Путь ронина

      Рафаэля хватило ненадолго. Братья только-только вышли за пределы города, как ронин неожиданно свернул к тёмной полосе деревьев в стороне от дороги. Двигался так тяжело, что Леонардо на секунду показалось: хулиган просто сбился с пути. Но нет, не сбился. Уверенно дошёл до тростниковой рощицы, опустился прямо на холодную землю и произнёс:       — Мне нужно поспать.       — Может быть, найдём какой-нибудь рёкан? — неуверенно предложил Микеланджело и поёжился, пояснив: — Холодно…       — Сил. Нет, — коротко отозвался Раф и, кажется, мгновенно уснул.       Братья в замешательстве стояли над ним. Леонардо хмурился. Не умер бы темперамент по-настоящему после всех этих «перезагрузок». И не заработал бы воспаление лёгких как самый простой исход после случившегося. Вздохнув, синоби скинул плащ и накрыл брата. Свою сумку аккуратно свернул, положил ему под голову. Раф не проснулся, дышал медленно, тяжело. Майки ушёл в рощицу — искать сухие ветки для костра. Вернулся быстро, себе принёс какую-то деревяшку в качестве сидения. Устроился, вроде бы наблюдал за остальными, благодушно улыбаясь, но был непривычно молчалив. Лео понимал, причиной тому состояние Рафаэля. Только теперь до Майки начинало доходить, что игра, в которой они оказались, не совсем похожа на милое развлечение. А то, что происходит, едва ли можно назвать забавным. Посидев совсем недолго, Микеланджело улёгся тоже. Уснул или нет, понять было сложно, но не шевелился, отвернувшись спиной к огню.       Донателло как ни в чём не бывало сел в стороне на плоский камень. Прищурившись, наблюдал, как братья устраиваются на ночлег. Участия не принимал, не начинал разговоры. Лео, обернувшись в его сторону, едва удержался, чтобы не вздрогнуть. Лицо гения было странным, презрительно-насмешливым. Синоби молча протянул ему порцию онигири . Учёный взял, откусил. Но жевал всё так же равнодушно, выражение лица не изменилось ни на секунду. Лео неожиданно остро захотелось подскочить к брату и как следует встряхнуть его за плечи, чтобы привести в чувство. Пробудить того самого Донни, с которым они сели играть в эту проклятую настолку. Но всё, что старший позволил себе, это спросить:       — Тебе не холодно?       Донателло прищурился; рот искривился в ядовитой улыбке.       — Мне не бывает холодно. Я могу сделать так.       Неожиданно вся кожа гения начала покрываться короткой белой шерстью; черты лица удлинились, отчего мутант стал по-настоящему страшным. Леонардо понял, что, продолжи тот трансформацию, и он уже не сможет на него смотреть. Кажется, впервые в жизни лидер не удержал «покер-фейс», потому что шерсть исчезла, Донателло вернулся в привычный облик, но теперь явно озлобился.       — Тебе противно на меня смотреть. Конечно, кому понравится такая мерзость? Ёкаи… Те, кого боятся до потери пульса. Те, кого до последнего удара сердца ненавидят смертельной, необъяснимой ненавистью. Не важно, кто он, этот ёкай. Что он несёт с собой: вечное благо или разрушительную беду. Он — та тварь, которой в этом мире нет и не будет любви.       Леонардо промолчал. С одной стороны, ему хотелось узнать, что именно произошло с Донателло за то время, пока он находился внутри игры. С другой — как об этом спросишь? Тут как встреча с кем-то, кто когда-то был невозможно близок, но за время разлуки стал абсолютно чужим. Спросить: «Как дела?» Лео едва сдержал печальную усмешку. А потом понял, что, положа руку на сердце, он и не хочет узнавать ничего об этом Донателло. Поэтому на слова брата синоби ничего не сказал, опустив глаза, поворошил обугливавшиеся в костре ветки. И медленно, тщательно подбирая слова, произнёс:       — Ты мне не противен. Но то существо, которым сделала тебя игра, меня напугало. Я был уверен, что ты станешь кем-то из высших, значимых ёкаев. Есть же какая-то иерархия, по крайней мере, я читал об этом. Ни я, ни Майки понятия не имели, что для каждого из нас время будет идти иначе. И для тебя всё сложилось, пожалуй, худшим образом…       — Худшим?!       Леонардо едва не выронил ветку, так внезапно и злобно прозвучало в темноте рычание инугами. Вскинул глаза. Донателло пристально, яростно смотрел на брата. А потом снова заулыбался, и Лео болезненно сморщился, увидев, как, царапая нижнюю губу, обозначились острые пёсьи клыки.       — Прости, если я недостаточно корректно выразился.       — Знаешь, Лео, — усилием воли Донни привёл себя в прежний вид. Протянул руку, и синоби скорее догадался о желании брата выпить. Молчал достал из сумки кувшинчик рисового вина, протянул инугами. Тот выдернул тряпицу, закрывавшую горлышко, хлебнул. Помолчал, смакуя. И произнёс: — Ты всегда был для меня непостижим. Твои оценки мира никогда не укладывались в моей голове. А после этой игры я понял, что ты навсегда останешься для меня загадкой. Потому что, даже окажись ты в адском пекле, скажешь, что там тёпленько и достаточно светло, чтобы читать хоть круглые сутки напролёт. Сначала я считал тебя невероятным оптимистом. Таким, который не видит острых граней этого мира. А если видит, то умеет виртуозно их обходить. Когда я стал старше, подумал, что это какая-то особая философия. Я тянулся за тобой и страстно хотел её познать. Не познал. Когда мы были подростками, мне казалось, что ты просто невероятно глуп. Что ты просто не осознаёшь, в каком дерьме мы оказались. Только тупица в подобных обстоятельствах может улыбаться и вести себя так, как будто ничего не происходит. А сейчас, когда мы оказались здесь, я смотрю на тебя и не понимаю, что ты такое. Хотя этот вопрос лучше адресовать ко мне в силу обстоятельств. Однако со мной всё ясно. Всё ясно с Майки и с Рафом. Но не с тобой. С тобой по-прежнему ни черта не понятно.       Он глотнул снова. Леонардо в замешательстве смотрел на учёного, до конца не понимая, почему они вдруг заговорили о нём, о Лео, хотя куда больше синоби хотелось узнать, что произошло с братом здесь. Но «крадущийся» боялся нарушить тишину. Боялся, что Донни замкнётся, замолчит, и тогда ничего не будет понятно — снова. Но тот, кажется, замолкать не собирался. Потому что, утерев ладонью губы, продолжил.       — Уверен, что ты один не замечаешь очевидных вещей. Давай-ка я тебе немного пооткрываю глаза на правду, а? Можешь принять анестезию. Чтобы не было так мучительно больно, — и он протянул кувшинчик вина.       Леонардо рукой отстранил питьё.       — Я не думаю, что твои слова могут причинить мне боль. Даже если ты очень сильно этого захочешь.       — Возможно, — Донателло усмехнулся снова, но по-другому, лукаво, как когда-то давно — в другой жизни, дома. Впрочем, это видение было мгновенным, и снова лицо мутанта приняло прежнее неприязненное выражение. — Это лишний раз доказывает, что я прав. Что ты — существо из какой-то другой вселенной. Ничто не в состоянии избавить тебя от твоего собственного мнения и поколебать твоих привязанностей. Однако я попробую. Хотя и не знаю, что буду делать, если мне удастся расшатать твоё мироощущение.       Леонардо уже ничего не понимал. Чувствовал, что нужно закрыться от Донни — сейчас было самое время спрятать своё сердце, приготовиться к какой-нибудь грязи, обвинениям, откровениям, которые раз и навсегда изменят его, Лео, отношение к брату. Но синоби не мог. Не мог заставить себя смотреть на учёного как на врага. Не мог перестать думать о том, что и сам виноват в том, что гений стал тем, кем стал. А инугами подался вперёд, опершись локтями о колени, и заговорил:       — Видишь ли, дорогой мой Лео, когда ты сказал, что со мной игра обошлась худшим образом, ты даже не представляешь, насколько ты был далёк от правды. Со мной она поступила лучше, чем с вами всеми вместе взятыми. Поначалу, конечно, я был с тобой согласен. Первые пару дней адаптации в новой вселенной, одинокий, растерявшийся и несчастный. Но оказавшись здесь, я быстро понял, что никого не пугает мой облик черепахи, и, клянусь, возликовал. Никогда ещё я не был так счастлив. Я мог спокойно появляться среди людей. Я мог покупать себе вкусную еду и красивую одежду — у меня откуда-то были деньги. Мог знакомиться с женщинами, и они меня не отталкивали, не презирали за то, что я черепаха. Я делал для них добро — помогал по хозяйству, нанимался на работу, чинил их простейшие приспособления для дома и сельского хозяйства, придумывал новые. Я готов был отдать им всего себя, и мне казалось, что в этом — высшее счастье. Видишь ли, это было как раз то, к чему я стремился, но чего не получил дома. Дома я всё равно был для людей чужим. А здесь — нет, здесь я был таким же, как все, и для этого мне ничего не нужно было делать. Да, я чувствовал, что я другой, но не понимал ещё, что такое быть ёкаем и как это может изменить мою судьбу. Я довольствовался тем, чего мне так сильно недоставало. И был рад. А ещё ужасно боялся, что скоро вы сломаете мой маленький рай своим появлением.       Но появились не вы. Появилась Эйприл. Маленькая, бесконечно нежная рыжая лисичка, с которой я столкнулся на краю леса. Я отдыхал в тени деревьев, а она вышла ко мне. Конечно, я узнал её сразу. Сначала я испугался. Не её, а того, что должно было последовать за её появлением. За те годы, что я уже провёл внутри игры, тоска по ней притупилась, память медленно выпускала меня из своей паутины. При воспоминании о ней моё сердце больше не сбивалось с ритма, только тихая грусть туманила моё сознание. Но её появление было подобно… даже не знаю, с чем сравнить. Как будто когда-то давно на моей душе было выжжено тавро и вот оно снова вспыхнуло первоначальной болью. Высокопарно, да… (Донателло печально усмехнулся). Так вот, увидев Эйприл, я испытал страх и боль. Но всё оказалось по-другому. Эта Эйприл меня не отвергала, хотя я понимал, что, кроме внешности, она больше ничем не связана с настоящей О`Нил. Эта Эйприл была такой же, как я. Такой же во всех отношениях, и я нравился ей — настоящим.       Чтобы у тебя не оставалось иллюзий, Лео, это не игра сделала меня инугами. Игра только открыла мою истинную сущность, показала мне, кем я был всегда на самом деле. Служить нравилось мне больше всего, а ещё нравилось, чтобы за мою службу меня хвалили. Я всегда был по-собачьи предан тебе, отцу, Рафу и Майки. Я чувствовал себя нужным вам, когда вы обращались с просьбами, и в этом находил наслаждение. Я хотел быть нужным всему человечеству и готов был ползти на брюхе, чтобы только меня оценили и похвалили. Чтобы не гнали от порога, чтобы приняли… Однако, как у любой собаки, у прислужника-инугами должен быть хозяин. Потому что на свободе такие, как я, понятия не имеют, что с собой делать. Так уж вышло, что дома мною всегда должен был управлять отец или ты. Как бы ни были болезненны замечания Рафа и Майки, они тоже были составляющей той самой моей «нужности». Наверное, в этом была главная причина того, что я до сих пор не послал вас к дьяволу с вашим желанием мной помыкать…       Донателло помолчал. Леонардо молчал тоже, глядя на брата и не в силах догадаться, насколько то, что он говорит — правда. Изменила ли игра его сознание? Или просто помогла ему взглянуть на себя со стороны? Если это так… То почему Лео всегда был уверен, что Донни обладает не только колоссальным интеллектом, но и такими же амбициями? Оказалось, что желание у него было всего одно — и такое простое. Признание. Принятие. Ничего больше.       — Так вот, когда появилась Эйприл, она была очень удивлена тому, что я обосновался среди людей. Долго выспрашивала, что такого дают мне люди, почему я — я! Ёкай! — нахожусь рядом с ними. Мгновенно узнала во мне инугами, предположила, что меня держит жестокий хозяин… Я искренне пытался объяснить ей всё. Но чем больше говорил, тем больше понимал, что все мои доводы — бредовые, что ли. Убеждая Эйприл в необходимости быть рядом с людьми, я разочаровывался в этой идее всё больше и больше. И уже даже себе не мог доказать, что это необходимо. Я вдруг понял, что я не обязан — понимаешь, никому ничем не обязан. Я совершенно ничего не должен. Это не значило, что стоит отвернуться от всех и вся. Но служить так, как я это делал всегда, не нужно. Что это не путь признания. Что это путь во мрак сумасшествия и одиночества. Потому что я погряз в чужих мнениях, в чужих оценках, в чужом одобрении. И с каждым годом оно превращало меня в покорного, молчаливого раба. Стоит ли говорить, что той же ночью я покинул деревню и ушёл с Эйприл в леса.       Никогда я не был свободным, Лео. Это я сейчас понимаю, потому что мне есть теперь, с чем сравнить. Я не знаю, сколько прошло лет или столетий. Понятия не имею, какой срок провёл здесь перед тем, как вы появились в моей части игры. Но я был с Эйприл, был на воле, и был совершенно… даже не счастлив, нет. Я был спокоен, потому что ощущал, что я на своём месте. Мне было невероятно хорошо! Люди, как только узнали во мне инугами, несмотря на всё моё беспорочное прошлое, немедленно меня возненавидели. Мне кажется, это заложено в их маленьких глупых головах: ненавидеть просто из принципа принадлежности или вида. Я не разбирался в этом, в тот момент мне было уже всё равно.       А потом почувствовал, что появились вы. Ушло ощущение правильности происходящего. Меня как будто потянуло обратно, в то состояние и настроение, из которого я хотел вырваться. Не хмурься так, Лео, ты ни в чём не виноват. В лучших традициях примеряешь, мог ли ты что-то изменить — нет, не мог. Я сам по себе и от тебя больше никак не завишу. Однако я понял, что теперь игра станет непредсказуемой. Так и вышло. Эйприл стала тянуться к людям — ей вдруг захотелось шкодить в деревнях. Почему-то пугать путников и припозднившихся жителей вдруг стало интересно. Совершенно потерявшийся в этой болезненной привязанности, я повадился ходить с ней и угодил в ловушку, расставленную Кейси.       Время, проведённое у него, я помню смутно. Кажется, это было совсем недолго. Помню только физическое страдание, которое доставляла цепь, но мне казалось это незначительным по сравнению с утраченной свободой. А ещё с отчаянием рухнувших надежд. Я ждал, что Эйприл придёт за мной, ведь мы провели вместе столько лет. Но она не пришла. Она не просто не пыталась вызволить меня из плена — она даже не дала мне надежду на то, что будет меня ждать. Не знаю, что было хуже: пленение или потеря этой иллюзии. Когда я увидел её на коленях оммёзди… Я возненавидел весь мир с первобытной яростью дикого зверя. Я возненавидел вас. Потому что вы не стали искать способ освободить меня иначе. Вы знали, что кицунэ была моей. И всё равно отдали её Кейси.       Донателло замолчал, глаза его опустели. Кажется, он снова переживал этот страшный момент — осознание потери. Леонардо вдруг понял, что учёный был прав. Игра действительно ничего не меняла. Она обнажала то, что было скрыто в силу обстоятельств, в силу необходимости. Если смотреть поверхностно, Майки всегда стремился к сиюминутным наслаждениям, к разгульной свободе, к отсутствию любого морального поводка. А Рафаэль как раз требовал порядка, даже если сам себе в этом не признавался. Ему было удобно, когда этот порядок железной рукой поддерживал Леонардо. Но когда сдерживающий фактор исчез, Раф сам взялся за поддержание привычного для него способа жизни. А Лео… Синоби неожиданно слабо усмехнулся. Больше всего он хотел скинуть с себя ответственность. И остаться с Карай. Отдаться тому, что было ему понятно и желанно — любви, но не войне. Однако то ли времени прошло слишком мало, то ли он был просто неспособен отпустить себя полностью. Всё равно подчинялся долгу и необходимости… Или… Или нет?       — У тебя изменилось выражение лица, — довольно покивал головой Донателло. — Ты понимаешь. И тебя не пугает новое знание. Это хорошо, это очень хорошо. Сейчас. Но потом я не знаю, как ты будешь жить с этим. Для себя эту проблему я ещё не решил. Хотя с идеей абсолютного одиночества любого живого существа в этом мире уже почти примирился.       — Ты не одинок, — спокойно произнёс Леонардо. — Сейчас ты вкладываешь в это понятие более точный смысл. Мы всё ещё есть друг у друга. Хотя совсем не так, как раньше. И однако же ты можешь быть в этом уверен. Мы просто… больше знаем о самих себе. Это не может не изменить наших отношений. Но мы всё ещё братья. Мы вместе. И никто из нас не одинок.       Донателло усмехнулся, покивав.       — Ты ещё далёк от настоящей сути вещей. На пути — но далеко. Иди вперёд, Леонардо, и однажды ты осознаешь, что я прав. Осознаешь в тот момент, когда вокруг тебя будут все, кого ты так любишь и кого считаешь самыми прочными заплатками на своём сердце. И вот когда эти тонкие нити привязанности окончательно разорвутся, ты поймёшь, что я был прав.       — Предпочту позаботиться об их сохранности и не проверять на прочность лишний раз, — как можно мягче произнёс синоби. — Видишь ли, то, что тебе показалось балластом, для меня представляет определённую ценность. Но не исключаю, что однажды и я могу передумать.       — И в этом наше главное с тобой различие, Лео, — Донателло поднялся на ноги, сверху вниз взглянув на брата. Уже без гнева и без презрения. Равнодушно, как будто на чужое существо. — Ты ещё можешь передумать. А я передумать уже не могу.       И он устремился в темноту бамбуковой рощи.       — Куда ты? — с тревогой спросил синоби.       — Охотиться. Одного рисового вина для счастья мне всё-таки недостаточно.       Воцарилась тишина. Потрескивали поленья в костре. Леонардо молча смотрел на огонь. Чувствовал себя ошеломлённым, потерянным. И не понимал, что именно произвело на него такое впечатление. Последние ли слова Донателло, история ли брата о том, что ему довелось пережить и перечувствовать. Или то, что Леонардо оказался не таким, каким привык считать себя сам. Впрочем, последнее интересовало синоби меньше всего. Он знал, что сейчас ему намного лучше, чем раньше, и не собирался сокрушаться по этому поводу. Пусть он оказался чуть менее ответственным и правильным, пусть им владели иные желание и мысли, кроме общей цели и безопасности братьев. Это как раз казалось ему нормальным. Что тогда?..       — Это не мой брат.       Леонардо вздрогнул. Микеланджело медленно перевернулся на другой бок; смотрел на пламя и покусывал губы в раздумье.       — Ты не спал?       — Нет. Заслушался. Поверить не могу, что всю эту ахинею нёс Донателло!       — Почему же ахинею? Звучало складно, — заметил Леонардо негромко. — Или ты не согласен с его мнением на свой счёт?       — С этим я как раз полностью согласен! Не знаю, что там в башке у гения перемешалось, только я вот никогда не скрывал от себя ни своих светлых, ни тёмных желаний. И, честно говоря, совесть меня совершенно не мучает. Мне не стыдно признаваться себе в своих мыслях. Другое дело, что из них я реализовал, а от чего отказался. Наверное, это характеризует меня в большей степени, чем вся та лажа, которая живёт в моей голове. И внутри игры я не так уж распоясался. Другое дело Донни. Если он входил в неё, как пережатая пружина, то теперь ясно, почему его так… раскрутило, — вор хмыкнул.       — Да. У меня то же самое, — кивнул Леонардо. — Хотя здесь я оказался в той сюжетной линии, которая была всегда скрыта от вас… Возможно, я просто не хотел, чтобы об этом узнали.       — Ты о Карай? Я тебя умоляю, — неожиданно ласково отозвался Майки. — Об этом знали все. Только делали вид, что мы слепые, глухие и тупые. Потому что только такие не заметили бы, как ты на неё смотришь. И как после каждого сражения зависаешь в оружейной. Приводишь в порядок оружие, а у самого на лице — вся любовь и страдание мира перемешаны. Брось, Лео, к сожалению, твоя влюблённость ни для кого не была секретом. Разве что для самой Карай, да и то я в этом не уверен. Ты с ней не драться выходил, а потанцевать с клинками. Красивое зрелище…       Леонардо промолчал. А что тут скажешь?       — Может быть, Донни прав. Нам действительно было бы куда лучше здесь, в месте, где каждый может быть самим собой. По-настоящему, не иллюзорно, не прячась за мораль, стыд, гордость, что ещё там у нас есть из сдерживающих факторов?       — Утопическая теория и анархическое мышление, — ответил Лео негромко. — Оно не ведёт ни к чему. Хотя бы потому, что женщина, в которую я влюблён, не имеет ничего общего с этим… жалким подобием, — слова дались ему с трудом.       Но Леонардо знал, что это правда. Карай не была покладистой и нежной. В её глазах горело настоящее пламя — такое же, как это, разведённое в одинокой темноте. Пламя, способное убить, способное согреть. В ней не было смирения и ласковой тишины. В ней было средоточие тех черт, которых сам Лео был напрочь лишён. И от этого его так к ней влекло. Игра дала ему жалкий суррогат, которым он прельстился от безысходности. Но прав был Рафаэль, высшее наслаждение ждало синоби как раз в реальности. Будь то её согласие или отказ — не важно.       — Ложись спать. Завтра, вот увидишь, Раф, отдохнувший и бодрый, всерьёз возьмётся за каждого из нас, — Микеланджело удобнее устроился на земле. И усмехнулся: — Признаться, я этому рад.