Секунда до совершенства

                  Немного раньше....       Выскочив из подъезда, Юнги бросился бежать, будто за ним гнало́сь стадо носорогов. Несколько раз он оглядывался, смешно и игриво перебегал из стороны в сторону, как-то нелепо прячась за углами и прохожими. И спустя совсем недолгое время ему стало понятно, насколько он глупо выглядит. В своих глазах прежде всего. И стоило только этим мыслям плотно осесть в его голове, как он почувствовал, что устал и остановился прямо посреди дороги. Детство, что ли, в жопе заиграло? Но если быть честным, давно он так не смеялся. А когда он вообще так смеялся? Ему даже было немного чуждо слышать свой собственный смех. Необычный доктор и его внешний вид вывели обычно хмурого омежку из колеи. Омега пошёл не спеша, сам себе улыбаясь, полностью игнорируя взгляды прохожих. Они проходили мимо него, быстро сканируя на свой манер и также быстро исчезали. А потом ещё огоньку добавили и эти две рожи, что словно дети смотрели друг на друга, боясь поднять взор. Ладно Тэхён, ему даже по статусу положено! Он мягкий, нежный и стеснительный. Ну, не всегда, конечно, он стеснительный! Не всегда и мягкий, но он особенный. Но именно тогда он был таким, будто его на площадь перед всей толпой выставили, а он, несчастный, стоит и ладошками прячет свои гениталии, низко голову опустив. И этот придурок недобитый, мент поганый! Тоже, как целка, стоял, смотрел и слюнями истекал и давился ими! Юнги же видел! Он же не слепой и не дурак! И не знал этот альфа, с чего начать, да с какой стороны подойти к нему! И ему бы и пинка не жаль под сраку выписать! Не, ну как так? Тут омежка, как говорится готов, так бери, блядь, его! В бараний рог скрути и еби себе в удовольствие! Нет же, блядь! Он стоит и разрешение ждёт, долбоёба кусок! Несколько кварталов омега прошёл, не обращая внимания на светофоры, как-то попадая на зелёный свет и лишь на следующем повороте он столкнулся с парочкой, которые стояли в собственном мире окунувшись и тихо говорили, наверное болтая о своей любви. Обойдя и этих остолопов, уже на следующем повороте его чуть не сбила пара школьников, которые бежали, держась за руки, к своим мечтам, наверное, навстречу. А его каменное сердце упало куда-то на дно, а голова, вдруг, как-то, сама поникла. Горячий шелест ветра нашёптывал ему о чём-то своём, теребя непослушные волосы, пока он перебирал пальцами забытую монетку в кармане. Немного есть захотелось, а кофе, что он выпил у Чона, оказалось лишь скудным таким перекусом. Если только можно напитки назвать перекусами. А вокруг, как назло, все чавкают, сёрбают, грызут, пьют. Только и думают, как набить пузо. И только Юнги подумал об этом, как желудок жалобно заурчал и заныл. А в кармане только жвачка. Он запихнул её и разгрыз, пошёл медленно, и совсем не услышал, как сзади кто-то громко прокричал. — Поберегись! И Юнги от страха отскочил в сторону и прижался к стене какого-то магазинчика, когда мимо него на всех пара́х промчался доставщик велосипедист. Глядя ему вслед, он так и не понял, что от неожиданности он выронил жвачку и она, приклеившись на заднее колесо велосипеда, унеслась прочь, на прощание несколько раз мигнув белым пятном на чёрной резине. И тут не повезло. — Вот же блядь, — жалобно проводил её взглядом и она, как фантомный призрак, исчезла за поворотом. Вот так и мечты, подумал он, цепляются за кого-то, кто пофартовее и уносятся в никуда, за горизонты, туда, где радуга светит и единорожки срут бабочками. И Юнги почему-то вдруг подумал, что может быть и к нему прилипнет удача, прям вот так, липкой жвачкой на подошву красных кед? А может быть она уже и прилипла, да только развидеть её не может? И может быть он всё ещё может справиться со своими невзгодами? Ведь они есть у каждого. Только Юнги когда-то давно их закопал и, кажется, что они снова хотят вырваться наружу! Люди вокруг него были одеты в яркие одежды, из проезжающих машин музыка орала, воробьи чирикали всем на зло. А ещё он слышал детские голоса, и их было так много и они смешивались в какой-то гомон, и он уже не мог разобрать их. Город жил своей жизнью со своими плюсами и минусами, с радостью и светом. А он будто смотрел на него с другой стороны, со своего Зазеркалья, где было темно, сыро и пусто. Что в голове пусто, что в душе... Юные мечтатели промчались мимо, а Юнги так и стоял и смотрел им в след. И пусть и след их уж простыл, но фантомный и радостный смех омеги, будто колом, торчал в его сердце. И такая тоска сковала омежью душу, что ему стало больно физически. На красивом лице боль явилась, будто она имела свой собственный отпечаток. И без того тёмные глаза потемнели ещё больше, а на лбу, меж бровями, залегла морщинка. И даже руки опустились и стали тяжёлыми, а силы на исходе. И в душе свет погас. В жизни ведь ничто случайно не происходит и всё оставляет свои следы. Где-то пустыня выжженная остаётся, а где-то полноводная река является на месте давно высохшего русла. А что у него? Всё, что у него есть, он сам в свою жизнь привлёк, а значит и сам должен исправлять свои ошибки. И как-то меняться изнутри бы нужно, но тьма внутри него никак не хочет разойтись, впуская в себя тепло солнечного света. Почему люди так часто обижают? Неужели такая сладкая чужая боль? Или она слаще собственного счастья? Он сердце на блюдечке преподнёс, а ему туда пуд соли насыпали. Ему бы в самый раз, да научиться жить по-новому, но что-то мешает, не отпускает.                         Flashback Они были вместе... Временно или навсегда? Его навсегда уж как-то быстро пролунало, хотя он надеялся на вечно... И вернуть назад — уж ничего не вернётся, а он просто хотел быть счастливым и рядом его ощущать и касаться постоянно, чувствуя тепло рук и нежность губ. И до сих пор он просыпается ночами, а лицо в слезах и подушка мокрая. И времени прошло немало, поди уж шесть или семь лет и отпустить бы в самый раз пора, но разве он лелеет её, эту боль? Вовсе нет! Ей вдруг самой зачем-то захотелось напомнить о себе, старые раны бередя. И ему так больно было притворяться, больно было играть роль, что он сильнее! Что идёт такой себе несломленный омега по жизни и смеётся всем в глаза, а там, внутри, душа в потёмках бродит, одна-одинёшенька и как ему больно без надежды на лучшее жить. И как заставлял себя привыкать к вечной мерзлоте. И как же больно любить оказалось. Хотя вопил во все горны, что так легче ему, легче без любви! И эту суку, память, ничем не убить, она ему и так жизнь искалечила и так больно это помнить и смеяться, когда кто-то говорит, что время лечит. ..... — Я женюсь, — услышал он его голос, когда отвернулся на секунду, чтобы только перевести дыхание. У каждого человека своё собственное «больно», и оно звучит по-разному. А его «больно» по мозгу битой би́ло и кровью харкалось и он едва не задохнулся от нехватки воздуха. Ведь он так привык, что они есть друг у друга и такая заминка, будто бы на старт... Ещё немного и он распадётся на осколки. Разбили они вдвоём, а ему одному придётся собирать себя, хотя, может быть, он сам и разбил своё счастье? Но, порою трудно бывает признаться самому себе, что ты и есть кузнец своего счастья, да только руки у тебя из жопы. Они расстались по какой-то глупости. Ну подрался Юнги тогда, с кем не бывает? Ну может быть не с каждым, но всё же... Знатная была потасовка, однако! Весело было! Юнги тогда просидел в КПЗ несколько долгих часов, а за ним никто не хотел приходить. И чувствовал он тогда себя, как малыш в садике — всех детей забрали, а он так и сидит на лавочке, печально оглядывается, ногами в воздухе болтает и смотрит, как густой снег сыплет на горку. А потом такие мерзкие и пошлые придирки ментов! Как смеялись над ним, что он наверное заслужил, что за ним «так отчаянно скучают»? Смотрел он тогда в эту наглую рожу, когда этот мент поганый смеялся в лицо омежки и как итог — Юнги плюнул в эту харю, чем заслужил ещё сутки. Несправедливо же, да? Ему обидно, а они ржали! Ржали, как кони и без конца пошлые шуточки пускали, как будто масла в огонь подливали. А Юнги бы да сесть в самый уголок той камеры и сидеть молча, так нет же! Язык-то ведь без костей и вот и пёрло его на рожон! Так пёрло, что остановиться не мог! Маты изрыгал из себя, похуже любого альфы и хохотал! Хохотал, как ненормальный! Кричал на всех, плевался, а сам ждал! Он так сильно ждал, когда вот-вот из-за угла, из того самого коридора, появится он! Его спасение, его мечта, его жизнь! Да как угодно! Вот он выйдет сейчас, шагом таким размашистым, одна рука в кармане, по привычке и голова в лёгком наклоне... Но он всё не приходил и не приходил, а внутри у омеги, так сильно обуревала обида, а потом... А потом нервы у него сдали и он, кажется, и за рамки зашёл, вспоминая всех их родственников до седьмого поколения. Зашли эти менты и... Как они его отметелили тогда, батюшки святы... Он уже не помнил, как искал пятый угол, но всё таки смеялся! Смеялся и пусть кровью своей умывался и харкался, но смеялся им в глаза! Чтобы даже эти сволочи и не надеялись, что увидят слёзы на таком красивом и нежном личике. И кто-то так больно его ногой в живот ударил. Так больно, что он согнулся весь в три погибели и упал, и внутри будто что-то треснуло... лопнуло... разбилось... И он держался за свой живот и почему-то молился, не зная кому. Чтобы только ничего страшного, именно там, не случилось. И выл тихонечко... Ему так казалось, что тихонечко. А сами менты испугались, что наверное слишком приложили этого мелкого, что он не умолкал уж несколько часов и смотрели друг на друга, да разве кто-то из них вспомнит, кто замахнулся и пополам его сложил? Как книжку? Потом зашли в камеру, шептались долго между собой и закинули его на нары, боясь последствий. Потом омега, как сквозь какое-то марево, слышал, как пришёл ещё один человек, пропахший спиртом и легонько спустил его штаны... Несколько уколов в маленькую попку, покрытую гематомами и пару таких же в вену. А потом он лежал скрюченный, на грязном матрасе и мутно рассматривал исписанные стены. Никто не видел, как он тихонечко плакал от боли. Плакал от того, что снова за ним никто не пришёл. А родителям так и не сказал, стыдно было. Ещё сутки прошли, а с ней и боль куда-то делась. Или просто затупиться успела под сильными обезболивающими? И наконец-то... Его Бог и мечта нежного сердца... Красивый и правильный такой. В костюме, с идеальной стрижкой, будто только из салона. Только глаза злые. Очень злые. И Юнги, тогда ещё мальчишка, не мог поверить, что ему даже в глаза не хотели смотреть. А ведь он так сильно ждал, так сильно... И радовался! Как маленькая обезьянка! Залез на клетку и тряс её, что было мо́чи! И кричал на всё отделение, что и за ним пришли! Но не понял тогда той шутки альфа, не оценил, и радости с ним не разделил. Только не понял Юнги и стушевался весь, когда любимый альфа отвернулся и на смешки́ охранников жутко краснел. И когда ему выводили его мальчика, грязного, избитого, в кровоподтёках и искалеченного где-то внутри, Юнги бросился к нему в объятия! Обнимал его, что есть силы, а он только клюнул его куда-то в лоб, как покойника. И даже не посмотрел, не спросил такое привычное, — Как ты, малыш мой?.. Юнги всю дорогу домой молчал. Молчал и альфа, крепко руль сжимая. Омега сидел, боясь вдохнуть лишний раз и обнимал себя руками. А ему хотелось других объятий, его объятий. И так бы и запутался в его руках больших и надёжных и забыл бы обо всём! О той глупой драке, что случилась там, на дискотеке. Когда кто-то ляпнул, что его альфа — его самый лучший Джихун, изменяет ему направо и налево! Уж этого он не мог стерпеть и намылил тогда хвастливую рожу это мерзкого омеги, пока тот красненьким не умылся, чтобы не пиздел, чего не следует! Джихун ему не может изменять! Это нонсенс! Нет! Нет, нет и ещё раз нет! Он никогда в это не поверит! Но зёрнышко сомнения всё-таки посадили в него и оно дало ростки, пусть и маленькие, но дало! И стало так больно и тогда он уже не разбирал, кто попадал под кулаки! И как же он был благодарен отцу за все годы, проведённые возле боксёрской груши, отбивая костяшки, изучая навыки бокса. Ну и что что, он омежка? Им же тоже нужно уметь постоять за себя! Вот он и постоял... Гнев глаза залил и не видел Юнги ничего и не слышал, когда в голове, как картинки, одна за другой, появлялись моменты, когда Джихун не мог его посещать. И как пах он иногда, другими запахами и всё же отговорки находил, то корпоратив, то встреча с партнёрами, то званый ужин... А он же верный! У него есть омега! Самый особенный! И что с того, что характер взрывной, зато с ним скучно не бывает! А это всё они, у-ух, нехорошие, такие, бляди, другими словами! Цеплялись на него, вешались на примерного альфу! Только он ни-ни! Он же хороший и верный! И Юнги верил, что он хороший!.. Но случайные взгляды и закатывания глаз друзей, почему-то шептали ему о другом, а он не верил, пока... Пока алкоголь не затмил разум, а язык, кажется, распустился. Потом и кулаки сами как-то развязались. Как губки отскакивали от него те, кого он считал друзьями, пока в сердечке буря бушевала и боль кругами расходилась, как от камня, брошенного в самую середину озера. И только когда руки сзади ему кто-то сковал холодным металлом и внизу оказался он и пыльный пол в лицо врезался, и в носу так сильно запекло. По грязному лицу кровь текла, когда его выводили из зала в наручниках и зачинщиков других тоже, и как плевался и матерился Юнги на всех, кто смотрел на него презрительно. И не жалел ведь, правда? Он же правда не жалел! И было почти двое с половиной суток на размышление и до него дошло лишь тогда, когда Джихун выключил мотор машины. И они, будто в каком-то болоте повязли, в топкой такой тишине. Юнги хлопал ресничками, не понимая, почему любимый не целует его и не обнимает? Ему ведь так плохо сейчас... И слёзы, необъяснимые такие, потекли и их объяснять и не хотелось. Он же нежный пол, ему можно просто так поплакать. А с другой стороны холодом веяло, замораживая нежное сердечко льдом. — Скажи что нибудь, — прохрипел омега и отвернулся, так и не дождавшись ответа, — Прошу не молчи, — снова повторил он через время и альфа повернулся и только тогда Юнги пожалел. Лучше бы он так и смотрел перед собой, скрипя челюстью, пока Юнги бы его профилем любовался. Но то, что он увидел в его глазах, будто отрезало от него что-то. Будто половину его, ту, что с левой стороны. Огромным таким тесаком так и резануло, болью дикой прошибая. И он не смог сравнить тогда её ни с чем. Но как же он сильно ошибался. Это так, комарик был, как оказалось, на пробу. Такая репетиция, перед главным выступлением. — Нам нужно побыть немного раздельно, — сказал альфа, а Юнги кажется оглох, — И понять свои чувства и вообще...— так пространно высказался, хотя ничего по сути не сказал. — Почему? — только и смог выдавить омега из себя. — Почему? — крик раздался на весь салон машины и Юнги в молекулу сжался, — Почему?? —и он всплеснул руками, цыкая и качая головой, — Почему... — и фыркнул на него как на пыль какую-то, — Ты себя видел, Юнги, на кого ты похож? — и какая-то брезгливость на его лице отпечатком легла, — Ты порой забываешь, что ты омега и должен вести себя соответственно! А ты... — и он снова оглядел его с ног до головы, — Дерёшься... Ругаешься... Кричишь... По клетке прыгаешь, как животное! А вот это нет! Это уже лишнее! Ну смешно же было, разве нет? Как все хохотали, когда Юнги, вцепившись в прутья клетки, повис и тряс её, вопя во всё горло, что его альфа пришёл! Ну смешно же ведь было!? Или нет....? Нет..? Совсем не смешно..? – Господи, — только и смог прошептать Джихун. И лицо прятал в ладонях. А потом открыл дверь с его стороны, едва нагнувшись через салон и, как успел заметить Юнги, он совсем не хотел его касаться. Это было по-настоящему больно. Его не хотели касаться! Он что, проказа?? Юнги вышел из машины и долго смотрел в след, потом на чёрные следы на асфальте и слушал шум его мотора, что растворялся где-то далеко. Два месяца он был сам не свой. Как зомби ходил и всё верил, что он придёт! Так сильно верил и кажется, что молился небу и он пришёл! Пришёл и Юнги дышать не мог нормально, от радости, когда он увидел, как его альфа выходит из машины, будто с коня белого слазит. Его принц... Принц пришёл к нему, вызволить его из чертогов дракона, всем разговорам на зло! Пришёл и букет в руках принёс, а он ведь знал, он знал, что будет всё хорошо, он верил! Как омега принимал этот букет, как нюхал его, как милое личико опускал в самую его гущу, аромат дабы почувствовать и улыбался Юнги так только ему! Улыбался так честно и так искренне, чтобы... Чтобы наверное эту разницу прочувствовать! Как это бывает, понять! Когда после такой улыбки, когда душа цветёт и радуется, почувствовать ту боль, когда твоё сердечко режут тупым ножом, разрывая его на ошмётки. — Я женюсь... — Что? — хотелось спросить да только он не смог. А где кольцо? И почему нет того, когда альфа становится на одно колено, а вокруг уже собираются люди, поглазеть, как чужое лицо превращается в каменную маску. — Я хотел, чтобы ты это узнал от меня. Узнал что? Юнги ничего не понимал, и кажется, что понимал всё. Только зачем-то снова притворялся, глупый... Притворялся, улыбался зачем-то, хотя ощущал, как лицо и губы каменеют, как душа, что в самом уголке сердечка спрятавшись, дрожит от страха. — Джихун, — любимое имя покинуло его и кажется, что в последний раз, – Что ты говоришь такое..?— а на лице улыбка со слезами уже смешивается. — Прости, – и букет из рук выпал так эпично, осыпаясь звоном вокруг его ног. И любовь его, такая хрупкая и ломкая, как кусочек сахара, который он так рьяно оберегал от непогоды, стала разваливаться. И сейчас ему кажется, что на его счастье, на этот маленький кусочек сахара, вылили кипяток, и он превратился в липкую лужицу, из которой он уже не сможет выбраться. Так и стоял, в кругу особого позора, окружённый осколками своего счастья разбитого, и чужие глаза пожирали чужое горе. С таким самозабвением пожирали и с аппетитом! Смаковали и плямкали, чавкали, давились, заглатывали по самые гланды, но смаковали, пальцы свои гадкие облизывали и в чужой боли свою эйфорию чувствовали. А мир кружился вокруг него и какая-то жуткая тошнота к горлу подкрадывалась, насмехаясь, будто мало ему позора, да? А вот и ещё —получите! И его вырвало! Прям тут! Сильно вырвало и он упал, видя перед собой только облёванный паркет и ноги. Много ног, а потом жуткая и звенящая пустота. ...Сутки или двое он в себя приходил и ему всё казалось, что это лишь ему приснилось! Что дурной сон какой-то его обуял и это всё неправда! Неправда!!! Не-пра-вда... Ведь он его до сих пор любит! И не может их любовь так запросто пройти, не может! Страсть такая была сумасшедшая! Не может, вот так вот, взять и исчезнуть!! И он побежал! К нему побежал! И если бы и по снегу босиком, то побежал бы! Не глядя бежал, не чувствуя, что кровь с него течёт ручьём. Бежал, только чтобы сказать ему, что он будет совсем другим! Сказать ему хотелось, что он поменяется и будет таким, каким он хочет его видеть. И долго звонил в двери его квартиры, а ему не открывали. Он кулачками бил эту дверь и кричал его имя, на все лестничные пролёты кричал, и он открыл ему. Открыл и стоял перед ним в одном лишь полотенце, ниже бёдер. А за его спиной... Боже мой, так банально... Увидел, как тень прошла мимо и босы́е пяточки засверкали. Юнги бегал по комнатам и наткнулся на совсем чужого мальчишку, который стоял, не стесняясь, голенький, возле кровати и надевал на себя красивые трусики. А когда повернулся он, Юнги не мог поверить что он видит лучшего друга его альфы... «Лучшего друга»? И память, как жар с печи на грудь упала, когда Джихун клялся и божился, что между альфой и омегой только дружба и они настоящие друзья! С самого детства, с песочницы!. И Юнги вдыхал аромат «друга», пока над ним альфа ритмично двигался, и Юнги уверял себя, что он пахнет именно другом! А у самого вместо стонов всхлипы с губ срывались. И «друг» безразлично посмотрел в глаза и сказал. — А что ты хотел? С тобой всегда ему было стыдно, — эти слова так больно резанули и эта картинка, страшная, измятой кровати, у окна, где Юнги с ним ночи сумасшедшие проводил. Поцелуи их и стоны в голове ударами колокольными отдавались. — Ой, бли-и-ин, — так и потянул его «друг», хотя в голосе совсем не было ни испуга, ни раскаяния. Так надо было просто что-то ляпнуть, дабы заполнить эту неугодную тишину. А сзади голос мужской, любимый. – Что ты делаешь здесь? — и правда, а что он забыл здесь? Ему хотелось разреветься, но он засмеялся дико! Засмеялся, глядя ему в глаза. — Ну и сколько между вами это длится? — Давно, — наглый омега в глаза ему посмотрел, — А ты что думал, он с тобой останется? — и даже не было каких-то фраз наподобие, «Ты всё не так понял... Подожди, это всё не так, как кажется» и это, наверное, было каким-то пределом. Он что-то им кричал, да только они глу́хи были, а у Юнги катились слезы по лицу и воздуха в груди становилось всё меньше. Он соль по своему лицу размазывал и ничего не мог с этим поделать. Измена так и пекла внутри, так и пекла... И выжигала всё своей кислотой. Он выскочил из квартиры и долго сидел, об холодный кафель оперевшись спиной и плакал. И почему он так надеялся, что спустится вниз его любимый и наверное скажет, — Ну что ты, малыш... Я же пошутил... А ты поверил? Маленький мой... Но так ничего и не произошло. К нему никто не спустился, никто не сказал ему тёплых слов... А он ведь так их сильно ждал. И снова тупая и звенящая темнота. ....И внезапно бледное лицо папы и слёзы его и какие-то странные вопросы от доктора и иглы в венах. Он только в белый потолок смотрел и не видел ничего. А папа плакал и сыночка по рукам гладил и что-то говорил ему и говорил, а Юнги только пустоту в себе чувствовал. Какую-то особую пустоту, когда не болит вроде, а просто пусто. И разреветься бы, да нечем. И сколько времени тогда прошло он и не вспоминал, знал только, что много. С трудом принял факт, что он особенный — просто дырка, которого можно ебать и не переживать о последствиях. И он и ебался, как чумной и позволял в себя кончать и узлы альф в себе чувствовал и кайфовал... И сам кончал и кричал от помутнения в голове и несколько секунд кайфовал, чтобы потом орать, что есть силы... И горло рвать до крови. Вопил по ночам, как сумасшедший, пока папа его к себе прижимал и качал на руках, как маленького. А Юнги плакал, долго-долго плакал и утыкался в папину грудь и долго собирал себя по осколкам. А собрал ли? И вот, так он и жил, а потом мечтал, что просто поскользнётся в ванной комнате и ударится головой. Был и нет... Пуф... Просто и быстро. Пуф... И простынь ещё не остыла, а его уже нет.. И чайник на кухне пар выпускает и свистит, захлёбываясь пеной, а он так и лежит на холодном полу, за́мершими глазами пялится в потолок и ему уже не больно и больно никогда уже не будет... И в спальне компрессор компьютера гудит тихонько, а на телефон смс-ка от Тэхёна пришла. Потом он отходил от своих суицидальных мыслей и когда на кухню приведением выходил, папа его в лоб целовал и долго в глаза смотрел, будто бы чувствовал, о чём сын его думал и так долго сжимал маленькие ладошки и дул в них, теплом своим согревая. Как в детстве, помнишь, малыш? Холодно, руки замерзали, в папа дул в них горячим воздухом и не только рукам было тепло, но и сердечку... И Юнги плакал и улыбался, глядя на поседевшую папину макушку и с грустью понимал, что это его «заслуга»... Горько-то как, Господи... И он уже и не вспомнит, в какой момент наступило то смирение, после череды всех событий не вспомнит, когда он смог начать жить нормально. И да, он уже и не надеялся, что когда-нибудь встретит Джихуна или услышит о нём хотя бы что-то, похоронив эту часть жизни глубоко в душе. Это только его боль, и никто о ней не знает, разве что самые близкие люди......                         End of flashback ......Вопль разошёлся вокруг него резонансом. То ли это душа его так вопила, то ли это он сейчас. Короткое эхо в мозгу расходилось и откуда-то громкий клаксон автомобиля, как наваждение. И чьи-то пустые глаза на него смотрели и немые рты орали. Он понять не мог, что от него хотят и просто смотрел, как люди бегут, бегут к нему, тыкают пальцами и что-то резкое и болючее вонзилось в левое плечо. И боль во всём теле разошлась кипятком. — Тебе жить надоело? — чужие вопли над ухом звенели и он правда, ничего не понимал, а боль переходила какой-то особый порог и он уже мог прочувствовать все её краски. Голос сорвался и, кажется, это он кричал. От злости и от боли! И снова он в этом кругу позора. Джек-пот, Мин Юнги, джек-пот!! — Понапиваются, потом ходят, как не в себе! — Совсем не смотрят по сторонам!!! — Так это же наркоман, не видно, что ли? — А теперь водитель отдуваться будет за этого охламона?? Крики и упрёки лились со всех сторон, а где-то далеко уже и полицейские сирены слышны. Ну вот опять... Кто-то ещё кричал, кто-то в самое лицо хотел заглянуть этому оболтусу, что под ноги не смотрит и выходит на проезжую часть, когда горит красный свет светофора. А Юнги больно было и он без сил просто опустился на колено, а потом и упал на бок, скрутившись в позу эмбриона, прижимая к себе покалеченное плечо. Так лучше... Так легче... Чтобы никто не видел, как ему плохо сейчас. Душа не могла больше выдержать, он ведь тоже не железный... Он ведь нежный мальчик, лишённый ласки и любви. А может быть, он забыл её и не знал вовсе, любовь эту болючую? — Что происходит? — откуда-то голоса посыпались, а он так и лежал в пыли, в кругу своего позора, ему ли не привыкать? — Эй, малыш, — низкий голос, ласковый такой, с лёгкой хрипотцой, как бальзам на сухую и потрескавшуюся кожу. Он повернулся и увидел эти глаза — внимательные такие, настоящие, без укора, без упрёка. Он увидел, как в них блеснуло что-то, на миг всего-лишь блеснуло и брови нахмурились и Юнги вдруг стало стыдно. По-настоящему стыдно. И в животе будто что-то лопнуло, пузырь какой-то, что так долго держал душу его в заперти. Юнги расплакался, утыкаясь в его плечо и позволил себя поднять на руки. В его руках он был такой маленький, такой ранимый и безрассудно красивый. С этой пылью на одежде и искажённым болью лицом. Красивый нежный мальчик с искореженной душой и рваными ранами внутри. Они ехали молча, пока машины расступались, сворачивая в стороны, уступая место полицейской машине. Юнги видел отблески огней от мигалок, а сигнализация визжала на округу и ему было хорошо. Ему было так хорошо... И пусть плечо болело невыносимо, его грело что-то изнутри. Особый свет, что лился сейчас из умных глаз того, кто был за рулём. Юнги смотрел на профиль. Ну чем не аристократ? Вздёрнутый нос и пухлые губы. Волнистые волосы и вся его постать. Он сказал бы, что постать короля. Уже в больнице он держал его за руку безмолвно. Держал, пока они ехали по длинному коридору и лампы на потолке мигали от скорости. И колёса от каталки перекликались скри́пами. А Юнги плакал, когда его подвозили к операционной. — Хосок... Имя по языку прощекотало. Как выдох, как воздух прошелестел, не задев ничего на своём пути, не запнувшись и так ему понравилось его повторять, в мыслях, на повторе. Уже другое имя, но какое-то согревающее, как тёплое молоко на ночь, вырвалось из губ омежки и сердце забилось, как в припадке. Он подошёл к нему и склонился над худеньким омегой, вгрызаясь в мокрые и солёные губы. И этот поцелуй, будто та самая анестезия, которую он так сильно ждал. Хосок его целовал, просто перед всеми целовал и в глаза смотрел с такого близкого ракурса, а потом, с громким чмоком, отстранился и отпустил. — Пожалуйста, помогите моему омеге... — тихо прошептал альфа, а Юнги хотелось разрыдаться... — Не волнуйтесь, офицер, он в надёжных руках, — ответом ему было и кажется, что Юнги заново родился... И пока его увозили, его рука скользнула вниз, задержавшись на пальчиках. Юнги всхлипнул... Он так громко всхлипнул и позвал его снова. И офицер подошёл к нему и омега так отчаянно смотрел в его глаза. — Мне нужно поговорить с тобой... — Послушай, малыш, — прервал его офицер, замечая боль в глазах, — Мы обо всём с тобой поговорим, мы решим все твои проблемы, слышишь, ты просто выздоравливай. — А ты будешь здесь? — Я буду здесь... — Правда? — Правда... — Ты меня не оставишь? — Нет, я не оставлю... Ты очнёшься, а я буду рядом... —А если... А если я не буду таким, как все? — Что ты хочешь этим сказать? — Если я не смогу подарить тебе ребёнка, — и слёзы покатились с глаз и наверно это самая страшная и жгучая правда, что была закопана на много метров в земле, вырвалась наружу, слетев с его губ. — Господи, но ведь сейчас это не проблема, ведь это не проблема сейчас. Юнги смотрел, слушал и не мог поверить, что кто-то впервые увидел его и услышал его. И что он, наверное, кому-то нужен. Он всхлипнул, когда на лицо маску надевали, и ему, казалось, что уже не страшно, ему хорошо становилось, с каждой секундой. Он считал, как было велено, от ста и ниже и уже на восьмидесятых числах сбился, пытаясь заново мозг заставить считать, только не получилось у него. Он замер где-то внутри и ему так было хорошо. Огромный свет расходился по сознанию, превращаясь в пятно, и он улетел... А в коридоре Хосок друга своего набирал на телефон и ждал, когда тот явится. Долго говорили они и Хосок, как старший офицер, после пары часов в пустых коридорах, приказал другу домой бежать. И честно ругал себя, что сорвал его с отгула. А Чонгук хлопал друга по плечу, когда видел дикое волнение в глазах альфы. А потом Чонгук бежал домой... Спешил домой, зная, что там розочка его одна осталась.