Путь ронина

      Мысли слились в сплошное «этого-не-может-быть». Рафаэль ведь нарочно выбрал путь, чтобы все братья дошли до конца игры. Глядя на погибшего Микеланджело, не мог осознать произошедшее. Маленькая майко — как она умудрилась убить вора? Привычка анализировать, воспитанная годами, сразу начала предлагать решение — даже против воли Рафаэля. Девушка, видимо, держала рядом с собой украшение. Всегда, как напоминание о Лео. Или как оружие для самозащиты. Когда вор пробрался в её комнату, ища кандзаси, майко проснулась. Подкралась, ударила в основание шеи. Всех сил Майки хватило только на то, чтобы сбежать. Распростёртое на земле тело младшего брата воплощало худший из кошмаров Рафаэля. Он, он один виноват в том, что Майки погиб. Он отправил его на смерть. Он, Раф, не защитил, не предусмотрел, не прикрыл собой… Леонардо продолжал тормошить младшего, словно надеялся вернуть его к жизни.       — Это игра. Это неправда, — глухо произнёс Рафаэль. Повторил ещё раз. И ещё, как мантру. Не помогало. Он никак не мог отделаться от мысли, что всё, что случилось — непоправимо.       Во дворе окия поднялся шум. Видимо, Карай разбудила и других гейш, и небольшую, но вооружённую охрану. Донателло вскинул голову, по-собачьи принюхиваясь. Отступил в тень.       — Нужно уходить, пока нас не обнаружили. Забирайте камень.       — Я… я не могу… — Леонардо прижал к пластрону окровавленные ладони.       Чего не мог — забрать ли украшение или оставить тело брата, остальные не поняли. Донателло глухо, утробно зарычал. Рафаэлю даже на секунду показалось, что сейчас инугами перекинется и в зверином обличье утащит Лео прочь. Сам же Раф стоял, как вкопанный. Не мог понять почему. То ли сказался шок от гибели брата, то ли…       — Майки попался… — фраза всплыла в памяти внезапно. Как будто отголосок какой-то другой жизни. Рафаэль нахмурился. Было ещё что-то. В правилах игры было что-то, что сейчас необходимо вспомнить. Что-то, что невозможно упустить. Что-то, что относилось именно к этому моменту и имело принципиальное значение.       — Что? — Донателло уставился на ронина своими отвратительными красными глазами.       — Если бы Майки ни разу не попался, то он был получил в качестве финального приза помилование от самого сёгуна… Так было в правилах… — Раф знал, что и это не всё. Он вспомнил улыбающегося Леонардо. Тот сидел за столом и читал правила, расправив глянцевую книжечку игры. Голос его звучал в памяти так, как будто всё происходило несколько минут назад. Раф вспомнил. Вспомнил то самое, что было сейчас главным. Но объяснять времени не было. Махнул рукой Донателло и, уже исчезая в проходе между домами, крикнул: — Уведи отсюда Лео, я всё исправлю!       Ронин ворвался во внутренний дворик окия. По нему в темноте метались слуги и охрана. У раздвинутых сёдзи испуганно жались, стыдливо прикрывая рукавами нагадзюбанов лица, гейши и майко. Горели фонарики — все искали напавшего на юную прелестную майко. Рафаэль размахнулся и со всей силы ударил кого-то из слуг. Обращал на себя внимание. Проявлял агрессию, которая не позволила бы никому вступить с ним в переговоры или добиваться суда. Замахнулся снова, снова ударил. Одним прыжком подскочил к длинной террасе вокруг окия, намереваясь схватить какую-нибудь — любую — гейшу. Те с визгом кинулись во внутренние комнаты. Ронин готовился к боли. И боль настигла. Короткий кинжал ударил сбоку, неожиданно сильно, пробивая пластины. Рафаэль развернулся, со всей силы впечатывая кулак в убивавшего его человека. Заставлял людей звереть, чтобы они не струсили, не отступили, не сдались. Ему было нужно только одно. Умереть.       «Если поступки ронина приводят к смерти одного из персонажей, персонаж выбывает, и игра продолжается без него. Если поступки ронина приводят к преждевременной смерти самого ронина, игра возобновляется с предыдущего кона. При этом, если вместе с ронином выбыл другой персонаж, он так же восстанавливается в игре… В общем, Раф, ты, похоже, получил карточку главного героя, вокруг которого сюжет и пляшет…»       Леонардо прочитал это в самом начале, когда они только собирались интересно провести вечер. Если Рафаэль рассчитал правильно, то его преждевременная гибель должна была вернуть всё на свои места. Майки должен был остаться в живых. Этот кон требовалось переиграть, раз уж Раф так сильно накосячил… Кто-то кинулся ему на спину и ударил — сильно, метко, в основание шеи. Рафаэль тяжело шагнул раз, другой — и повалился в болезненную темноту.       Потом появился звук. Ощущения. Бледный лунный свет. Рафаэль медленно открыл глаза. Тело болело. Мутило. Сильно мутило. Ронин обвёл мутным взглядом братьев. Ночь. Улица перед окия. Майки — живой и невредимый Майки! Разминался перед «операцией» — попрыгал на месте, подвигал головой, покрутил руками. Раф с трудом удержался, чтобы не усмехнуться — сработала какая-то странная, противоестественная память тела. А воришка уточнил:       — Где она может спрятать камень? В комнате есть тайники?..       — Ты не идёшь.       Голос Рафаэля прозвучал глухо, тяжело. Братья удивлённо обернулись к нему. Леонардо сощурился, в его глазах промелькнула тревога. Кажется, выглядел ронин не слишком хорошо. Устало пошатнувшись, Раф оперся рукой о стену ближайшего дома. В ответ на немой вопрос синоби качнул головой — мол, нормально. Перевёл взгляд на Микеланджело. Тот недоумённо глядел на старшего брата, не решив, стоит ли задавать вопросы или спорить. Промолчал. Молодец. Медленно, устало Рафаэль посмотрел на Донателло.       — Заберёшь кандзаси. Вероятнее всего, она хранит его у кровати. Может быть, под футоном. Не поворачивайся к ней спиной. Забери камень и исчезай. Понятно?       — Очень ценные рекомендации, — едко отозвался ёкай и нахмурился. — Почему изменил решение, ты, конечно, не скажешь?       — Не сейчас. Времени нет. Да и мне слишком хреново для долгих разговоров. И будь осторожен. Майко не так проста, как хотелось бы.       Донателло пожал плечами с таким видом, что ему, в общем-то, всё равно. Обошёл братьев, разгоняясь, рысцой побежал к узенькому проулку, ведущему в сад окия. На бегу подпрыгнул, рыбкой нырнув в ночной воздух, и приземлился уже на четыре лапы. Белое гибкое тело исчезло между зданиями. Рафаэль проводил его взглядом и с трудом удержался, чтобы не осесть на землю. Рядом возник Леонардо, неожиданно легко закинул руку брата себе на плечо, поддержав. Майки тоже подошёл, удивлённо спросив:       — Почему ты передумал?       — Потому что тебя только что убили. Карай воткнула тебе кандзаси в шею. Мне пришлось… даже не знаю, как это назвать. Самоубиться, что ли. Короче, охрана окия забила и меня за компанию, чтобы отмотать игру назад. По правилам я не могу погибнуть до окончания всей этой лажи. А моя смерть вместе с твоей вернула нас на одно решение назад. Чёрт, как же мне дерьмово…       — Ничего не помню, — воришка задумчиво почесал кончик носа. — Мне кажется, мы только что сюда пришли. То есть у тебя сейчас что-то вроде дежавю, да?       — Очень паршивое такое дежавю, Майки, с полным эффектом присутствия, — невесело усмехнулся ронин. И нехотя освободился от поддержки Леонардо. — Со мной всё нормально, не надо укладывать меня себе на спину и тащить в рассвет, ладно? Дождёмся Донателло и валим отсюда. Я был бы не против быстрее закончить. Что-то мне тут надое…       Рафаэль не договорил. Белый ком шерсти кубарем выкатился на улицу. В зубах Донателло сжимал украшение; тускло блеснул проклятый камень. Но Раф не смотрел на кандзаси. Ему не нужно было даже подходить к ёкаю, чтобы понять — он мёртв. В основании черепа торчала рукоять кинжала. Оружие охраны догнало оборотня по чистой случайности, когда он уже бежал прочь. Донателло не хватило нескольких метров до спасения. Обо всём этом ронин думал в странном, тяжёлом оцепенении. Он снова ошибся. Он опять отправил к Карай не того. Всё было предопределено игрой, и как бы Леонардо ни хотелось уклониться от встречи, ему не удастся. Свидание с майко было неизбежно, и Раф жалел только, что понял это слишком поздно. На Микеланджело и Лео, в ужасе вцепившихся друг в друга, ошеломлённых видом мёртвого брата, старался не смотреть. Не слушая их неразборчивые слова, тяжело направился в проём между домами.       — Да вы издеваетесь, — прорычал себе под нос.       На этот раз ему не удалось даже толком выйти в сад. На него накинулись. Удары причиняли боль и Раф только мечтал, чтобы всё побыстрее закончилось. Терпеть, ничего не предпринимая, было невмоготу. Все природные инстинкты, всё его жизнелюбие обострились до предела, выжить хотелось любой ценой. Но Рафаэль знал, что это невозможно, иначе им придётся заканчивать игру втроём. Дьявол бы побрал Лео с его любовью! Когда наступила темнота, Раф был почти счастлив.       Потом появился звук. Ощущения. Бледный лунный свет. Рафаэль медленно открыл глаза. Тело болело. Мутило. Сильно мутило. Ронин едва успел отвернуться от дороги, и его стошнило. Леонардо и Микеланджело тут же бросились к нему, поддерживая с двух сторон. Донателло внимательно всматривался в брата. Кажется, не без тревоги. С трудом выпрямившись, Рафаэль огляделся. Ночь. Улица перед окия. Майки и Донни в полном порядке. Очередной повтор с того самого места, где он упорно ошибался с выбором. Всё, на что хватило ронина, это прошептать:       — Чтоб ты провалился со своей игрой…       — Раф, да что случилось-то?! Две минуты назад был как огурец! А сейчас что? Ты чё, траванулся? — бормотал Майки испуганно.       Траванулся. Да, конечно. Сталью, которой его натыкали, как быка на корриде, траванулся. Рафаэль пошатнулся; колени дрожали. Стоять сил не было. Он осторожно опустился на землю и привалился панцирем к стене дома. Медленно оглядел братьев. Ну не может же быть, чтобы он сам должен был тащиться к Карай?.. Да нет, конечно. Не его это ситуация. А Леонардо как будто догадался, что всему виной кандзаси, заторопился.       — Сейчас Майки быстро сбегает за камнем, тогда уйдём отсюда, Раф, отлежишься…       Рафаэль видел, что Микеланджело уже готов был стартануть во дворик окия. И понял, что ещё одной смерти точно не выдержит. Уже не очнётся. Поэтому, собрав силы, произнёс:       — Стоять!.. Ты пойдёшь… Этих двоих уже по разу убили… Карай — твоя забота…       — Что? — Леонардо оторопело уставился на брата. И медленно произнёс: — Ты же знаешь, что я не могу.       Если бы Раф мог подняться и вмазать Лео хорошую оплеуху, он бы сделал это с огромным удовольствием. Но он не мог. Силы оставили ронина. Говорить было очень сложно, однако требовалось. Поэтому, облизав пересохшие губы, хулиган медленно, внятно произнёс: — Сначала убили Майки, потом Донни, меня — дважды. Этого достаточно, чтобы ты собрал яйца в кулак и сходил в гости к своей зазнобе? Или мне сдохнуть ещё раз, уже основательно, насовсем?       Леонардо молча смотрел на брата. Так притворяться было невозможно. Видимо, с Рафаэлем действительно что-то случилось. Было странно осознавать, что они играли одну и ту же сцену уже в третий раз. Неясно, почему память сохранялась только у Рафаэля, но все остальные проходили ситуацию по новой, понятия не имея, что уже были на грани вылета из игры. Синоби слишком хорошо знал Рафа, чтобы заподозрить его во лжи или излишнем драматизме. Если хулиган не мог стоять на ногах, значит, ему было паршиво. Настолько, что любой на его месте уже бы и в себя не пришёл. Кроме того, Лео был связан контрактом, и то, что Раф не приказывал, а объяснял, значило для него куда больше. Если бы происходящее оказалось прихотью темперамента, тот не вдавался бы в подробности. Но ронин взывал к здравому смыслу Лео. Значит, подчиниться было просто необходимо.       Кивнув, синоби молча направился к дворику окия. Вслед донеслось еле слышное:       — Осторожнее. Если тебя убьют… Я ничем не смогу помочь. Отправишься домой.       Леонардо не остановился, не кивнул. Незачем. Только напрягал зрение и слух, чтобы ни в коем случае не попасться на глаза охране, жительницам окия или прислуге. Простая вроде бы задача оказалась для их команды практически невыполнимой. К себе самому у синоби был только один вопрос: если бы он знал, что так выйдет, таскал бы он с собой злополучный камень или отдал его на хранение всё той же Карай? Затем, чтобы снова сюда возвратиться, имея на это веские причины. Леонардо не знал наверняка, но подозревал, что он бы именно так и сделал. Отдал ей. И возвратился. Главное, чтобы это оказалось верным решением. Если, по словам Рафа, Майки и Донни уже убивали, а Рафу пришлось пройти малоприятную «перезагрузку» на уровень… А вдруг и он, Лео, тоже не тот, кому следует забирать камень? «Крадущийся» рассуждал, но чувствовал, что не нужно. Раз изначально топаз попал к нему, значит… Значит, всё правильно.       Когда он пробрался по узкому карнизу к комнате майко, оказалось, что окно приоткрыто, а постель Карай пуста. Леонардо решительно забрался внутрь. И ещё не успел оглядеться, но почувствовал движение. Обернулся. Карай выступила из темноты. Тонкими пальцами сжимала кандзаси, перехватив его так, чтобы удобно было нанести удар. Синоби мгновенно сообразил, что, видимо, братья попались в эту засаду. Майко ожидала его возвращения, ночами лежала без сна. Услышав, что кто-то крадётся к окну, пробирается в спальню, на всякий случай притаилась, вооруженная — вдруг ночным гостем оказался чужак. А теперь, увидев Лео, выступила из тени и тихо, счастливо улыбнулась.       — Пришёл…       От её взгляда, от звука её голоса синоби на мгновение забыл обо всём на свете. О том, что у него есть дело. О том, что ему нужно просить обратно свой подарок. О том, что он обещал себе больше не искать с Карай встреч… Майко тоже забыла. И о воспитании, и о хороших манерах, и о сдержанности. Неожиданно легко, так, как будто делала это сотни раз, подбежала к «крадущемуся» и обхватила его за шею нежными руками. Леонардо показалось, что он умер тоже. Потому что ни в одной реальности не могло быть с ним такого счастья. Не в силах поднять рук, чтобы обнять её, замер в смятении. Разум ещё подсказывал, что всё не по-настоящему. Что игра нашла слабину ниндзя и искусно её использовала. Всё, что случилось в этой комнате, было ловко расставленной ловушкой. Чем больше времени синоби проводил здесь, тем большей опасности подвергались его братья. Рафаэль, совершенно беспомощный. Донателло, который (Лео почему-то был в этом уверен) никого из братьев не станет защищать. Микеланджело — на него одного надежды мало. Всё это Леонардо очень хорошо понимал. Но стоял неподвижно, зажмурившись, боясь шелохнуться. Приходя в ужас от того, что происходящее может закончиться. Всё, что он осознавал — трепетное объятие, тонкий запах духов от длинных распущенных волос Карай, мягкий шёлк нагадзюбана. И холодок. Холодок серебра от кандзаси, которое, зажатое в руке майко, случайно коснулось его щеки.       «В реальности ты не сделал для неё ничего. То, что происходит здесь — твои сладкие мечты. Но к реальности, повторюсь, они не имеют никакого отношения! Ты по-прежнему ничего не изменивший созерцатель, Лео».       Слова Рафаэля возникли в памяти так ясно, словно брат только что говорил с синоби. Лео вздрогнул, открыл глаза и медленно отшатнулся от Карай. Она тут же почувствовала перемену, послушно отступила, опуская руки. Любяще, нежно глядя на ночного гостя. И прошептала:       — Я знала, что ты придёшь!       Леонардо молчал. Не мог найти в себе сил хоть что-то сказать. Подумал, что лучшим было бы по-мальчишески дерзко выхватить у неё из рук украшение и сбежать. Вот так вот глупо. Вот так просто. Чтобы не отвечать на вопросы, не давать обещаний. Да просто не смотреть в эти ласкающие чёрные глаза! Лео пожалел, что смерть — не его удел в этой истории. Потому что сейчас умереть было бы самым лучшим выходом. Он ничего не был бы должен объяснять или делать. Он бы очнулся дома и точно знал, что ничего не мог изменить. Всё, что происходило с ним здесь, получило бы какое-то логическое завершение… Синоби смотрел на Карай. О, нет. Он не умрёт. Такой ход в игре был бы слишком простым. Лео не суждено быстро и легко завершить свой путь даже здесь!       Понимая, что молчать дальше невозможно, Лео едва слышно произнёс:       — Я пришёл с просьбой. Мне нужен этот камень. Оказалось, что без него кого-то из моих братьев в этом мире ждёт смерть. Я понимаю, что просить тебя — неправильно…       Карай не слушала больше. Она, всё так же улыбаясь, протянула ему украшение. Синоби зажмурился и почувствовал, что впервые за много лет готов заплакать. Да почему же, чёрт возьми, он не исчезнет из этой треклятой игры прямо сейчас?! Видеть её покладистость, доверчивость, её готовность принять от него — всё, что угодно, было невозможно. Сердце сбилось, и Лео невольно прижал к пластрону ладонь. Встреча с майко была похожа на встречу с дорогим, но уже давно умершим существом. Ничего, кроме воспоминаний, ему не останется. Никаких перспектив нет. Игра тащила его волоком по самому лютому сценарию, какой только синоби мог вообразить.       — Спасибо.       Он не видел ничего вокруг. Ни тонкого карниза, с которого едва не сорвался. Ни чёрного ночного сада. Ни теней двух охранников, которые по чистой случайности не заметили «крадущегося». Леонардо казалось, что он двигался внутри шаткого миража, и что его крутило, точно отбитое стёклышко калейдоскопа. Тела не было. Мыслей не было. Только перед мысленном взором стояло её лицо. Её глаза.       Оказавшись на улице, он всё так же слепо кинулся к братьям. Едва не наступил на по-прежнему сидящего на земле Рафаэля. Молча ткнул ему кандзаси, прижал ладонью к пластрону брата. И тут наконец как будто прозрел. В него впился безжалостный янтарный взгляд. Всё ещё замутнённый болью, но осмысленный, живой. Настоящий. Не мёртвый, как взгляд несуществующей Карай. Леонардо захотелось кинуться к брату. Упасть перед ним на колени, спрятать лицо на его груди, искать защиты от страшной безысходности. И попросить увести его отсюда. Но Рафа не нужно было просить. Опираясь на плечо Микеланджело, ронин с трудом поднялся. Спрятал украшение в поясную сумку. И ровно произнёс:       — Идём дальше. И упаси вас Бог ещё что-нибудь выкинуть!