Путь ронина

      Леонардо не знал, почему утаил правду. Это была очень удобная словесная конструкция, которой Рафаэль и Микеланджело частенько пользовались. Они не лгали. Они утаивали, недоговаривали, не хотели беспокоить. Что угодно — но не лгали. Сейчас эти слова аукнулись Рафу, только хулиган об этом не знал. Лео… просто решил не волновать брата лишний раз. А потому промолчал.       Он не случайно слушал рассказ темпераментного мутанта внимательно, стараясь не упустить ни слова. Просто потому, что понятия не имел, о каком клане и какой деревне идёт речь. Впервые он слышал о гравюре и о названии окия. Догадался, что каждому из них игрой были предложены свои обстоятельства, однако озвучивать это не стал — до поры. Пока сам не разберётся в происходящем.       Леонардо с самого первого дня попадания в игру был сам за себя. Его находили какие-то люди, просили выполнить поручения, щедро платили. Синоби собирал требуемые сведения, разыскивал нужных чиновников, узнавал маршруты купцов, перехватывал депеши, наблюдал за ситуацией в этом чужом мире в целом. А попутно занимался своими делами. Вернее, делом. В его распоряжении оказывались верные люди, готовые при случае ему помогать и содействовать. Он точно знал, в каких идзакая его примут, на каких постоялых дворах и в каких городах следует останавливаться. Какая-то чужая память как будто слилась с его собственной. И надолго, почти на полгода, закрыла собой воспоминания о братьях. Когда Рафаэль сказал о двух месяцах, Леонардо едва сумел удержать лицо. Выходит, до встречи и время для них шло по-разному. Сколько тогда минуло для Донателло? А для Майки?.. Когда наступил нужный момент, игра буквально вывела ронина на Леонардо. И синоби был этому несказанно рад. Однако появление брата смешало его карты. Полгода «крадущийся» был занят не только работой. Он был нежно, преданно влюблён.       Карай оказалась ученицей гейши. Юной, нежной и самой прелестной во всём ханамати . Разумеется, Леонардо не мог даже мечтать о том, чтобы стать посетителем чайного дома и посмотреть её выступление открыто. Туда приглашали чиновников высоких рангов, владельцев мануфактур, феодалов и приближённых местного сёгуна. Синоби там делать было нечего. Но даже если бы произошло чудо и перед Лео гостеприимно распахнулись фусума, «крадущийся» никогда не посмел бы туда войти. Вместе с тайными знаниями, которые сами собой оказались вложены в голову синоби, там прочно закрепилось ещё одно. Несмотря на все свои навыки и умения Леонардо знал: его статус, положение и происхождение никогда не позволят ему побывать посетителем в этом чайном доме. Он не был неприкасаемым. Но и чести оказаться в окия никогда не должен был быть удостоен. Несмотря на то, что игра не сделала их врагами, несмотря на то, что позволяла Леонардо не скрывать его нечеловеческое лицо, всё равно Карай была по-прежнему недосягаемо далека. Будь на месте Лео Майки или Раф, они бы наверняка назвали происходящее издевательством. Старший мутант не роптал: со своей судьбой он уже успел примириться.       Однако полгода не прошли даром; упрямый, как и его вспыльчивый брат, Леонардо не хотел терять время. До тех пор, пока память не вернулась к нему полностью, он был сосредоточен только на своих договорах и на очаровательной майко. Та выделяла ночного гостя среди прочих. Разумеется, тайно, так, что об этом не подозревала ни наставница, ни мама — госпожа Кам.       Первая встреча произошла в саду, когда за час до рассвета майко вышла в маленький внутренний сад окиа. Она тревожилась перед выступлением в городском чайном доме, спала урывками. А под утро и вовсе лишилась сна. Неслышно ступая по с детства знакомым полам, Карай раздвинула фусума и спустилась на каменную дорожку. Медленно обошла ручеёк, любуясь чистой прозрачной водой. Остановилась. Вдумчиво повторила шаги своего дебютного нихон-буё . Вот бы можно было танцевать босиком!.. Вдруг не заметила, но почувствовала, что на неё смотрят. Замерев, не подавая вида, девушка медленно повернулась к зданию, оглядела окна верхних комнат. Нет. Не оттуда. Там всё было тихо, обитательницы дома ещё спали. Медленно обернулась к деревьям, склонила голову, рукой как будто поправляла тонкую вышитую ткань нагадзюбана . Глазами скользнула по другой стороне сада, по кустам кизильника… И оцепенела.       — Синоби! — сорвалось с губ чуть слышно, как вздох.       «Крадущийся» медленно, чтобы не напугать, вышел из своего укрытия. Японка вдруг поняла, что положение её безвыходно. Закричать, разбудить всех в окия — увидят, что она оказалась утром во дворе наедине с мужчиной, одетая в одну только нижнюю рубашку, босая, простоволосая. Случись это, смерть стала бы единственным избавлением от несмываемого позора. Но промолчать, оставаться со шпионом — ничуть не лучше.       Майко отшатнулась, а синоби неожиданно поднял руку, поднёс палец к губам. Неслышно, удивительно легко, скользяще приблизившись, прошептал:       — Не кричи. Я не доставлю беспокойства. Страшно? Скажешь — больше никогда здесь не появлюсь.       Карай никогда не имела дел с ниндзя. Даже подумать было жутко о том, чтобы говорить с таким человеком. Да и человек ли был перед ней? Высокий, странно высокий, намного выше других мужчин. Быстрым, намётанным взглядом она ухватила всё. Пальцев не хватает. За спиной… неужели горб? Лицо… чуть-чуть смазалась чёрная маскировочная краска в прорези маски, и видно зелёный цвет его кожи. Всё говорило девушке о том, что перед ней не просто «крадущийся». А ещё некстати показалось, что она как будто знала его прежде. Несмотря на всю вызывающую неправильность ситуации, майко не позволила себе даже нахмуриться. Сварливых и строгих женщин синоби наверняка хватает в собственном клане. Сюда он точно не злое шипение пришёл выслушивать. Зачем появился — ей было ясно. Безошибочно угадала женским чутьём. Голубые глаза шпиона горели таким узнаваемым, лестным огнём. Он был влюблён. В неё, Карай.       — Ты не напугал меня, — тихо произнесла майко. Господином не назвала, даже несмотря на то, что мужчина. Какой из человека настолько неблагородной профессии господин? — Появился неожиданно. Тебе нельзя находиться здесь.       — Знаю, — отозвался «крадущийся», подходя ещё на шаг. — Не мог иначе. Хотел ещё хоть на минуту тебя увидеть. Не думал, что заметишь — куст тёмный.       — Куст не смотрит так пристально, — она не кокетничала, искренне усмехнулась. Но спохватилась — вышло слишком просто, опять неправильно. — От твоего взгляда кожа… (нарочно сдержала слово, словно засмущавшись; затрепетали тёмные ресницы, пряча стыдливый взгляд) горит.       Карай не случайно считалась лучшей среди учениц. Другого мужчину крошечное представление сразило бы окончательно. Но синоби не вздрогнул, не подался вперёд. Стоял неподвижно, сверху вниз глядя на майко. В уголках глаз собрались едва заметные лучики морщинок — он улыбался. Улыбался так, как будто перед ним вдруг оказалась не девушка, а девочка. Девочка, трогательно играющая в куклы… Впервые Карай стушевалась сама, удивлённо всмотрелась в собеседника. Действительно, непростой. Нет, не так. Сложный.       Девушка была умна, но юна. Она не знала, не заметила, как сама только что попалась в ловушку, расставленную собственным любопытством. Мужчины, приходившие в чайный дом, были предсказуемы и понятны. В мыслях, в намерениях, в интересах и стремлениях. Карай всегда знала, о чём с ними говорить и о чём вежливо помолчать. Когда улыбнуться, когда опустить глаза. Когда неспешно, с достоинством подлить чай. Как отодвинуть рукав так, чтобы они точно заметили её изящные длинные пальцы и нежное запястье. Когда бросить быстрый, стыдливый взгляд из-под ресниц. Когда глядеть прямо, заинтересованно. Как склонять голову, чтобы поблёскивали на чёрных волосах металлические пластинки биракан , отвлекая мужчину от неприятных мыслей… Сейчас майко растерялась. Она вдруг поняла: что бы она ни сказала, что бы ни сделала — всё будет некрасиво, не так. Гадала, чего ждёт от неё гость — и не могла угадать.       — Ничего не нужно, — неожиданно мягко, точно прочитав её мысли, произнёс синоби. — Я хотел только посмотреть на тебя. Возьми.       Протянул ей свёрток. Карай засомневалась. Брать что-то у чужого, незнакомого мужчины… Глянула на синоби быстро, оценивающе. Нет. Он не покупал её, не соблазнял. Кажется, искренне хотел, чтобы эта вещь у неё была. Девушка медленно приняла свёрток у него из рук, развернула. Внутри лежал изящный кандзаси. Не украшенный — с одной крупной бусиной и длинными острыми «ножками». Но Карай не обманулась внешней простотой. Благородное мягкое мерцание камня не оставляло сомнений. Топаз. Крупный, роскошный — цену она не могла даже вообразить. Девушка взглянула на синоби. Произнесла с вежливым достоинством:       — Это очень дорогой подарок, я не могу его принять.       — Хочешь спросить, не украл ли, а говоришь привычные вежливые слова, как учили, — неожиданно усмехнулся он. — Не украл. Камнем со мной расплатились за работу. Крови на нём нет. Отнёс ювелиру, велел сделать заколку. Концы кандзаси, видишь, острые. Если кто-то неугодный придёт в покои или обидеть попробуют — сможешь себя защитить. Бери. О цене не думай. Не тот случай, чтобы говорить об этом. А мне пора, — он быстро взглянул на крышу окиа; по коньку медленно золотилась солнечная полоса. Помолчал. Ждал, ответит ли что-нибудь девушка. Не дождался и кивнул своим мыслям. — Прощай.       Стремительно, но без лишней спешки шагнул в сторону, к тёмному проходу между постройками. Карай стояла, сжимая в холодной ладони украшение. Глядела ему вслед. И вдруг поняла, что он больше не придёт. Никогда не придёт. Ахнула. Совсем тихо, но синоби услышал, обернулся. Она улыбнулась ему. Не заученно, не так, как нужно, не подбирая улыбку — чтобы обнадёжить, поощрить, привлечь. Просто — улыбнулась. Леонардо понял. Отвернулся и исчез.       С тех пор всегда, когда не был занят работой, ночами он возникал в маленьком саду. Как избегал встреч с другими майко и гейшами — оставалось загадкой. Карай и самой никогда не удавалось увидеть его сразу. Но присутствие синоби девушка угадывала безошибочно. С всё возрастающим удовольствием и нетерпением ждала коротких странных встреч. Странных — потому что у них не было никакой последовательности, никакой цели. Что бы майко ни предложила гостю — всё ему нравилось. Иногда они говорили. Чаще молчали. Сидели на траве, слушая тихий шёпот ручейка в темноте и неумолчный, сухой треск цикад. Он никогда не искал её прикосновений. Но Карай знала, что он их хочет: внимательный взгляд касался её, лаская, точно невидимая ладонь. Ей нравилось такое отстранённое обожание. Нравилось и раздражало, потому что никак не укладывалось в привычные схемы, с которыми девушка умела управляться. Управляться. Управлять. Вот чего ей никогда не удавалось с синоби. Управлять: его визитами, настроением, мыслями (и своими в том числе), ходом беседы с ним.       Всё изменилось в один из вечеров, когда майко вышла на встречу в сад и завела разговор.       — … мне кажется, что пытаться отвлечь самураев от го не удастся никому. Какие бы законы ни принимались, игры всегда будут частью жизни, — мягко говорила Карай, сидя на широком плоском камне. Синоби устроился у её ног. Он уже давно начал снимать маску при актрисе; она привыкла к его нечеловеческому, но приятному своим выражением лицу. Как бы ни был некрасив шпион, его глаза — чуткие, полные нежной осторожной страсти — искупали изъяны внешности с лихвой. Вот и сейчас он наблюдал за ней, слушая. Но вдруг что-то произошло. Взгляд его на мгновение как будто помутнел. Карай испуганно протянула руку; показалось, что синоби потеряет сознание. Но он не шелохнулся. Пробормотал:       — Повтори. То, что только что сказала.       — Какие бы законы ни принимались, игры всегда будут частью жизни, — послушно выговорила Карай. Но за спокойствием голоса крылась тревога. Она пристально глядела на шпиона, пытаясь понять, что именно так заинтересовало или ошеломило его. Леонардо поднялся — непривычно резко, стремительно. Пошатнулся, наступая на тонкие метёлки стелющихся низкорослых елей. Посмотрел на обломанные веточки. Неаккуратное движение напугало и его, и её. Так же медленно, точно не узнавая, перевёл взгляд на Карай.       — Мне… нужно уйти.       — Ты вернёшься? — спросила девушка как можно спокойнее. Ему не нужна была её озабоченность вдруг изменившимся настроением — кажется, хватало собственной. Но не произнести вопроса Карай не могла.       — Да… наверное… Но я не знаю, когда.       Леонардо не помнил, как вывалился на улицу из тёмного прохода. Не вышел, а именно вывалился, как будто кто-то с силой толкнул его в панцирь. Одно слово спровоцировало такой мощный поток воспоминаний, что он едва держался на ногах. Игры всегда будут частью жизни… Или он сам будет частью игры. Внезапно на синоби обрушилось всё то, что было похоронено под новым сценарием настолки, в которой он оказался. В которую его затащил Микеланджело! Покачнувшись, синоби перешёл узкий мостик, свернул в темноту ивовых зарослей, чтобы случайно не попасться на глаза страже. Прислонился к мощному старому стволу. Чёрт бы побрал мелкого с его любовью к вечерним посиделкам… Где-то здесь затерялись братья. Братья, о которых Леонардо так страшно, так непростительно забыл. Забыл, словно их в его жизни никогда не было. Раф… Рафаэль, ставший ронином — где он? Что с ним?! Жив ли он вообще?! Или до сих пор не погиб его сюзерен, и хулиган ещё не встал на путь мести?.. А Донателло? Бедняга Донателло, так легкомысленно взявший себе долю ёкая! Он-то где оказался?! А вдруг его теперь нужно вытаскивать не просто из игры, а из местной нараки ?! Где его искать вообще? От осознания происходящего в правом виске иглой вспыхнула боль. Леонардо потёр голову пальцами. Майки… с ним должно было быть просто. Вор или крутился где-то среди людей, или… Старший мутант еле слышно застонал. Или его уже давным-давно поймали и казнили. Если Рафаэль точно был жив (потому что они всё ещё играли), то судьба Майки и Донни оставалась загадкой. Обессиленный, Лео опустился на траву. И что прикажете делать теперь?!       Память, вдруг проснувшаяся и доставившая столько мучений, неожиданно пришла на помощь. Есть ведь правила. Допустим, Донателло и Микеланджело уже выбыли. Так это только к лучшему! Найти Рафа, помочь ему завершить путь ронина… Завершить… Леонардо передёрнуло. Последнее, о чём он мог помыслить — стать кайсяку собственного брата! Потрясающую игрушку притащил домой Майки, ничего не скажешь! Леонардо нахмурился, зажмурился, пытаясь отогнать лишние мысли. Так, ещё раз. Требовалось найти Рафаэля и завершить… игру. А потом — надеть коробку из-под неё младшему на голову! Впервые в жизни у Лео буквально зачесались руки — надавать мелкому полновесных лещей. Он машинально потёр ладони о жёсткую ткань ига-бакама . Но сейчас нужно было понять, с чего начать, как вообще отыскать брата не просто в чужой стране — в незнакомой вселенной. Леонардо понял, что действовать надо, и быстро.       Несколько недель прошли в бесплодных попытках найти то ли самурая, то ли ронина. Конечно, ничего узнать не удалось. Несмотря на призрачные надежды, Леонардо знал, что так будет. Подозревал, что встретиться с братом удастся только тогда, когда тот сам пожелает его найти. Если вообще пожелает. Вдруг Рафаэлю точно так же отшибло память? И где он теперь ходит, чем занят?.. Одинаковые, нудные мысли приводили в отчаяние, настолько сильное, что даже встречи с прелестной майко отошли на второй план. Но когда наконец Лео снова отправился в маленький сад в надежде отвлечься от размышлений и поисков, ему улыбнулась невероятная удача. Раф со свойственной ему братской трепетной нежностью всадил в дерево рядом с синоби соломенную шляпу с металлическим лезвием…       Сейчас ронин спал на тонком футоне. Этот рёкан почти всегда пустовал, здесь нельзя было столкнуться ни с кем из важных людей или со стражниками. Но Раф то ли по привычке, то ли случайно устроился так, чтобы спать лицом к сёдзи . Видимо, всё-таки опасался неожиданностей. Леонардо же никак не мог заснуть. Лежал, глядя перед собой и пытаясь понять, что делать дальше.       Можно было начать рвать шаблоны. Например, отказаться следовать за Рафаэлем, подписывать контракт, искать Майки и Донни. Проводить ронина и строить своё маленькое иллюзорное счастье с Карай. Страшненькое такое счастье. Как сказал Раф, галлюциногенное. И, возможно, очень недолговечное. В конце концов, в правилах игры было сказано, что только решения хулигана влияют на происходящие внутри сюжета события. Если он, Лео, ни на что не влияет, то не пошли бы остальные хоть раз в его жизни лесом? Но неприятный, рассудительный, холодный внутренний голос тут же поинтересовался: а дальше-то что? Вот войдёт Леонардо во вкус, а игра раз — и завершится. И с чем он останется? С унылой апатией после своего вымышленного мирка? Леонардо поморщился. А хоть бы и так. Зато будет, что вспомнить. Вспомнить… до конца жизни будет вспоминать тело любимой женщины и знать, что она никогда по-настоящему ему не принадлежала. Всё равно, что убиваться по снам. Бесполезно. Вроде и соблазнительно — а никак. Как бы сказал Майки, кислородный коктейль. Ни коктейля, ни кислорода, так, какая-то дутая фигня. Леонардо слабо усмехнулся, вспомнив младшего брата. Маленький балбес, втравил же их в историю… Вот он, кстати, был настоящим. И Раф тоже. Раф, который обнимал его на улице, цепляясь за одежду так, словно никогда больше не собрался отпускать. Это было правдой. А всё остальное — морок. Лео глубоко вздохнул, принимая решение. Он и так немного поупрямился, требуя отложить подписание договора. Этого достаточно, чтобы попрощаться с несбыточной мечтой.       На секунду Лео замер, дыхание сбилось. Он поупрямился. А Рафаэль пошёл на поводу и уступил. Принял решение. А… А оно на что-то влияло?! Синоби закусил губу, лихорадочно соображая. Но вдруг дико, криво усмехнулся. Какое это теперь имеет значение? Решения принимает ронин, стало быть, и последствия — его проблема. Верно? Впервые в жизни Леонардо испытал ни с чем не сравнимое наслаждение от того, что ему не требовалось думать за других. И расхлёбывать эти думки — тоже. Он потянулся под тонким одеялом, заставляя мрачные мысли убраться подобру-поздорову из его головы. И обратился к грядущему с тихим восторгом предвкушения. Ему хватит вечера, чтобы довести романтическое приключение до конца.       Синоби разулся, бросил плетёные сандалии под тростниковый помост вокруг здания — чтобы не заметил никто, вдруг оказавшийся на дорожке сада. Легко, привычно взобрался по неровной поверхности стены, цепляясь за выступающие элементы каркаса. Маленькое окно личных комнат. Неслышно ступил на тёплые татами. Карай ждала его, сидя на полу в лёгком, тонком домашнем кимоно. Вдоль стены стояли плошки, в нескольких плясало пламя. Лео мельком подумал, что скоро их придётся потушить, чтобы не спящая так поздно майко не вызвала интереса наставницы или других учениц.       Карай улыбнулась, глазами — искреннее, чем губами.       — Здравствуй.       Леонардо не любил привычных приветствий и так и не смог отучить её от этой равнодушной вежливости. Говорить нужно было только тогда, когда хотелось. А не тогда, когда требовали приличия. Поэтому синоби взглянул на неё, опускаясь на пол напротив, и — не ответил. Достал из поясного мешочка свой последний подарок, с лёгким поклоном передал ей. Карай с ласковой укоризной качнула головой, но не отказалась, приняла свёрток. Раскрыла и залюбовалась затейливо расписанным куси тонкой островной работы. Правильным куси, с широким основанием. Подняла глаза, чтобы поблагодарить. И не смогла вымолвить ни слова — так тепло глядел на неё синоби, едва заметно улыбаясь. Карай знала, что не нужно. Не нужно давать мужчинам больше, чем они просят и, тем более, больше, чем могут заслужить. Но не удержалась: потянулась к нему, желая коснуться. Захотелось так, как никогда раньше. Влекло, как ни к кому другому.       Леонардо угадал её намерение ещё прежде, чем поднялась тонкая рука. Всё внутри замерло, казалось, даже сердце остановилось, пропуская один удар, второй… Ещё немного — и лопнет в груди от счастливого ожидания. Синоби так часто представлял себе это первое касание — настоящее, добровольное, полное нежности и предвкушения. И вот дождался. В другом мире, в каких-то сумасшедших обстоятельствах, где он — не он, она — не она. И вроде всё было по-настоящему: глаза, волосы, пальцы те же — сколько раз он ловил взглядом Карай в бою и потом, лёжа в постели без сна, вспоминал желанные, любимые черты. Но кроме неё, смущённой собственным порывом, скрытой одной только тонкой тканью кимоно, в комнате как будто незримо присутствовал кто-то третий. И этим кем-то оказался сам Лео — тот, которому придётся жить дальше с тем, что сейчас произойдёт.       С внезапной острой тоской синоби подумал, что Рафаэль был не прав. Столько лет проведя рядом, он всё ещё не знал, не разгадал собственного брата полностью. Говорил, что Лео пожалеет. Нет. Лео ни о чём не будет жалеть. Потому что ничего не допустит. Потому что ничего не случится. Голос шпиона прозвучал мягко, едва слышно:       — Не нужно.       Её рука замерла, почти притронувшись к его щеке. Карай, смутившись ещё больше, не знала, что делать: отодвинуться или просто не прикасаться. Леонардо же медленно закрыл глаза. Кожей ощущал тепло девичьей ладони. Всем собой ловил ни с чем не сравнимое болезненное наслаждение от так и не случившейся ласки. Открыл глаза — показалось, что воздух в комнате в секунду выгорел; стало нечем дышать. Карай наклонилась к нему, и лёгкое, похожее на нагадзюбан кимоно раскрылось. Тонкий вышитый шёлк спустился с плеча. Леонардо знал, что даже на смертном одре всё, о чём он будет думать — это золотистое в отсветах свечей обнажённое плечо. С трудом найдя в себе силы отвернуться, синоби снова зажмурился. Едва сдержался, чтобы по-собачьи не ткнуться в её ладонь. Прерывисто вдохнул; Карай пахла сандалом едва-едва и сладко, ярко — жасмином. Этого он тоже никогда не забудет.       — Завтра я ухожу из города.       Карай отстранилась, присела снова. Не задавала вопросов. Что спрашивать? Когда вернёшься и вернёшься ли? Если бы он хотел (или знал), то наверняка сказал бы сам. Куда идёшь? Этого «крадущийся» не рассказал бы, даже если бы и хотел. Будешь ли скучать? Она видела его глаза. Как можно жить с такой невыразимой счастливой болью, Карай до этого дня не догадывалась. Не знала, правда, по кому эта боль: по майко, почти и не случившейся в его жизни? Или по нему самому, такому, какой он рядом с ней. Об этом как раз и можно было узнать, но снова — зачем? Что даст ей это знание? Она и сама без него — как сломанная кукла. Всё слышит, всё делает, всё понимает, а жизни будто и нет в ней.       Вся беда прощаний в том, что люди совершенно не умеют прощаться. Портят всё словами — ей так не хотелось. Поэтому она произнесла очень серьёзно, стараясь говорить так, чтобы он понял больше, чем было произнесено.       — Я буду тебя ждать.       Леонардо быстро посмотрел на неё. Взгляд медленно холодел; гасло бушующее в глубине души синоби пламя. Он как будто принимал происходящее, невероятным усилием воли останавливая себя. Покачал головой.       — Не нужно.       Вот и ответил. Не вернётся. То ли отправляется умирать, то ли жить — но другой жизнью, без майко. Какая, в сущности, разница? Только что Карай не будет знать, как за него молиться: как за живого или как за мёртвого. Но с духами не так сложно, как с людьми — они мудрее, терпимее, они всё понимаю и передадут её молитву, донесут до души синоби, где бы она ни была. На его слова актриса склонила голову и мягко повторила:       — Я буду ждать тебя. Даже если тебе этого не нужно.       Леонардо молчал. Он не решил, стоит ли говорить. Кто она — эта Карай? Настоящая? Проекция? Тогда чья: японки или его мыслей о ней? Стоит ли разговаривать с мороком, пусть и очень достоверным, или же его чувства каким-нибудь непостижимым образом найдут адресата из другой вселенной? Он не знал. Однако медленно, осторожно подбирая слова, всё-таки пояснил:       — Я оказался здесь случайно. Пришёл из иного мира и должен буду рано или поздно возвратиться в него. Такая, как ты, там тоже есть. Но она не гейша. Она — убийца. И мы с ней всегда были и останемся врагами.       Карай не перебивала, слушала внимательно. Потом неожиданно печально улыбнулась.       — Вот почему ты не хочешь моих прикосновений. Когда вернёшься обратно, будешь искать её любви. А найдёшь смерть.       — Да. Но смерти я не боюсь — она со мной рядом всегда. В том мире, в котором я живу, не принимают таких, как я и моя семья. Куда больше я страшусь увидеть ненависть в её — твоих — глазах. С этим смириться будет намного сложнее, — он слабо усмехнулся.       — Оставайся. Оставайся здесь, если тот мир настолько хуже этого!       Всё её здравомыслие исчезло; перед ним сидела юная девушка, слушавшая удивительную сказку. И верившая, что все проблемы можно решить побегом в другую реальность. А шпион знал, что это ничего не изменит. Здесь они снова будут друг от друга бесконечно далеко. Гейша и синоби не могут быть вместе открыто и свободно. Он никогда не назовёт её своей, всегда будет воровать короткие встречи украдкой, в тишине и темноте, скрываясь от всего мира. Она будет страдать, не имея возможности честно назвать его своим. Жизнь в тени — не самая простая жизнь. Но Леонардо ничего не сказал. Улыбнулся. Легко, нежно коснулся кончиками пальцев её щеки. Забрал на память только одно это ощущение. Достаточно. С него — достаточно.       — Я думал об этом, Карай. Ничего не выйдет. Куда бы я ни бежал — там снова буду я.       — Ты можешь примириться с любым миром, но не с самим собой, — она кивнула. — Тогда это действительно бессмысленно…       Суморочье перецвело в густую холодную ночь. Та — в бесцветный, мглистый рассвет. Леонардо покинул окия. Невидимый, как будто бестелесный, пересёк спящий безымянный город. Вошёл в общий зал рёкан, в котором остановились братья. Рафаэль не спал, был занят: палочками сосредоточенно вылавливал из рыбного бульона последнюю маленькую копчёную каракатицу. На старшего взглянул быстро. Усмешка при виде синоби тут же угасла. Лео опустился напротив, привычно подогнув под себя ноги. Спокойно, не таясь, посмотрел ронину в глаза. Он редко, когда позволял так открыто читать в своей душе. Хулиган это, похоже, оценил. Подошедшему сонному хозяину бросил:       — Сакэ. И этой редьки отвратительной тоже принеси. И лапши подай.       Леонардо слабо усмехнулся. В чём, а в выпивке и закусках Рафаэль к своим двадцати годам разбираться научился. Даже оказавшись в другой реальности, быстро сообразил, что с чем пить и есть.       Рассматривая брата, синоби подумал, что более странного существа он никогда не встречал. С одной стороны, Раф был прост, как медная хикки . Он решал сложные проблемы до ужаса банальными, если не сказать больше — примитивными способами. Брату было плохо, больно, душа рвалась на части — и он заказывал рисовую водку с холодной и горячей закуской на выбор, чтобы старшему полегчало. Но Леонардо понимал, что это только начало. Потом Раф будет слушать. О, слушать он умел превосходно! Когда по-кошачьи золотистые глаза пристально смотрели на говорящего, лицо хулигана менялось. Казалось, что в его собеседнике сосредоточена вся суть бытия. И хоть вулкан начнёт извергаться у Рафа за спиной — мутант не шевельнётся, не прекратит внимать. А потом, когда говорящий выдохнется или захлебнётся собственной тоской, мутант заговорит сам. И что бы он ни сказал, будет казаться, что он знает всё — наверняка. Если бы не нетерпеливый, взрывной, агрессивный характер, темперамент был бы прекрасным психологом. Но настроение, раскачивая его на своих весёлых качелях, периодически напрочь лишало Рафа даже намёка на терпимость и человеколюбие. И тогда самым перспективным направлением в работе с людьми ему казалась карьера киллера…       — Я хочу заключить договор. Сейчас, — после первой выпитой чашечки сакэ произнёс Леонардо. Подхватил палочками горячую лапшу. Усмехнувшись собственным мыслям, как будто назло кому-то сжал зубы, перекусывая её .       — Заключай. Я не знаю, как это делается, — кивнул Рафаэль. Выглядел расслабленным, движения — с ленцой. Но глаза ни на секунду не отпускали брата, ловя каждую перемену в его лице. Сердитые попытки сломать собственную судьбу лапшой хулиган тоже заметил, но — снова промолчал. Умница.       Леонардо достал из поясного тубуса чистый лист рисовой бумаги, палочку туши, маленькую плоскую чернильницу, тонкую кисть. Рафаэль наблюдал, как привычно и быстро старший брат сверху вниз вписывает иероглифами текст соглашения. Подумал, что, кажется, этого Лео совсем не знает или пока ещё не узнаёт. По нему тоже игра покаталась, как упряжка тяжеловозов, взад-вперёд и не по разу. Однако общие черты остались прежними, это Рафаэль знал по себе. Когда синоби закончил, ронин молча развернул к себе лист. Вытащил из наручных, скрытых в рукаве ножен танто , рассёк кожу на большом пальце.       — Ты не будешь читать? — удивлённо спросил Леонардо. И тут же прорвалось что-то из их прошлого, такого близкого, но как будто никогда не существовавшего. — Я же говорил тебе, что все официальные бумажки надо читать от корки до корки! Прочти.       — Нет. Я тебе доверяю, — хулиган поставил свою кровавую печать. Смотрел, как синоби нехотя достаёт мороха-дзукури , режет палец.       — Напрасно, — фыркнул Лео, подписывая договор. Фыркнул просто так, чтобы обозначить своё недовольство и собственную позицию.       — Разумеется. Но что поделать. Такое у меня отзывчивое, доверчивое, мягкое сердце. Вполне подходит для втаптывания в грязь, витья верёвок, вязания морских узлов и прочих экзотических забав. И кому, скажи, мне это позволять, как не тебе? — он неожиданно улыбнулся. Лео нехотя криво улыбнулся в ответ. А Рафаэль, потянувшись, сонно зевнул. Поинтересовался: — Так что я там подписал? Там был пункт о том, что ты каждый день будешь подавать мне кофе в постель?..