Через край

- Ну всё, побаловались и хватит. Мисс Айрин, слезайте немедленно! - Сию же минуту, мистер Гиббс. Как только капитан Воробей согласится с тем фактом, что он был неправ. Внизу раздался преувеличенно громкий трагический вздох, а затем послышалось: - Виноват, признаю свою ошибку. У тебя действительно хватит смелости туда забраться. А теперь давай спускайся. Я, сидя на самом верхнем рее грот-мачты, окинула хозяйским взглядом горизонт и самодовольно усмехнулась. Сейчас мне казалось, что весь мир лежит у моих ног, и меня посетила дерзкая идея - подразнить оставшихся внизу раздосадованного Джека и обеспокоенного Гиббса. Пускай пираты полюбуются на мой высунутый язык! Я опустила глаза вниз. Капитан и его старпом, стоявшие на палубе, показались мне отсюда просто крошечными. Только сейчас я осознала, на какую верхотуру забралась, и вцепилась в ванты, как в последний оплот надежды. - Айрин! Я ведь уже признал, что был неправ, чего тебе ещё надо? – раздражённо крикнул Джек. – Спускайся! - Не могу… - прошептала я. - Говори громче, тебя отсюда не слышно! – донеслось снизу. - Не могу спуститься! – закричала я, переходя на визг. – Я боюсь! Слишком высоко! Снимите меня отсюда-а-а… - Во имя всего святого и проклятого, чтобы я ещё хоть раз связался с этой девчонкой! – издал мученический стон Джек. - Держись крепче, я сейчас… Скинув камзол и шляпу в руки верного Гиббса, пират лично начал восхождение. - Полезай ко мне на спину, - буркнул он, поднявшись до моего уровня. Ещё пять минут у него ушло на то, чтобы, чередуя политику кнута и пряника, заставить меня выпустить спасительный канат. Наконец я перебралась-таки на спину пирата, сжав коленями его бока и обхватив его сзади за шею. - Не так крепко! – прохрипел пират. Я слегка ослабила хватку. - Как раз вовремя. Я уже подумал, ты хочешь меня задушить, - выдохнул Джек, потирая одной рукой шею. – Ладно, поехали! – он схватил ближайший канат. - Я думала, ты будешь спускаться так же, как и подниматься! – взвизгнула я. – Нет! Не смей! “Одно слово – Воробей”, - обречённо подумала я, зажмурившись. - Без паники, даю слово, тебе понравится! – и Джек, не тратя больше слов, ринулся вниз. От стремительного спуска, больше похожего на падение, моё сердце ухнуло куда-то вниз, а глаза против воли широко распахнулись. Палуба словно прыгнула нам навстречу. Впрочем, продолжалось это недолго – всего пара секунд, и Джек уже уверенно стоял на ногах. - Ваша остановка, мисс, - он бесцеремонно ссадил меня прямо на доски. – Кстати, милочка, вы проиграли мне пари. - А вот и нет! – моё самообладание вернулось, стоило мне вновь ощутить опору под ногами. – Мы спорили о том, смогу ли я взобраться на мачту. О том, чтобы спуститься вниз, речи не шло! - Ну и ну, Джек! – засмеялся Гиббс. – Она мне напоминает кого-то, ты так не считаешь? - Ещё бы. Чья школа? – фыркнула я, глядя на возмущённого пирата. За то время, что я вынужденно гостила на борту “Чёрной Жемчужины”, многое в моём характере успело поменяться. Ведь не зря говорится – с кем поведёшься, от того и наберёшься. Как и все пираты, Джек никогда не мог сказать точно, что ожидало его за горизонтом нового дня – удача или провал, добыча или виселица, жизнь или смерть. Вероятно, поэтому он был привычен жить одним днём, не строить далеко идущих планов и ничего не откладывать на потом – в отличие от нас, сухопутных обывателей. Просто потому, что завтра для него могло и не наступить. Он мог довольствоваться малым и словно пытался вобрать в себя весь окружающий мир без остатка, всю его красоту и безграничность. Он мог запросто разбудить вашу рассказчицу с первым лучом солнца, чтобы показать мне, зевающей, дрожащей от утренней прохлады крупной дрожью и отчаянно ругающей его на чём свет стоит, какие красивые бывают на Карибах рассветы. Памятен мне был и ещё один случай. Однажды, охваченная приступом тоски по дому, я сидела у бушприта, обхватив колени руками и мрачно глядя перед собой невидящим взором. Сколько времени прошло дома? Моя семья наверняка уже отчаялась меня разыскать. Отправилась на пару часов прогуляться, называется… И никто никогда не узнает, что я жива, просто пропала без вести, провалившись в другой мир... Расчувствовавшись, я вытерла глаза тыльной стороной ладони... - Видишь, какой сегодня закат, - пират возник рядом со мной, словно из-под палубы вырос. - Закат как закат… - буркнула я. – За всю жизнь я вдоволь на них насмотрелась. - Может, ты и насмотрелась на них… Но видела ли ты их по-настоящему хотя бы раз? Что-то в его словах зацепило меня. Я присмотрелась повнимательнее, стараясь очистить разум от лишних мыслей и посмотреть на мир глазами души. И вдруг я действительно увидела. Огромный диск солнца, опускающийся словно бы прямо на дно за той незримой чертой, где встречаются море и небо. Огненную дорожку, протянувшуюся прямо по волнам – словно в воду вылили бочонок драгоценного рубинового вина. Увидела лёгкий туман, стелющийся над пенными гребешками. Закатное небо окрашено было в восхитительные цвета – от алого на западе до нежно-лилового, пробегая по пути весь спектр, и переходы между ними были столь нежны и незаметны глазу. Ни один, даже самый талантливый художник, ни за что не смог бы передать эту эфемерную нежность оттенков вечернего неба. Обернувшись, я увидела облако чёрных парусов, в которых запутался ветер. Судно шло ровным ходом, размеренно и величественно покачиваясь на набегающих водяных валах, и поскрипывание такелажа звучало музыкой. “Жемчужина” пела, как скрипка, или виолончель, или арфа… - Это невероятно, - пробормотала я, не отрывая взгляда от открывшейся мне картины. - Ну как? Все ещё тоскливо или получше? – Джек усмехнулся, сверкнув золотыми фиксами. - Получше, хитрый ты лис, - улыбнулась я. Надо сказать, мы частенько награждали друг друга всякими “лестными” прозвищами. Со стороны это наверняка выглядело как ссора. Он был “подлым пиратом”, “бессовестным обманщиком”, “старым аферистом”, я – “чёртовой недотрогой”, “бешеной кошкой”, “цыпочкой”. Странно, но из его уст это не звучало, как что-то обидное. На меня он тоже не обижался. Да и вообще мне все чаще и чаще казалось, что в его лице я обрела настоящего друга. Прошло примерно два месяца с тех пор, как я попала в этот мир. За это время я попривыкла к новому образу жизни, слегка пообтерлась и в общем-то начала чувствовать себя здесь своей. Ну… почти своей. Я часто вспоминала свои первые дни в этом мире, когда совершенно серьезно полагала, что долго здесь не протяну. Но, по-видимому, человек и правда может привыкнуть ко всему. По зрелом размышлении меня удивлял уже не столько сам факт путешествия во времени и пространстве, - в наше время об этом твердят на каждом шагу, - сколько то, что это произошло именно со мной. Впрочем, наверное, это тоже можно легко объяснить - с самого детства неприятности меня буквально преследуют... Временами мне казалось, что, повстречайся мне сейчас кто-нибудь знакомый из моей прошлой жизни – он не узнает меня. Я наконец-то решилась сменить свой наряд – футболку и джинсы, столь заурядные в моем мире и вызывающие столь большой ажиотаж – в этом, - на нечто более подходящее к окружающему антуражу. Теперь на мне красовалась видавшая виды рубашка из небеленого льна (немного мне великоватая), штаны, заправленные в мягкие ботфорты. На голову я повязала цветастую бандану – вынужденно, ибо мой организм наотрез отказался переносить припекающее затылок солнце. Свою прежнюю одежду я заботливо выстирала, просушила и, аккуратно свернув, уложила в рюкзак. Эти тряпки были единственным, что связывало меня с домом. Порой, бросая на себя беглый взгляд в треснувшее зеркало, висевшее на переборке капитанской каюты, или просто в спокойную воду, я сама себя не узнавала. Я и без вынужденной диеты на сухарях, солонине и воде никогда не могла похвастаться лишним весом. Теперь же и вовсе стала поджарой и худой, как щепка. Скулы, тронутые тропическим загаром, выдавались еще четче, чем обычно, черты лица заострились. Волосы, которые я по всегдашнему обычаю упрямо заплетала в косу, были спрятаны под бандану – иначе, русые от природы, они непременно выгорели бы. Словом, я теперь больше смахивала на угловатого мальчишку-подростка, чем на девицу двадцати лет. Я привыкла подходить к грот-мачте и скрести ее ногтями с той стороны, откуда нужен был ветер, когда «Жемчужина» лежала в мёртвом штиле. Я перестала бояться крыс, которые в превеликом множестве расплодились в трюме корабля. В первый раз, увидев хвостатую тварь размером с крупную кошку, я завизжала так, что в трюм в жуткой спешке буквально скатился мистер Гиббс. Он долго смеялся, а потом доверительно сообщил мне, что лучше уж крыса в трюме, чем на берегу. Да, я, конечно же, слышала эту старинную морскую примету: когда крыса бежит с корабля, дела его плохи - жди кораблекрушения. “Как увидишь, что крысы по швартовым канатам перебираются на берег, сама бросишься обратно их загонять!”, - смеялся потом Гиббс, напоминая мне об этом первом знакомстве с грызуном – верным спутником моряков. Очевидно памятуя о той истории с пулей, пираты отчего-то решили, что я отныне занимаю пост корабельного медика. Но, слава небесам, мне не пришлось врачевать ничего более серьезного, чем пара растяжений и вывихов, да еще - вытащить бесчисленное количество заноз. Между тем, от выполнения самых дилетантских обязанностей на борту судна меня никто не освобождал, так что к этому времени каждый дюйм палубы был мне знаком, как пол родной квартиры. Моя природная брезгливость с большим нежеланием, но все же начала сдавать позиции. На судне, которое большую часть времени проводит в море, крайне трудно соблюдать стерильную чистоту. Залежалые сухари поначалу вызывали у меня легкое отвращение, но от работы на свежем морском воздухе аппетит разыгрывался просто сказочный, так что и такая еда становилась в радость. Да и вообще я с удивлением отмечала, что чувствую себя уже намного увереннее, чем когда-либо. Казалось, что я наконец-то начинаю обретать гармонию с моим же собственным организмом, который прежде то и дело напоминал мне о том, что жизнь - не сахар, посредством то обмороков, то головокружений, то беспрестанных простуд. Сейчас же, по прошествии нескольких месяцев новой жизни, даже карибский зной стал мне привычен. Фехтовать я так толком и не научилась, несмотря на все старания Джека и мои усилия. Каждый день я по два часа кряду танцевала со шпагой на палубе, но в бою от меня не было бы никакого толка. Мне чего-то не хватало – возможно, осознание того, что однажды, пусть и защищаясь, я буду вынуждена отправить чью-то душу на тот свет, не позволяло мне в полной мере научиться сражаться. Поэтому во время морских стычек, которых, правда, было немного, я позорно отсиживалась в трюме.