Бесконечная шутка

На автобусе Катя решила не ехать. Уж слишком в расстроенных чувствах она была, чтобы сейчас еще пережить давку общественного транспорта. Вызвала такси, и спустя полчаса стояла на пороге Колиной квартиры. — Реветь будешь? — сходу спросил Зорькин, как только открыл перед ней дверь. — Нет, — мрачно ответила Пушкарева, шагнув в квартиру. — Уже прогресс, — едко подметил Коля, — а то на вас, Екатерина Валерьевна, валерианки не напасешься. Извините за тавтологию. — Извинения приняты. — Она кинула сумку на диван в гостиной, а сама обессилено плюхнулась в кресло. Коля прошел следом и пытливо оглядел подругу с ног до головы. — Ну? — Что «ну»? — И чего ты трубку не брала? Как все прошло? Какого хрена тебя не было почти до ночи? Давай, Пушкарян, колись! Как говорят американцы, «spill the tea»! Пушкарева, несмотря на полную моральную истощенность, прыснула заливистым смехом. — Нечего там рассказывать, Коль, — просмеявшись, сказала она. — Я завтра съеду от тебя. Пока что обратно к родителям. С папой пора мириться, я с этим, дура, так затянула… Потом, наверное, съеду от них, одна пока поживу, — говорила она задумчиво, повернув голову в сторону окна, за которым сгущались сумерки. — Недалеко здесь квартиру сниму, чтобы к маме с папой заходить. Ну, и чтобы они в гости приходили. Ты тоже приходи. И к ним, и ко мне. Тебе бы тоже нормальную работу найти, эти твои ночные смены телефонистом — слишком для тебя мелко. Если не знаешь, как, я тебе помогу. И найти, и к собеседованию подготовиться. И спасибо тебе большое за то, чт… Да за всё вообще. Ты мой самый-самый лучший на свете друг, — она глянула остолбеневшему посреди комнаты Кольке в глаза и безмятежно улыбнулась. — П-пушкарева, ты себя хорошо чувствуешь? — он от неожиданности медленно осел на диван, — Ты меня так не пугай, а то… — Коль, я себя чувствую превосходно. Лучше, чем когда-либо. — Точно? Катя глубоко вздохнула, и умиротворенно и твердо ответила: — Точно. ———————————— Теплый августовский вечер медленно накатил на Москву. Попивая горячий кофе, Павел неспеша брел вдоль Воробьевской набережной, поглядывая на заходящее за высотками солнце. Прохладный речной воздух приятно бодрил, и домой совсем не хотелось. У причала стояла небольшая палатка с вареной кукурузой, и изрядно проголодавшийся Жданов прогулочным шагом направился к ней. — Добрый вечер, — он тепло улыбнулся продавцу, — давайте одну. — Тридцать рублей одна штука, — засуетился невысокий мужчина восточной внешности. — Мне тоже одну давайте, — раздался голос из-за спины Павла. — Не могу, брат, последняя была, — сочувственно ответил продавец, — я уже закрываюсь. Поздно уже. — Извините, — к Жданову смущенно обратился молодой парень, — можно я ее заберу? У меня там… Девушка, — и, краснея, указал рукой чуть поодаль. Метрах в тридцати от палатки, у тротуара стояла улыбающаяся девчонка лет двадцати в красивом нежно-розовом платье. В одной руке она держала палочку от мороженого, которое, очевидно, доела только что, а второй придерживала круглый животик. — Сами понимаете, гормоны… — Конечно-конечно, — Павел выставил руки в примирительном жесте и кивнул продавцу. Парень горячо поблагодарил их обоих, и попытался отдать Жданову деньги, которые он за кукурузу уже заплатил. Тот сдержанно улыбнулся и жестом показал, чтобы он оставил их себе. По дороге домой, Павел еще долго вспоминал о них, и мысли его часто скакали с одной на другую. А дома было тихо. Тусклый свет узкой желтой полоской падал на пол лишь со стороны спальни. Марго, как это бывало часто, мирно сидела на кровати с книгой в руках. Жданов ненадолго остановился с дверном проеме, прежде, чем войти внутрь и раздеться. — Что читаешь? — тихо спросил он, залезая под одеяло. — Да так… — так же тихо ответила Жданова и поправила очки, — один бульварный роман. — Помнится мне, ты такую литературу считала низкопробной. — А тут персонажи очень интересные. Хочешь, зачитаю кусочек? Только сейчас Жданов взглянул в сторону жены и оцепенел от ужаса. Лежа в кровати совершенно спокойно, перелистывая страницы одну за другой, она читала его дневник. — Она влепила мне пощечину, выплеснула мне в лицо чай и исчезла из моей жизни, — монотонным голосом начала она, — так же стремительно, как и появилась. Мне бы в пору радоваться, что избавился от наваждения, но на душе кошки скребут. Жданов не мог ни пошевелиться, ни выдавить из себя хоть слово. От того, с каким спокойствием Маргарита читала эти строчки, сосало под ложечкой. — Я бы рад был и объясниться, но не знаю, что говорить, — размеренно продолжала Марго, — потому что понятия не имею, что чувствую, чего хочу, и во что, в конце-концов, на склоне лет превратилась моя жизнь… Вот в конце прямо поэтично было. Аж за душу взяло.