Бесконечная шутка

      Чего можно было ожидать от этой встречи, было не совсем понятно. Способность спрогнозировать максимально вероятный исход событий Катерину покидал только когда она общалась с Павлом. И даже из всех возможных и невозможных вариантов, она точно не думала, что этим вечером поедет к нему домой. В ту самую квартиру, где всё случилось впервые, и где она после этого несколько месяцев жила. Изменения в её внешности Жданов заметил и сдержанно отметил это всего лишь раз: слегка приподнятой, на долю секунды, бровью.       В целом, деловой разговор оставался деловым до самого конца. Ну, или ей так казалось. Трясущиеся от волнения руки она спрятать не могла, хоть и пыталась. Катя даже не заметила, когда всё пошло по наклонной. И только в конце разговора, подписав все бумаги, он в привычной манере взглянул на неё поверх очков, и…       — Я очень скучал по тебе.       Как кувалдой по голове. От этих слов внутри всё перевернулось, и стало не совсем понятно: она этого ждала или нет? Она сейчас радуется или злится? Хотелось сразу много всего: завыть от боли; дать Жданову самую сильную и с оттяжкой пощечину; а также закричать от восторга и счастья. Ворох бабочек в животе, казалось, уже давно почивших, вновь с небывалой силой замолотили крыльями, а под носом, кажется, выступил пот.       «Только я тебя у-мо-ляю, Пушкарева!» — звенел в её ушах голос Зорькина, назидательно растягивающего гласные, «Не вздумай даже повестись, чего бы он не сказал!» — в тот момент, когда она изо всех сил тянулась вверх на носочках, а её руки отчаянно обхватывали шею. «Даже если всё ЗимаЛетто предложит на тебя переписать,» — билось в голове, пока она, с закрытыми глазами ощущала лбом тёплый поцелуй родных губ. «Даже если всё в ломбард заложит, не вздумай!» — это уже, усаживаясь на пассажирское сидение автомобиля. А ещё об этом кричал без конца звонящий мобильник, которому Зорькин не давал передохнуть, ибо чуял неладное.       К вечеру они приехали к Павлу домой. Ступив на порог, сердце пропустило сразу сотню болезненных ударов в одну секунду. Катя, поморщившись от странных ощущений, глянула на кисть руки, и обнаружила, что по дороге расковыряла заусенец на большом пальце до крови.       Они обнимались долго. Прямо в прихожей. Просто стояли в обнимку, Катя уткнулась носом в его шею, а внутри всё отчаянно полыхало. Хотелось плакать и смеяться одновременно. В горле стоял неприятный ком, а лицо кривилось от истерической улыбки. Как они начали целоваться, она понять не успела. Вроде, Павел, наклонившись к ней, сухо клюнул ее в губы, после чего все как-то плавно перетекло на кровать. Она практически не смотрела на него пока они занимались любовью.       Она крепко зажмуривалась, силясь сконцентрироваться на своих ощущениях, как раньше — легко и без особых усилий, но ничего не выходило: не покидало странное чувство, что это все не правильно, и все происходящее ей на самом деле совсем не нравится. Плавно двигаясь вверх и вниз на нём, все еще пытаясь настроиться на нужную волну, Катя вдруг не выдержала, из её глаз потоком хлынули слёзы, и всю её затрясло от беззвучных рыданий. Павел приподнялся, и обхватив её руками, порывисто прижал к себе.       — Ты чего? — немного дрогнувшим голосом спросил Павел.       — Почему ты не позвонил?! — во весь голос хрипло крикнула Катя, и неожиданно даже для себя самой, зарядила ему звонкую пощечину. — Когда узнал про мой самолёт, почему не позвонил? Неужели ничего не ёкнуло внутри? Скотина… — она ударила его ещё раз, на этот раз попала в плечо.       Романтическое настроение совсем улетучилось. От такой резкой смены курса Павел знатно опешил и растерялся. Катя вновь сжалась в комочек в его руках, и закрывшись ладонями, завывая, рыдала новую порцию слёз. Он осторожно снял девушку с себя, и сел рядом.       — Кать, — он убрал её руки от лица, и заглянул ей в глаза. — Я чуть с ума не сошёл. Дозвонился по твоему номеру до какого-то мужика, выяснилось, что это таксист, который увёз тебя домой в то утро. Я почти сразу узнал, что с тобой всё в порядке. Но в те несколько секунд… Ты не представляешь, что я пережил в эти несколько секунд.       — Кать, — повторил он, приблизившись к её лицу, и убирая висящие пряди. — я звонил. Правда. Это я тебе телефон отправил.       Пушкарева, не говоря в ответ ни слова, лишь размазывала слёзы по лицу. В груди была такая огромная дыра, а все эмоции, все невысказанные недовольства наконец достигли пика и вылились в настоящую истерику. Было больно. Дыхание было прерывистым, всю ее мелко трясло, как от гриппа. Жданов, видя это, решил сделать небольшой перерыв и заварил им по кружке зелёного чая, чтобы успокоиться. Валерьянки накапал обоим.       — Это моя вина, — убеждённо произнёс он, но слабо представлял себе, что говорить дальше. Пушкарева лишь укуталась в одеяло и продолжала играть в молчанку.       — А знаешь, да, — неожиданно сказала она. — Это действительно твоя вина. Не стану снимать с себя ответственность за связь с женатым мужчиной, но ты — в миллион раз хуже. Ты давал надежду, когда прекрасно знал, что надежды нет. Ты просто обманщик и сраный мудак.       После чего отхлебнула чаю так обыденно и повседневно, что Павлу стало не по себе. Она впервые подняла на него взгляд полный самого настоящего презрения.       — Так меня ещё никто не называл. Всё же предлагаю общаться как цивилизованные люди, — собравшись с духом после небольшой паузы, сказал Павел.       — Предлагаю не ставить мне никаких условий. — с яростью ответила Катерина. — Общаться как цивилизованные люди предлагай своей жене, а я — не она.       — Не перегибай палку, — сказал он с отрешенным спокойствием, — или мне начать так же с тобой разговаривать? Как думаешь, тебе это понравится?       Пушкарева насмешливо фыркнула и с вызовом посмотрела на Павла.       — Давай попробуем. Может, хоть какие-то эмоции в тебе проснутся.       — Да пожалуйста. Если изволите устраивать истерики, Екатерина Валерьевна, найдите себе ровесника. Можете, например, позвонить господину Зорькину. Он в вашу картину мира впишется куда легче, чем я. А я - не он.       Задохнувшись от этих слов возмущением, Пушкарева не сдержалась и выплеснула остатки чая Жданову в лицо.       — Какой же ты урод, — процедила она с ненавистью, пока тот невозмутимо взял с кухонной стойки полотенце и принялся вытираться.       — Понятно… — с плохо скрываемым раздражением вздохнул тот, — давай мы с тобой поговорим, когда ты успокоишься.       — Нет, мы не поговорим «когда я успокоюсь»! — уже кричала Катерина. — Да и сейчас я с тобой тоже разговаривать не хочу.       — Ни сейчас, — причитала она, собирая вещи по комнате и параллельно, дерганными движениями, одеваясь, — ни завтра, никогда.       Наблюдая за хаотичными метаниями Кати по квартире, в сознании Жданова, наконец, что-то болезненно надломилось. Он резко отставил свою кружку чая на журнальный столик, разлив почти половину. Одним рывком подлетев к Пушкаревой, он схватил ее за запястье, и развернул лицом к себе.       — Я тебя еще раз по-человечески прошу, перестать вести себя как ребенок! И сбавь тон, у меня соседи есть.       Катя вдруг истерически засмеялась так, что Павел отшатнулся.       — Это то, что тебя сейчас волнует? — не прекращая жутко посмеиваться, спросила она, — Соседи! — Всплеснула руками в разные стороны. — Не переживай, я сейчас уйду, и твоих соседей больше ничего не потревожит. Если ты, конечно, не решишь завести себе другую малолетнюю дуру.       — И куда ты пойдешь? — не понимающе спросил Павел.       — Не твоё собачье дело. Куда угодно, от тебя подальше. Меня тошнит от всего, что связано с тобой. — она, наконец, справилась с пиджаком и направилась в сторону прихожей. — Господи, какая же я идиотка.       — Кать, давай мы оба успокоимся и спокойно обо всем поговорим, — догнав ее у двери, с примирением и, одновременно, страхом вопросил Жданов. — Я хочу все обсудить, я же не против! Только без криков и чая в лицо, Катюш…       — Если ты за мной бежишь потому, что боишься, как бы я чего не натворила, то не волнуйся, — равнодушно сказала она, застегивая ремешки на босоножках, — я ничего не расскажу твоей жене, — выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза, — не покажу твои смски, не встану у тебя на пути. Я не причиню тебе боль, хоть ты этого и заслуживаешь. Знаешь почему? — она положила руку на ручку двери, — потому что, когда я говорила, что люблю тебя, Я — интонационно выделила она, — в отличие от тебя, говорила правду.       Павел не нашелся, что ответить. Он так и остался какое-то время растерянно стоять в прихожей после того, как Пушкарева ушла, хлопнув дверью.