Путь ронина

      — Он нам не доверяет, — угрюмо произнёс Донателло.       Микеланджело, который бодро шагал впереди, даже не обернулся. Прекрасно знал, что Донни прав. И в кои-то веки не хотел об этом говорить. Воришка осознавал, что Рафаэль осторожничает — с самого начала, с тех пор, как попытался сбежать от братьев. И такое поведение ронина было для него понятно. Понятно настолько, что даже не обижало. Майки знал, что сам в этом виноват: накосячил, не пытался искать братьев, жил в своё удовольствие. Не то чтобы сильно об этом жалел, вовсе нет. Но понять Рафа мог. Донателло тоже был хорош: задравши хвост, прыгал по лесу с Эйприл, с лихвой взяв от игры всё, чего ему не додала реальность. Пришёл к выводу, что он от рождения и до смерти одинок, что так тому и быть. Ещё и попытался сделать адептом своей новой веры Леонардо. Тот, красавчик, как всегда, не повёлся на провокацию. И если бы при всём при этом Рафаэль выбрал в напарники одного из них, Микеланджело был бы страшно удивлён. Счёл бы брата недальновидным… Да нет, это слишком мягко. Он бы счёл хулигана идиотом и понял бы, что игра обречена на провал для всех. Но нет, Раф поступил так, как должно было поступить. Прихватил себе в пару Леонардо и отправился играть по-взрослому. А им оставил роль отвлекающих. Майки не противился и не возникал потому, что сам ещё не решил, хочет ли он ввязываться в основную драку или предпочтёт наблюдать со стороны, как старшие эпично завершают то, что он, собственно, начал. Поэтому на слова Донателло воришка неопределённо пожал плечами — и всё.       — Тебя это не задевает? — снова подал голос ёкай.       — Я, конечно, тебя разочарую, но нет.       Майки понял, что гению ну очень хочется об этом поговорить. Это было странно: никогда Донателло не был любителем праздных или глубокомысленных бесед. За этим всегда можно было обратиться к Лео. Но не к Донни. Тот бы сунул в руки учебник физиологии или психологии, сослался на работу нейронных связей, рассказал бы о гормонах, влияющих на настроение, и закрыл дверь в лабораторию. Возможно, даже на ключ. Но это был тот Донателло, из реального мира. Этого гения Микеланджело знал настолько плохо, что даже не решался утверждать, гений ли он. Ночные рассуждения брата ему не понравились; фатализм, который сквозил в его словах и мыслях, тоже. Майки смутно понимал, откуда у проблемы «ноги растут», но и он тоже стал за игру другим. Он больше не хотел сострадать, просто не находил в себе сил. Если бы Донателло был несчастен из-за внешних факторов, Микеланджело охотно поддержал бы брата. И успокоил. Но то, что происходило с гением, творилось в его собственной голове. А погружаться туда у Майки не было никакого желания.       — Мы все стали тебе безразличны, — едко заметил Донни.       Микеланджело усмехнулся. А в мыслях возникла тирада такой отборной ругани, что он сам себе удивился. Однако переждал, пока гнев уляжется. И снова понял, что не узнаёт существо, в которое превратился гений. Когда это Донателло вообще было дело до того, кто и что о нём думает? Или… Или было? Майки, глядя перед собой, ловко и быстро передвигаясь по улочкам, которые становились всё уже, быстро вспоминал. Когда-нибудь жаловался Донни на отсутствие внимания? На пренебрежительное отношение? На равнодушие со стороны братьев? Начать следовало вообще не с этой фразы. Донателло вообще когда-нибудь жаловался?       Микеланджело вдруг понял, что не помнит ни одного случая за всю их жизнь. Леонардо — да, говорил отцу, что Рафаэль несносен. Рафаэль — да, мог в порыве гнева донести мастеру мысль, что Лео его зверски бесит. Майки — да! В детстве постоянно бежал со слезами к папе, когда получал от старших нахлобучки. Донателло… его как будто вовсе не существовало в доме. Майки вспомнил, как Рафаэль отбирал у гения игрушки — и тот воспринимал это со спокойствием и смирением, которому Лео до сих пор мог только завидовать. Казалось, что отобранное и вовсе не интересует черепашонка, что бы это ни было. Он сразу находил себе другое занятие. На тренировках, какими бы суровыми отец их ни придумывал, Донни никогда не жаловался ни на сложности, ни на боль. Когда ему надоело то, что Леонардо постоянно наносил ему боккеном сильные удары до синяков, он не пожаловался. Он попросил отца научить его защищаться. Дать ему не короткий тессен , с которым гений, кстати, управлялся лучше любого из братьев, а другое оружие. Тогда он получил посох бо. Майки вспомнил, как с тех пор стало непросто уворачиваться от мощных, ощутимых ударов длинной бамбуковой палки. И как сложно стало подойти к Донателло в спарринге. Что бы ни случалось, гениальный брат всё сносил молча. А всё, что делал, чтобы наладить свою жизнь — становился лучше.       Впервые в жизни Майки стало страшно. Он вдруг понял, что никогда по-настоящему не сочувствовал Донни. Даже сейчас, хотя и чувствовал, что заигрался. Привык к тому, что гений со всем справляется самостоятельно, утвердился в мысли, что это как раз они со своими глупыми взрывами чувств и эмоций брату совершенно не нужны. У умного мутанта как будто никогда ничего не происходило. Он знал ответ на любой вопрос, он умел к любой проблеме подойти рационально. И Майки настолько привык к этому, что даже не подозревал, до какой степени могло накипеть. Результат обозначился в игре: холодность и расчётливое спокойствие исчезли напрочь. Донателло не случайно оказался оборотнем. Его душевное состояние буквально выворачивалось наизнанку, сделав черепаху излишне эмоциональным, жадным до близости, неустойчивым в настроениях, сомневающимся в себе и в окружающих. Он знал, что он нужен родным, что он им необходим — но знал это там, за пределами настолки. А здесь оказался отвергнутым Рафаэлем и теперь гадал, почему. То ли из-за выбранной хулиганом стратегии, то ли потому, что он сам, Донни, был неугоден. В реальной жизни эта проблема ни на секунду не заняла бы его внимания, по крайней мере, Майки думал именно так. А здесь она мешала ёкаю играть дальше.       Микеланджело остановился, считая, что выбранный переулок отлично подходит и для начала шумихи, и для разговора с братом. Создавать атмосферу и выбирать момент он умел превосходно, лучше всех в доме. Рафаэль и Леонардо это ценили, Донателло, кажется, не замечал. Однако сейчас воришка чувствовал: Донни оценит тоже, даже если не признается. И мягкое ненавязчивое сияние красных круглых фонариков, развешенных вдалеке друг от друга. И оформленные в стиле садового бонсая деревья у домов. И каменные, с горящими фитилями в плошках декоративные пагоды. И едва заметно посветлевшее ночное небо над городом, когда звёзд уже не видно, но солнце встанет ещё не скоро. Всё играло на то, чтобы начать беседу. Отойдя в тень, отбрасываемую небольшой горной сосной, Микеланджело кивнул брату. Донателло презрительно изогнул надбровную дугу, явно не понимая, к чему внезапная остановка.       — Отсюда и начнём. Путь мы прошли и узнали, возвращаться к дворцу сёгуна удобно. Даже если попадутся по дороге стражники, всегда есть, где укрыться или куда свернуть. Район тихий, что бы мы ни устроили, это наведёт шороху. Можно спокойно посидеть здесь и подождать рассветных сумерек. Надо дать Рафу и Лео время добраться до дворца. Да и мы пока что можем поговорить.       Донателло молча приблизился, опустился на землю. Локтями опёрся на колени, ладони сцепил в замок. Майки молча наблюдал за ним. Видел, что если бы только это было удобно, ёкай бы руки-ноги поскрещивал и ещё бы пальцы перекрестил. Закрылся бы по полной программе, как того требовал от него момент. Но сидение на земле не располагало, поэтому от психологически удобной позы ему пришлось отказаться. Воришка видел, что с ним инугами чувствует себя иначе. Это с Леонардо он был вызывающе спокоен, равнодушно-холоден. А сейчас почему-то загрустил. То ли от того, что не нашёл в синоби понимания, то ли от того, что Рафаэль действовал не так, как хотелось бы оборотню. Майки не знал. Наблюдал. А потом протянул руку и коснулся плеча гения.       — Ты мне не безразличен. Ты, Лео, Раф. Вы — это я. Как я могу не интересоваться тем, что с вами происходит, сам подумай? Ты говорил Лео, что тебе всё со мной ясно. Выходит, что не всё? — Майки улыбался одними глазами, лицо его оставалось бесстрастным.       — Подслушивал, — прошипел оборотень, щуря красные глаза. Презрительно бросил: — Мало чести.       — Согласен. Но со мной ты не стал бы обсуждать ни Лео, ни свои приключения в игре. Несмотря на то, что в них, в общем-то, я виноват. Почему — спрашивать не буду. Ты только что сам сказал. Считаешь, что я безразличная колода, которой ни до чего, кроме собственных развлечений, нет дела.       — Вот колодой я тебя как раз не считаю! — Донателло дёрнул плечом, сбрасывая руку брата. Но дёрнул так, вполсилы, потому что в данных обстоятельствах и в контексте разговора требовалось дёрнуть. Майки вполне мог проигнорировать жест, но не стал, послушно убрал ладонь так же, как и при расставании с Лео и Рафом. Даже когда никто не видел, он не хотел, чтобы Донни чувствовал, что его волю пытаются подавить. Инугами смотрел в переулок, размышляя, и не заметил, что его маленькое желание было выполнено. — Ты любитель чувственных удовольствий. Другое дело, что сосредоточен ты при этом только на себе.       Микеланджело с трудом удалось сохранить лицо. Хотя мысленно у него надбровные дуги доползли почти до макушки. «Сосредоточен на себе»?! А Донателло — нет? Только что выговаривал Лео про одиночество, нитки-заплатки, «никто не нужен» — и на тебе. У вора возникла мысль: уж не началось ли раздвоение личности? Или же тут другое.       — Для тебя здесь прошло очень много времени. Каждый из нас отыгрывал свой путь. Но ты решил, что мы не ищем тебя, потому что ты нам не нужен. И я тоже был в этом виноват, когда увидел тебя, но не попытался остаться рядом. Скажу честно: мне не хотелось. Наверное, это всё идёт из детства, когда мне приходилось делить с вами и комнату, и игрушки, и любовь отца. А здесь я был сам за себя. Впервые у меня всё было своим. Да, Раф абсолютно прав, не доверяя мне, я даже не могу его за это корить. Я заигрался совершенно осознанно. Это стыдно, наверное. Но я ни о чём не жалею. Если бы мы зашли в игру снова, я вёл бы себя точно так же. Возможно, после этого я не могу называться примерным сыном и хорошим братом. Я сожалею, что вы через многое прошли, правда. Но не настолько, чтобы желать что-нибудь изменить. Возможно, потому что ничего плохого ни с кем из вас не произошло. Если это ты называешь безразличием… То тогда ты прав.       Донателло помолчал. Повернув голову, внимательно рассматривал брата. В его взгляде больше не было отрешённости и злобы, только какой-то сомневающийся, оценивающий интерес. Микеланджело спокойно выдержал этот взгляд, хотя казалось, что через глаза Донателло — глаза, которые он так хорошо знал и любил! — глядит кто-то другой.       — Это я и пытался донести до Лео. Когда-нибудь он поплатится за то, что так верит в каждого из нас.       — Когда-нибудь за это поплатится каждый из нас, — перефразировав, грустно усмехнулся Майки. — До Лео не нужно ничего доносить. Если ты заметил, он тоже был вполне себе счастлив, пока лепил любовь с Карай. Так что Лео — такой же, как ты, я, Раф. Вполне нормально, как по мне, что у каждого из нас появилась какая-то часть жизни, куда не хочется пускать других. Но это временно, Донни. И ты ушёл в себя тоже временно. Когда-нибудь ты переосмыслишь и это, найдёшь изъяны в новой теории, построишь ещё одну, поновее. Вообще не понимаю, почему я должен тебе это говорить, всё-таки такие беседы больше подходят Лео. Хотя… в игре с тобой мог бы пообщаться и Раф, он стал как-то спокойнее, что ли. Интересно, это надолго? Если возможно, я хотел бы продлить эффект.       Донателло промолчал. Микеланджело вдруг остро ощутил, как сильно он соскучился по тому — настоящему — Донни. Тот учёный умел разложить всё по порядку и всё объяснить. Тот учёный умел слушать и слышать. Он не закрывался в скорлупе собственных мыслей, каждая из которых сводилась к свободному, но одинокому пути. У него не было такого равнодушного, а иногда и озлобленного лица. Тот Донни был другим, и Майки понял, что он, кажется, серьёзно поломал — каждого из братьев. Затащил их туда, откуда никто не мог выбраться. Сконструировал для них ненастоящие, но такие сладкие в своей обманчивой прелести миры.       Донателло оказался дважды предан. Во второй раз — куда более жестоко, чем в первый. Если в реальности Эйприл всегда держала личные границы и никогда не давала учёному никаких надежд, то здесь её проекция смела все ограничительные рамки. Она прельстила Донни невероятным счастьем, а потом бросила его на произвол игровой судьбы, потеряв к нему всякий интерес. Леонардо был увлечён Карай, это знал каждый в доме. И только здесь он смог, наконец, обрести нежную, искреннюю любовь. Затем, чтобы однажды в его мир ворвался Рафаэль. Рафаэль, которого игра заставила потерять отца, встать во главе братьев и постоянно доносить до них, что иллюзия — мир, конечно, классный, но совершенно нереальный. И теперь Майки ждал, что родные будут вести себя как всегда? Смешно… Грустно.       — Прости меня.       — Что?..       Донателло замер. Показалось, ослышался.       — Прости. Я ведь это затеял. Даже не думал, как далеко всё может зайти. То, что мы попали сюда… Не ожидал такой мистической подставы, честное слово. Но я был уверен, что ничего плохого не происходит. Но то… то, что мы до сих пор здесь… — Микеланджело помолчал. А потом медленно, осторожно произнёс: — То, что мы тут застряли, моя вина.       — В смысле? — Донателло вдруг почувствовал, как через кожу начинает пробиваться шерсть. И эта самая шерсть становится дыбом на загривке. Он помнил, что игру начинал Рафаэль — с его хода все братья оказались в вымышленной вселенной. И он был уверен, что всё идёт по порядку, в той последовательности, в которой нужно. Думал, что в игре есть определённый сценарий, который необходимо пройти, чтобы её покинуть. Слова младшего брата заставили не просто напрячься; Донни почувствовал, как его затапливает злость. Майки покосился на белые волоски и благоразумно отодвинулся от брата, выставив вперёд руки.       — Ты только не зверей, ладно? Всё равно уже ничего не сделаешь.       — Объясни. Я ничего не понимаю.       Голос стал срываться, сменяясь низким, гортанным рычанием.       — Блин, Донни! Капец ты страшный! Ты не мог бы это… ну, перестать уродовать себя? Я люблю, конечно, собак, но не таких…       — Говор-р-ри.       — В самом начале игры в первый же свой ход я оказался в своём доме — ну, в том, где мы тогда ночевали, помнишь? Я там жил те самые пару лет. И вот в этом доме было зеркало, очень старое и какое-то странное. Мне не нравилось в него смотреться, поэтому я его завесил. Около зеркала в самый первый день лежал молоток, но я его благополучно убрал в сундук. А однажды, тоже сразу в начале игры, ко мне пришёл купец. Он сказал, что это зеркало — редкое. И предложил купить его. Я не знал наверняка, но почувствовал, что это один из ключевых артефактов. Вспомнил о молотке, подумал, что у меня был выбор: либо разбить зеркало, либо продать. Ну, и я решил его продать…       — И ш-ш-што? — наполовину перекинувшийся оборотень яростно скалил зубы. Выглядело это настолько жутко, что Майки только усилием воли заставлял себя смотреть на брата.       — Потом, когда мы были у Кейси, ну, когда освобождали тебя и меняли на лисицу, я нашёл это, — Микеланджело вытащил из поясной сумки большую картонную карту, напоминавшую таро. Донателло хмуро уставился на предмет. Вор поспешил объяснить: — Эта штука лежала просто так, прямо на траве, видимо, она выпала у оммёдзи из кармана. Наверное. Не знаю… И я её подобрал. Вот, на, читай. Ты это… может, перекинешься обратно? Буквы не плывут, не?..       Гений выхватил когтистой лапой карту, прижал к земле. Сдвинул так, чтобы на неё падал свет от фонарика.       «Обладатель зеркала может в любой момент завершить игру для всех её участников, разбив стекло».       Донателло медленно взглянул на Майки. Этого не было в правилах, которые Леонардо читал дома перед тем, как всё началось. Зеркало. Предмет, завершающий игру досрочно, достался тому, кто больше всего хотел поиграть. Без инструкций, без подсказки. Просто так, достался и всё. Что-то не складывалось. Получалась нелепица. До сих пор всё было отвратительно логично и последовательно. А тут — нет. Если верить словам Майки, он понятия не имел, что это был за предмет. Зеркало просто не нравилось. Просто казалось странным. Просто рядом лежал молоток. Всё это выглядело глупо. Но не это заставило Донателло заподозрить неладное. Майки попросил прощения. Попросил прощения за то, что они застряли внутри игры. Если он действительно не подозревал о назначении зеркала, то за что извиняться? Невероятным усилием Донателло заставил себя принять привычный вид. И тихо уточнил:       — Ты нашёл эту карточку у Кейси?       — Ну… да. Почти. Она точно была его… Когда-то, — Майки медленно, осторожно поднялся на ноги. Гений, который сидел на коленях в уличной пыли, не последовал за ним. Чувствовал, что успеет, если будет нужда.       — Мне кажется, что ты недоговариваешь, — голос звучал обманчиво спокойно. Донни вдруг понял, что так последовательно, ласково, бережно доискивался бы правды Лео. — Ты точно нашёл эту карточку именно тогда?       — Э-э-э… не совсем. Она как бы попала ко мне, но случайно… — Майки отступил на шаг в темноту.       — То есть эта карта досталась тебе от оммёдзи, но не тогда, когда вы пришли меня выручать. Немного раньше, да, Майки? Мне кажется, даже раньше, чем к тебе пришёл купец за этим зеркалом. Ты знал, зачем оно нужно. И зачем нужен молоток. Иначе бы ты не просил у меня прощения. Говори, не бойся. Ну не откушу же я тебе за это голову, — Донателло улыбнулся. Сам удивился, насколько естественно вышло. Однако чувствовал, что лжёт. Если окажется, что все его многолетние мытарства можно было прекратить — сразу же, как только они начались, он действительно что-нибудь Майки откусит и отправит его домой. Самолично. Прямо сейчас.       — В общих чертах да, ты прав… Я её выиграл то ли на второй, то ли на третий день. Чувак, который мне её проиграл, сказал, вещь принадлежала колдуну. Мол, ценная очень. И я всё понял, но мы только начали играть… Я же не знал, что это всё так затянется! Но ты же не сердишься на меня, правда? Я понимаю, Раф бы психовал… Но ты ценишь то, как я тебе доверяю? Только тебе рассказал…       — Постой-постой. Я попробую собрать полную картину, — Донателло почувствовал, как под ногти забиваются мелкие камешки и пыль, и с трудом заставил себя расслабить поджавшиеся пальцы. — Ты оказался в игре. Увидел зеркало, оно стояло в твоём доме вместе с молотком. Выиграл карту, которая принадлежала оммёдзи и указывала, что зеркало — магический артефакт. Но игра привела к тебе купца. Ты мог разбить зеркало и вернуть всех нас домой. А мог продать неизвестно кому и куда, и тогда эта ветка осталась бы для нас навсегда закрытой. Учитывая, что ты ещё не наигрался, ты продал предмет. А карту сохранил на всякий случай. Всё было так?       — Мне не нравится, как ты на меня смотришь, — Микеланджело попробовал усмехнуться. Вышло неуверенно и криво. Он попятился, понимая, что разоткровенничался зря. Однако понимание пришло слишком поздно. — Помогите!!!       С криком и визгом вор кинулся прочь по улице в сторону дворца, потому что теперь его могли защитить только ничего не подозревавшие Рафаэль и Леонардо. Позади, почти не касаясь земли, летел взбесившийся ёкай. Огромный белый пёс то бежал крупными прыжками, то, вспомнив о своей сущности, исчезал. Появлялся внезапно перед Микеланджело; яростно клацали мощные челюсти у самого носа незадачливого игрока. И только отточенные многолетними тренировками реакции помогали Майки сворачивать с пути ёкая. Его крики разносились над улицами. Не прошло и получаса, как ожила вся юго-западная сторона столицы: завидев в окна инугами, люди поднимали ужасный шум. На улицы выскакивали заспанные жители с домашней утварью вместо оружия. Загорались факелы. Откуда-то со стороны ворот грохотала доспехами стража. Поднялась страшная шумиха. А белый оборотень гнал свою жертву к стенам дворца.