непозволительный страх, который девушка старательно подавляла. Тот постыдный страх, которому рано или поздно суждено было вырваться наружу. И это «рано или поздно» произошло сейчас — в самый неподходящий момент — когда свидетелем стал ненавистный ей Джонни Сильверхенд. Человек, которому Луиза никогда не смогла бы довериться.       Один звонок. Хриплый, неуверенный голос, просящий о помощи. Чувство вины, стыда и мысли об ответственности за ошибки других людей (в данном случае за ошибки Ви), отняли у Луизы последние остатки сил. Она неспешно поднялась с дивана и, стараясь удержаться на дрожащих от переизбытка чувств ногах, посмотрела в окно. Отражение в панорамном стекле, размытое дождем, встретило ее неестественно натянутой улыбкой, больше похожей на оскал сумасшедшего. Луиза вздрогнула и отшатнулась. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что отражение принадлежало ей… Только в нем она увидела татуированное лицо Альберта.       Его голос снова зазвучал у нее в голове:       «Я отправлю Картера. Он сделает все, что от него требуется, но, — Альберт выдержал паузу, заставляя Луизу напрячься, — Лу, ты только не забывай, — Луиза почувствовала, как он самодовольно ухмыльнулся, — тебе придется постараться, чтобы меня отблагодарить…»       — Отблагодарить, — прошептала девушка и обессиленно рассмеялась. Она точно знала, что имел в виду этот человек: Луизе придется провести несколько дней в спальне Альберта.       «Спальня Альберта» — два слова, которые в своем ожидаемом значении имели совершенно иной смысл. Это была настоящая пыточная. Смежная с его кабинетом комната всегда закрывалась на ключ. Там старший Аккерман хранил все свои грязные секреты. Одним из них он однажды поделился (если это можно так назвать) с ней. Ей повезло остаться в живых, после подобного «посвящения». На приглашение зайти в его «тайную комнату», она никак не могла отказаться. Ведь его приглашение вовсе не предложение, а скрытый за льстивой вежливостью приказ. Тогда она этого не знала. Согласилась. И очень сильно пожалела после. Сожаление с годами стало похоже на ненависть. Ненависть на саму себя за то, что не смогла тогда найти способ отказаться от «приглашения на казнь».       Он насиловал ее на протяжении нескольких часов, а сопротивление каралось еще большей жестокостью. Его это возбуждало. Он поступил с ней так в наказание за нарушение устава: девушка посмела переспать с одним из бойцов вышестоящего подразделения, что было строго запрещено. Луиза знала предписания, но тогда даже представить не могла, какая расплата ее ждет. В вопросах наказания у Альберта для каждого был индивидуальный подход и тщательно продуманная кара. Кого-то просто казнили методом утопления, повешения или расстрела, в зависимости от настроения «палача», кому-то везло меньше… в такие моменты Альберт давал волю своей извращенной фантазии, вымещал злость и снимал весь накопленный стресс.              — Он поистине творческий человек, — заметила однажды Марта, родная бабка Альберта, когда внук привел «новенькую» в их дом. — К тому же очень любознательный и у него особенная страсть к экспериментам!              Характеристика безжалостного психопата-приемника, сглаженное нежностью к единственному внуку, было правдой лишь отчасти. Старуха тактично умолчала о том, что Альберт, с рождения живший в гуще криминала, интриг и убийств, уже в малолетстве изъявил желание стать неотъемлемой частью семейного ремесла (вернее он уже являлся этой важной частью). После неожиданной смерти Марты у Альберта появилась возможность развить свой неординарный творческий потенциал, а любовь к экспериментам породила новую любовь: любовь к наказаниям. Его наказания всегда были несоразмерны преступлению и каждое из них отличалось своей изощренностью.       Мучил, пытал, насиловал… не полный послужной список.       Особое наслаждение ему доставляло наказывать одного, оставляя безнаказанным другого. Мог убить семью на глазах провинившегося, а виновника посадить в маленькую камеру без еды, воды и света, с интересом наблюдая за процессом его смерти. Записи «опыта» оставлял себе, либо продавал вспоим бизнес-партнерам за символическую сумму евро-долларов. Иногда наказания могли длиться месяцами, но только для тех, чья вина была не столь серьезна. Остальные же оставались в неведении. Именно так он поступил с Лу. Тот, с кем она посмела возлечь, по сей день не знает о происходящем. Даже спустя годы.       Альберт постоянно напоминает ей об этом, получая особое удовольствие от того, что каждый раз видит отчаяние, беспомощность и страх в ее глазах.       Она не хотела снова проходить через это, но выбора у не было. Альберт в любом случае не отпустит эту ситуацию, не забудет и о ее звонке. Он будет часами прокручивать сценарий «благодарностей», терпеть эрекцию и с нетерпением ожидать возвращение «благодарной». Луиза знает Альберта слишком хорошо. Для него она просто игрушка, которой он очень дорожит. И это не та любовь, о которой поет небезызвестный в Найт-Сити мальчик-самурайчик, это та любовь в которую сложно поверить, о которой принято молчать. От такой любви не сбежать и не спрятаться. От такой любви часто погибают…       Остается только одно — терпеть, подчиняться и делать вид, что все под контролем. Убеждать себя в том, что все не так уж и плохо…              Бесцельно расхаживая по комнате и прерывая тихое хихиканье редкими всхлипываниями, Луиза думала теперь о Ви. Неозвученная с самого начала мысль о причастности Альберта в ее исчезновении довела девушку окончательно.        — А если он обо всем знает? — заговорила Луиза. — Он ведь не отказал мне в помощи, несмотря на то, что время Картера стоит слишком дорого. Особенно для подобного дела… Особенно, после того, что между нами было!       — И что? Он не отказал в помощи и Джонни. Даже тебя послал ему на помощь… — ответил голос в ее голове. — Чертов ублюдок просто хочет заманить себе в должники Сильверхенда. Ты же понимаешь, что самурайчику есть, чем платить. Очередная долговая яма…       — Это ничего не доказывает! Ты же знаешь, какой он! — Голос девушки сорвался на крик. — А ты не думаешь, что это может быть его очередным планом моего наказания?       Она ткнула пальцем в свое отражение. Ответа не последовало.              — Может на еще одной ночи в «Спальне Альберта» все не кончится?       — Успокойся, — посоветовало ее же отражение, — и держи себя в руках!       Рекомендации собственного «Я» были проигнорированы. Луиза закрыла лицо руками, сдерживая подступающий импульс истерики.       — А если она сейчас у него, в его пыточной? — проскулила Луиза. — А наши с Джонни безрезультатные поиски, которые привели лишь к сомнительным догадкам, дают Альберту время на ее истязания?!       — Лу, ты бредишь… — тихо констатировал голос. — Успокойся.       Луиза схватилась за волосы и задержала дыхание. Сердце на несколько секунд перестало биться. Холодный пот выступил на побледневшем от страха лице. Она нервно сглотнула. В голове звучал только один вопрос:       «А если это действительно он?»              — Если это он, — ответил голос и усмехнулся, — то тогда он и тебя убьет… Ты же этого хочешь?

|Джонни|

      Джонни клонило в сон. Застеленная кровать, к которой, как выяснилось по пыли, поднявшейся в воздух в момент обессиленного приземления на нее пьяного музыканта, Валери не прикасалась уже очень давно. Открыв очередную бутылку с текилой и развалившись на своем старом ложе, мужчина закрыл глаза. Медленно вдыхая воздух носом и выдыхая ртом, Джонни пытался уловить ее (Ви) запах, но сталкивался исключительно со своим перегаром. Тогда он перевернулся на бог и уткнулся носом в подушку. Вдохнул. Результата это не принесло…       Четыре спальни, две из которых гостевые, три ванные-комнаты, огромная гостиная, бассейн в цокольном этаже, мансарда, сделанная под кабинет, дополнительные комнаты, которые служили для гардероба, оружейной и склада, стоянка на два автомобиля… — это все, и не только, теперь принадлежало Ви. Но видимость «жизни» в доме была минимальной. Здесь было все для удобства, даже «клининг» проводился регулярно, входил в стоимость с самого начала, только дом все равно казался пустым, заброшенным и никому не нужным.       Кроме него…       Эта недвижимость стала его первой крупной тратой гонораров, полученных с выступлений. Дом, приобретенный за кругленькую сумму евро-долларов, стал, помимо всего прочего, еще и приятным доказательством его успеха, давно забытой славы и востребованности в обществе. Подобные сантименты раньше были чужды ему, однако время шло и он, сам того не заметив, неожиданно изменил своим принципам. С чем это было связано, ответ очевидный: что-то в его голове изменилось, когда сознание было перенесено в новое клонированное тело и, вместо прежней одержимости бунтом, на первый план вышла потребность в стабильности. Это подтверждалось каждый раз, когда он тайно возвращался на территорию своего бывшего жилища и с тоскливой завистью наблюдал за Валери и ее любовниками.       Затаившись в темноте и размышляя о жизни, его неоднократно посещала мысль вернуть то, что он добровольно отдал. Ему хотелось вернуть дом, прежнюю жизнь, потерянное время… Но все это было уже не важно. Мысли порождали в итоге лишь одно конкретное желание — вернуться к тому, с чего все и началось — в тот день, когда его слова о поиске альтернативы, при которой оба, а не один из них, остались бы живы, убедили Валери двигаться дальше.       Сколько бы он себя не обманывал, но эта была чудовищная ошибка. Ей тогда стоило пожертвовать собой ради него. Отдать ему свое тело. Либо заставить уйти его, избавиться уже навсегда, что дало бы ей еще пару месяцев никчемной жизни. Сейчас, спустя три года, намека на счастливую жизнь не было ни у кого. Было все, кроме самого важного, а именно удовлетворенности тем, кем они стали и уверенности в том, что их ждет после. Джонни наслаждался своим успехом, но был одинок. Слава никогда не была для него чем-то важным, никогда не была потребностью. Раньше, выступая в заблеванных клубах, где постоянно воняло потом, дешевым алкоголем и сигаретами, он понимал, что эта деятельность была лишь легальным — почти — источником дохода. Ко всему прочему выступления давали ему намного больше, чем деньги. Они дали ему возможность пропагандировать свою ненависть к властям и необходимость добиваться справедливости. Тогда он действительно был самим собой — был олицетворением бунта. Истинный мятежник. Легенда! А сейчас он всего лишь кумир миллионов.       Касаемо Валери дела обстояли куда хуже.       Когда в окне мелькало ее обнаженное тело, двигавшееся так плавно, что даже сквозь шум ночного дождя мужчина мог уловить ритм музыки, все мысли и желания исчезали. Оставалось только всепоглощающее чувство одиночества. И виноват в этом был только он.       Когда-то они были двумя душами в едином теле, сейчас же для него ее тело и душа были разными компонентами самой Ви. А он — переделанный до неузнаваемости побочный продукт ее поломанной сущности.       Ее разум ей не принадлежал. Ее тело — просто мясо-оболочка-корпус… Эта была не она.       Он был внутри нее. Он все знал. Он был частью ее естества. И теперь не узнавал ее. Он был частью ее сознания. Почти стал хозяином ее тела… Но то, во что ее превратили после стало его личным-безграничным разочарованием. Худая, костлявая, покрытая хаотичными татуировками, шрамами и следами чужого присутствия плоть демонстрировали уродство и последствия чьего-то беспорядочного существования. Но не ее. Валери никогда бы не опустилась так глубоко на дно!       Узнать прошлого владельца ее нового тела ему не составило труда. Предыдущая носительница потрепанной плоти (Джонни не мог иначе обозвать то, ВО ЧТО вселили сознание-душу Валери), была весьма известной в Европе певичкой.       «Вокалистка и автор песен родом и ФРГ…» — отточенным голосом извещала ведущая музыкальной радиостанции «Морро-Рок», — «Микаела Керолайн Бейтс являлась создательницей панк-группы «The Mikbeterz», чей стиль — это смесь Техноаза с нотками готики; более пяти раз группа занимала верхушку чарта… 7 июля 2070 года тело Микки Бейтс было обнаружено в номере отеля. Причиной смерти стала сердечная недостаточность. Судмедэксперты сообщили, что в теле были обнаружены транквилизаторы и смесь неназванных тяжелых наркотиков, концентрация которых, по мнению специалистов, послужила остановке сердца. Согласно заявлению компетентных органов, смерть певицы является самоубийством. Доказательством добровольного ухода из жизни стала предсмертная записка, в которой она просила отнестись к ее решению с пониманием… Со дня ее самоубийства прошло ровно десять лет, а это значит, дорогие слушатели, что пришло время почтить ее память… Песня «Love is dead» группы «The Mikbeterz» уже через несколько минут. Не переключайтесь!».       — «Любовь мертва», — усмехнулся Джонни, — ну и бред…       Все глубже погружаясь в изучение биографии Микки, Джонни все чаще находил свидетельства «связи» между покойной певицей и теперешним «носителем» ее тела. Тот массив информации, которая предоставила ему Сеть, послужил веским доказательством невинности Ви в том, кем она в итоге стала. Он часами просматривал записи, изучал новостные сводки, рассматривал фотографии и читал многочисленные интервью, но одна запись привлекла его внимание больше остальных:       «Арест Микаелы Кэролайн Бейтс, известной под псевдонимом Микки Бейтс, произошел минувшей ночью на ежегодной церемонии награждения», — монотонный голос ведущего сопровождался визуалом произошедшего. Джонни не моргая наблюдал, как мужчина в форме сажал в патрульную машину едва стоявшую на ногах девушку. — «Певица, пребывая в наркотическом опьянении, напала на человека, имя которого, в рамках действующего закона Германии, не разглашается… Мы получили запись, сделанную свидетелем инцидента…», — то, что Джонни увидел дальше, положило конец всем его подозрениям.       В том, как вела себя Микки, выходя на сцену; как поправляла волосы, поджимала губы и отводила свой недовольный взгляд; как была одета и накрашена; как говорила и держалась на публике; как нервно оглядывалась, перед тем как напасть на «неизвестного» ведущего церемонии — все это Джонни уже видел и в поведении Ви. Поразительное сходство двух незнакомых друг с другом душ, живших в разное время, но ставших одним целым в неудачной комбинации сознания и тела, особенно выделялось в момент, когда Микки обнажила свои кленки и бросилась на того, чье имя не разглашалось.       После этого на изможденном лице Микки, забрызганном кровью в тон ее красной помаде, появилась едва заметная ухмылка. Самодовольная ухмылка, выражающая только одно: удовлетворенность результатом собственных действий. Пустой взгляд, отрешенный от происходящего вокруг хаоса, криков и медленно подступающих к ней охраны, не отвлек от созерцания потерпевшего, который, как ни странно, был еще жив…       Награда, в виде золотой пластинки, валялась в полуметре от ведущего. Сделав несколько неуверенных шагов в сторону своего справедливо заслуженного трофея, Бейтс наклонилась и, немного помедлив, наконец подняла его с пола. Сильверхенд сразу понял, что будет дальше. Понял, что намеревалась сделать Микки… Певица вновь взглянула на ведущего, сжала свою «золотую пластинку» и… Ее остановили. Точнее сбили с ног. Добить «неизвестного» Микки не успела.       Причина столь неадекватной реакции Микки на собственное награждение вскрылась позже. Репортаж, снятый спустя сутки, оповестил всех заинтересованных лиц о том, что поводом для нападения стала банальная месть. «Неизвестный», который к тому моменту был уже давно всем известен, приходился Микки любовником. Любовником, который в течение многих лет «сливал» журналистам информацию о личной жизни Бейтс. В частности, о ее зависимостях, проблемах с психикой и, как следствие, попытках покончить с собой.       Джонни долго не мог переварить увиденное. Бывало, он просыпался по утрам, еще до восхода солнца, а перед глазами стояло ее лицо. Мозг создавал такие извращенные образы, реальность которых, как это обычно бывает, была смешана с чем-то из ряда вон выходящим. Не успев до конца пробудиться от кошмарного, но в то же время желанного сна, мужчина блаженно улыбался. Ведь Джонни снилась вовсе не Микки Бейтс, убивающая любовника.       Ему снилась Ви, убивающая его самого.       Мозг больше не мог обнаружить никакой разницы между двумя личностями. То, что когда-то было присуще Микки, все ее особые черты характера, поведение, образ жизни и мышления, привычки, даже манера говорить, теперь стало частью Валери.       Она, сама того не желая, переняла то, что ей не принадлежало…       Несмотря на негативные последствия «внедрения души» в чужое, совсем непригодное для этого тело, Джонни никак не мог осуждать эту Микки Бейтс. Напротив, он ее даже понимал! Давно прослыв психопатом-самоубийцей, с непреодолимой тягой к самоуничтожению (да и вообще к уничтожению), мужчина не мог испытывать равнодушия к себе подобным. Скрытая за защитной маской безразличия, цинизма, высокомерия и эгоизма, жалость каждый раз проявлялась в искреннем желании помочь такому же человеку, как он сам. Именно поэтому, признав собственную трусость, Джонни наконец нарушил стыдливое «молчание» и вышел с Ви на контакт.       Только было уже поздно…

***

      Джонни сразу пожалел о том, что решил спуститься вниз. Осторожно притаившись на лестничном пролете, он уже собирался развернуться и, стараясь не привлекать к себе внимания, двинуться обратно на второй этаж, но заметные изменения в поведении компаньонки заставили его отложить свой трусливый «побег». От его прежнего безразличия не осталось и следа, когда, несмотря на тихие всхлипывания девушки, Джонни внезапно и совсем не к месту услышал ее смех.       — Альберт рассказал тебе какую-то шутку, которую ты так долго не могла понять? — пытаясь скрыть свое недоумение пошутил Джонни. — Может поделишься?       Ответа не последовало. Луиза медленно повернула голову в его сторону, продолжая при этом смеяться. Только смех ее теперь был похож на смех умалишенного.       — Совсем крыша от кислоты поехала? — Джонни с отвращением скривил лицо. — Чокнутая…       Стоять на ступеньках во время такого «представления» было уже невозможно. Он осторожно двинулся в ее сторону, продолжая при этом подозрительно наблюдать за Аккерман. В том состоянии, в котором она сейчас находилась, редко ожидаешь, что человек не причинит себе вред. Что уж там говорить о других… Джонни помрачнел: в подобном состоянии ему уже случалось наблюдать солдат на поле боя. Это было поистине удручающее зрелище. Сопли, слезы, крики о помощи были своеобразным предзнаменованием для стремительно поглощающего человеческое сознание бреда. В результате неожиданный психический сдвиг за несколько часов приводил либо к самоубийству, либо к чьей-то смерти. Чаще все заканчивалось тем, что человек в своем припадке был измотан настолько, что последующие дни (а то и месяцы) оставался совершенно равнодушным к происходящему. К несчастью Джонни был не просто свидетелем чужого безумства — он сам являлся позорном носителем «клейма» умалишенного…       Но это было тогда — в прошлой жизни. В той жизни, из которой ему удалось выбраться. В той жизни, которую он не хотел вспоминать. Которую предпочел бы забыть. Та жизнь, где он был Линдер.       Несколько месяцев назад, когда Джонни записывал свой новый сольный альбом, почти неделю не вылезая из студии, его ассистентка и по совместительству менеджер Даяна Круз, вместо обещанный выпивки, преподнесла ему неожиданный подарок от Керри: архивные записи с их совместных выступлений. Заглянув внутрь коробки, мужчина недовольно выругался и разочарованно кинул их рядом с переполненной пустыми бутылками мусоркой. Просматривать их он не горел желанием — не осмелился. Однако на это осмелилась Круз.       В тот момент, когда до его ушей донеслись давно забытые слова песни, исполненной всего один раз, и музыка, написанная в честь женщины, воспоминания о которой были для него нежелательны, мужчина вскочил со своего места и бросился навстречу звуку.       — «Причина любви — смерть»? — скептически спросила Даяна, не отрывая взгляд от экрана. — Ты придумал это название, когда был под кайфом? Какой же это, сука, бред…       Джонни нервно сглотнул, посмотрел туда, куда все это время неотрывно смотрела Круз, но ничего не ответил на ее колкость. Она была права. Во всех своих замечаниях. Песня действительно была хреновой…       — Твоя алкогольно-наркотическая поебота, Джо, меня пугает, — строго произнесла Даяна, когда экран наконец потух. — А ты знаешь, меня сложно напугать…       — Знаю, — угрюмо пробубнил Джонни. — Иначе ты бы не работала со мной.       — Все верно, малыш. — На лице Круз появилась едва заметная улыбка, но спустя секунду она прочистила горло и по привычке мотнув головой, смахивая волосы с лица (которых там и не было), снова стала серьезной. — Повторяю в первый и последний раз: если подобное повторится, знай, на этот раз я тебя точно уничтожу!       Его ассистент-менеджер медленно встала с кресла, поправила свой черный, идеально выглаженный пиджак и повернулась в его сторону. Джонни похолодел, когда встретился с ее разъяренным взглядом:       — Это ебанный стыд, Линдер! — прокричала она, указывая на уже черный экран. — Если это увидят твои фанатики, твоей карьере придет пиздец! Ты это осознаешь?       Джонни молча кивнул.       — Уничтожь это дерьмо. Немедленно! А я позабочусь, чтобы не осталось копий… — Она вложила пульт ему в руки и, нарочно толкнув плечом, поспешно вышла. — Чертов коначалыга…       На это он тоже ничего не ответил. Было бессмысленно. Взрывной характер Круз компенсировался ее богатым опытом в шоу-бизнесе. Она была настоящим профессионалом своего дела — делала все, что от нее требовалось, и даже больше. Именно поэтому Джонни прощал ей подобное к себе отношение. Считал, что это даже полезно, когда рядом есть тот, кто крепко держит его за яйца и не позволяет ему лишнего. Даяна умела подавлять, убеждать, запугивать и, как ни странно, даже утешать. Еще она умела прощать, но никогда не забывала чужие проебы. Его проебы (в особенности). У нее была феноменальная память, отличная выдержка и необходимые для подобной компетенции навыки. Она была для него незаменимой.       Она напоминала ему мать… но была как старшая сестра.       От записей он так и не избавился. Просматривая их по вечерам, Джонни действительно осознал что испытывает смущение за то, в каком состоянии он выходил на сцену. Невменяемость — слишком «трезвое» и слишком мягкое описание подобному. Поломанные инструменты, руки, ноги и носы. Поломанные жизни фанатов, чья зависимость от алкоголя, наркотиков и прочей драни усугублялась при виде своего не менее конченного кумира. Он был для них примером для подражания. Он был для них новым Богом.       Хреновым Богом.       Сильверхенд регулярно пробивал новое дно неадекватности на своих «самурайских» выступлениях. Остановить его никто не мог, да и не посмел бы. Напротив, окружающие были в полном восторге, ведь человек, чье творчество подталкивало каждого задуматься о границах собственной свободы, никогда не загонит себя обратно в уже нарушенные рамки. Если предел был превышен, то это вовсе не предел. Значит свобода безгранична. Значит, все дозволено…       Но реальность — его реальность — в итоге доказала, что это полная брехня.       А воспоминания об этом превратились в очередное напоминание.       Какой же это мерзкий трофей за все то, через что ему пришлось пройти! Джонни мечтал «обнулиться». Полностью. Под корень. Избавиться от терзающих мыслей-образов. Забыть обо всем. При этом не причиняя себе увечий. Жаждал избавиться от мук. Только вот прошлое постоянно возвращалось, а в будущем, как это обычно бывает, его ожидал очередной неприятный опыт. Казалось, что выбраться из этого порочного круга сложно. Невозможно. Не под силу. Было предпринято достаточно попыток, чтобы уже давно разочароваться, покорно смириться и продолжать тонуть в собственной памяти, словно в болоте. В зловонном, воняющем человеческими останками болоте, где кто-то другой жадно тянет его на самое дно. Кто-то, кого он столкнул в это болото по ошибке или, может быть, и по собственной воле…       Всем рано или поздно придется расплачиваться за свои деяния. Возвращать долги. Брать на себя ответственность, и нести ее, при этом ложно полагая, что это когда-то закончится. Только это не закончится. Никогда. Свою жизнь Джонни сравнивал с наказанием. И это наказание было настолько бессмысленным, что в этой бессмысленности начинаешь — вынужден — искать смысл.       И находишь.       Абсурдность бытия…       Джонни это понимал. Признавал. Его борьба, его сопротивление, его жизнь — это все было бесполезно. Это был самообман. Все его попытки сделать мир лучше, сделать общество лучше, сделать лучше этот прогнивший до самого основания Найт-Сити в итоге ни к чему не привели. Эффект всегда был временным, а иногда и прямо противоположным. Бороться с этим было пустой тратой времени. Во всей этой истории постоянно кто-то страдал. Страдали те, кого он любил. Те, кого он ненавидел. Те, кто этого заслуживал. И те, кто страдать не должен. Оставалось только гнить вместе со всеми. Оставалось только смириться…       Где во всем этом справедливость?       Для него ее не было.       Джонни знал: кому-то воздается по закону, кому-то по редкой случайности. А кого-то накажет сама судьба, возложив на совесть обязанности палача. Джонни прекрасно понимал и то, что справедливость, такой, какой ее представляет каждая отдельная личность в Найт-Сити (и за ее пределами), не существует. Справедливость для каждого своя. Такова реальность этой жестокой и бессмысленной жизни, которая, как ни странно, все еще имела смысл сама по себе.       Абсурд!       Ты делаешь, надеешься на результат. Приходишь к результату, по пути растратив все свои силы, веру и… любовь.       А после?       …после приходится снова через это проходить.              Даяна как-то сказала, что так живут миллионы, зачастую отрицая и закрывая на это глаза.       — «Терпи и продолжай жить. Это нормально. Выше головы тебе все равно не прыгнуть… смирись.»       И тут она снова оказалась права. Взглянуть только на Луизу, что сейчас задохнется от собственно смеха или подавится слюной. Заслуживает ли она это?       Наверное — нет.       Есть ли в этом смысл?       Да.       Не для нее — для Джонни. Для Джонни это будет истинная справедливость.       Причина?       Он этого хотел.       Она была ему неприятна.       Он ее ненавидел!       И Джонни неожиданно для себя задумался: а какой смысл во всю эту бессмысленность вложила Сука-Луиза? Что ею движет? За что судьба наказывает ее? За какие поступки ей приходится расплачиваться сейчас, корчась от смеха?

***

              Смех затих. Наступила тишина. Тишина настолько оглушительная, что у Джонни резко разболелась голова. Ему показалось, что его ударили по голове чем-то тяжелым. Теплая, но болезненная электрическая волна пробежала по всему телу. Механическая рука непроизвольно, до скрежета сжалась. Мужчина протяжно прохрипел, когда вторая волна, уже с новой силой, накрыла его. Не выдержав боли, он закричал и упал на колени. Чувство дежавю на несколько секунд затуманило его разум.       Джонни уже испытывал подобное.       В этом доме.       Тогда…       Тогда, когда дал себе обещание больше никогда не видеться с Ви (хотя он обещал себе это постоянно).       Тогда, когда эта боль, эти физические страдания, эти необъяснимые электрические конвульсии, действия-чувства-намерения навредить напрямую были связаны с ней. С той, которую он презирал очно, но любил заочно.       По переписке.       Сейчас он усомнился. А не были ли это проделки тех лживых Богов, что позволили себе слишком много? Тех Голубоглазых, о которых часто, не умолкая, пиздела Ви? Тех Богов, которые и обрекли Джонни на вечные страдания? Лишили самого важного — правды. Их недоступность к пониманию была ничем иным как слухом, что циркулировала по городу, подобно яду по венам наркомана. Недосягаемость к правде о них разжигала ненависть и жажду конкретных ответов. А недосказанность пугала, злила и медленно его уничтожала.       Хуже было то, что Ви, без сомнения, находилась теперь в их полной власти…       Луиза вздрогнула и испуганно посмотрела на него.       Она тоже испытала это.       Со стороны это выглядело так, будто она увидела или услышала что-то, чего не должна была видеть или слышать. Раскрыла от удивление рот. Ее лицо исказила болезненная гримаса. Она запрокинула голову назад и простонала. Пальцы, неестественно согнутые в этот момент, противно хрустнули. Девушка сделала усилие и сжала их в кулак.       Пошатнулась, но не упала.       То, что произошло, было неожиданностью для них обоих. Несколько секунд они молчали, ошарашенно уставившись друг на друга. Они ожидали, что один из них осмелится и ответит на вопрос, повисший в воздухе:       «Какого хрена сейчас было?»       Но вопроса не последовало, как и ответа. И не потому, что они уже давно, вопреки самообману, догадывались, что стало причиной их необъяснимого поведения. А потому, что их воля им больше не принадлежала.       Все произошедшее было лишь началом.       — Он убьет меня, — вдруг нарушила тишину Аккерман.       — Че? — раздраженно переспросил Джонни, наконец поднявшись с колен. — Кому ты нахер сдалась?       — Альберт, — она медленно втянула в себя воздух и снова рассмеялась. — Он меня убьет…       Ее глаза, покрасневшие от слез и смеха, беспокойно забегали по его лицу. Она ждала реакции. До нее будто только сейчас дошла серьезность озвученного вердикта — но это была ошибка. Предупреждение о неминуемости расплаты за просьбу, девушка возвела в абсолют. Ей это было простительно. Джонни понимал: она до смерти боялась Альберта. И его понимание подтвердилось, когда Луиза подбежала к нему, схватилась за плечи и повторила, уже крича:       — Он меня убьет!       — Да понял я, понял, — он тоже вскрикнул от неожиданности и поднял руки вверх. — С первого раза. Можешь еще раз повторить, если хочешь. Закрепим материал…       Джонни заметил, что у него не возникло желания оттолкнуть ее от себя. Это было слишком странно для него. Вместо предполагаемой реакции — привычного презрения и взаимного отвращения — он почувствовал к ней сострадание, жалость и что-то еще… Что-то такое, чему он снова не смог найти логическое объяснение. Решил, что ему просто не хватило времени…       — Ты не понимаешь! — она начала трясти его, и он почувствовал как ее ногти впились в его кожу. — Он… убьет!       «Убьет» — она произнесла это таким твердым, уверенным голосом, что Джонни все-таки поверил ей. К слову, лишь на секунду. Она верила в то, что говорила, но вот он нет. Ему показалось, что ее уверенность в этом, своего рода мольба о спасении. Будто она просит его, самого Джонни Сильверхенда, о защитите. Смешно… Альберт не станет прибегать к таким радикальным методам расплаты по отношению к ней. К своей «сладкой девочке». Девочке, которая принадлежала всем и сразу, во всех приемлемых и неприемлемых смыслах.       Всем, но не себе.       Потребительское отношение, свойственное таким людям, как Альберт, было свойственно и самому Джонни. Эгоизм, для них двоих — это своего рода спасение, подкрепленное опытом. Сильверхенду хватило одного часа, чтобы разглядеть это в Альберте. Альберт был слаб внутри, но искусно умел это скрывать. Единственная разница между ними заключалась в том, что Джонни подавлял эгоизм, стремясь к глобальным изменениям в обществе (несмотря на то, что сам в это уже не верил), в то время как Альберт, наоборот, сознательно уничтожал это общество (при этом считая, что делает мир лучше).       Когда Луиза перестала смеяться, а ее цепкая хватка ослабла, Джонни смог получше разглядеть ее лицо. Она ничем не отличалась от других. Под «другими» мужчина подразумевал тех, кого сломил Найт-Сити. Кого сделал своими верными приспешниками. Кого заставил играть по своим жестоким правилам. Во взгляде таких сломленных виднелась беспомощность . А еще покорное смирение, которое выражалось в страхе перед изменениями.       Сильверхенд видел это и во взгляде Ви.       Но сейчас перед ним была другая. И только ее взгляд он ощущал на себе. Он заметил, как в ее неестественно голубые глаза медленно приходит ясность, а это самое голубое сияние мерцает, переливаясь серостью ее естественного оттенка. Луиза стояла перед ним непозволительно близко. Он чувствовал ее запах, видел ее страх и растерянность. Слышал ее прерывистое дыхание…       Она тоже смотрела на него. От ее напускного высокомерия не осталось и следа. Она больше не хмурилась, не поджимала губы и не бросала свирепых взглядов. Джонни никогда бы не подумал, что Луиза может быть настолько… притягательно красивой. Усталость подчеркивала ее острые скулы, темные мешки под глазами от недосыпа, обнажала ее уязвимость, женскую хрупкость, а за искусанными губами, припухшими от слез, виднелись белые ровные зубы.       Со всеми своими недостатками она теперь казалась ему особенной. Сейчас она такая, какой ее никто никогда не видел: слабая, беззащитная, но покорная. Уставшая, вымотанная, но открытая…       И он не понял, зачем сделал то, что сделал: резко притянул ее к себе и поцеловал. Сердцебиение участилось, разгоняя кровь. Движения стали резкими, суетливыми. Джонни не отстранился. Его ладони поползли по ее спине, в поисках тела, в поисках теплой женской кожи. Джонни, вопреки привычному отвращению, захотел большего. Он захотел ее взаимности.       И, кажется, его желания кем-то были услышаны…       Она отстранилась, но лишь для того, чтобы прикоснуться губами к его шее. Ее влажные поцелуи, сопровождались горячим дыханием по его коже. Движения рук, которыми она медленно продвигалась вверх от его напряженных плеч к шее, в итоге дошли до волос. Луиза запустила в них пальцы и, немного их оттянув, наконец поцеловала мужчину в губы.       Продолжая стискивать ее талию, Джонни старался не думать о неровностях кожи, на которые натыкался кончиками пальцев. Он догадывался, что эти неровности были шрамами. И на его удивление их было уж слишком много… Ему нравилось то, как она действовала. Нравилось, что за, казалось бы, жестким и грубым бойцом как она, может скрываться настолько страстная и чувствительная натура. Это цепляло его, привлекало и, не на шутку возбуждало.       Это возбуждение подтвердилось его поднявшимся в паховой области «настроением»…       Луиза разорвала поцелуй и Джонни вопросительно посмотрел ей в глаза. В глаза, которые снова обожгли его своей неестественной голубизной. В глаза, которые были лишены осознанности. Глаза, которые выражали лишь одно: животную, лишенную рациональности похоть.       — Диван… — на выдохе прохрипела Луиза. Джонни рефлекторно кинул взгляд туда, куда указала девушка, и его передернуло. Он подумал о Ви. На мгновение ему даже послышался запах ее духов…       Сердце пропустило удар. «Настроение» стало падать.       Луиза сама повела его в сторону дивана. Джонни ослабил свои объятья и позволил ей действовать. Теперь он заметил, как сильно ее трясет, но она не сопротивлялась тем неизвестным, что ей овладело. Луиза толкнула его на диван, забралась на него сверху и стала стягивать с Джонни майку.       — Лу, нам стоит остановиться… — мягко прошептал Джонни, нежно прикоснувшись к ее щеке, но Аккерман вынудила его замолчать, жадно прильнув к его губам.       Происходящее выглядело сюрреалистично и абсолютно противоестественно, а стремительность действий пугала их обоих. Пугало и то, что они по сути были лишь наблюдателями. Вынужденными наблюдателями. Нет, может быть, при других обстоятельствах, Джонни переспал бы с ней, но не так: против собственной воли, наперекор всем его чувствам к Ви, принципам, законом логики, моральным устоям… Мысли о том, что своими бесконтрольными действиями он предает ее привели к пониманию, что еще немного и его по сути бездействие станет очередным поводом для сожалений. Джонни вжался в диван и отвернулся, разорвав поцелуй. Если происходящее нельзя остановить, то он хотя бы сделает все возможное, чтобы не усугублять и не продолжать уже начатое.       Луиза, по всей видимости, тоже начала приходить в себя. Джонни больше не ощущал торопливые прикосновения на своем теле, вместо этого он почувствовал прикосновения уже на шее. Ладони Аккерман неуверенно обвили его горло. Большие пальцы рук прикоснулись к кадыку и, как он и предполагал, Аккерман начала его душить. Он не стал сопротивляться. Их менее естественная страсть превратилась в более естественную ненависть. Джонни словно окунули в холодную воду, заставили проснуться, прервав мерзкий, похотливый сон. Вернулось притупленное отвращение. И ему это понравилось не меньше.       Теперь он знал — в данной ситуации ему позволено действовать.       Когда в его легких больше не осталось воздуха, намек на былое возбуждение сменилось яростью. Мужчина вцепился в девушку и из последних сил навалился на нее. Они оба повалились на пол. От падения Луиза тихо прохрипела и ослабила захват. Боль вернула Джонни бессмысленно потраченные силы, давая возможность совершить новый, ответный удар.       Сильверхенд понимал, что никто из них теперь не намерен останавливаться. Луиза была из тех, кто действительно мог убить голыми руки. Он слышал, что о ней говорят. И он не сомневался, что она не воспользуется предоставленным кем-то шансом.       У нее были причины продолжать.       Впрочем, как и у него…       Падение дезориентировало Аккерман. Нащупав рукой ее волосы, Джонни намотал их на руку и с силой ударил виском об пол. Это на несколько секунд лишило девушку чувств, что дало Джонни время отдышаться. Он понял, что она повредила ему связки. Понял, что он не сможет петь еще какое-то время…       Теперь уже его руки вцепились в ее шею.       Теперь уже он стал душить ее…       Она не сопротивлялась. Терпела достаточно долго. Терпела даже тогда, когда ее тело стало ватным, а мозг больше не мог заставить ее бороться за жизнь. Ее глаза победно закрылись. Руки больше не тянулись к мужскому лицу. Он по прежнему восседал на ней и, улыбаясь, с наслаждением разглядывал ее пунцовое лицо. Лишь спустя минуту, когда его пальцы стало неприятно покалывать, Джонни вдруг осознал: ему не нужен еще один труп в этом доме.