Guivre

      Весна в этом году была поздней и неожиданной. Кажется, ещё вчера Ренджун засыпал под перестук ледяных капель дождя о подоконник, а уже сегодня открыл глаза, выглянул на улицу — а там старая вишня, вросшая стволом в беседку, пустила пахучие, бело-розовые цветы. Мама, занятая приготовлением завтрака, строго нахмурилась, когда Ренджун ввалился на кухню в одной тонкой пижаме:       — Прабабушкина вишня зацвела! Мы будем варить зелья, — и, обжигаясь, схватил одну из вафель прямо из чугунной, литой вафельницы.       Любовные зелья были у Ренджуна самыми любимыми с детства. Может, дело было в том, что варились они только ранней весной, когда цвела вишня, и можно было предвкушать томные, тёплые вечера, наполненные запахами лета — скошенной травы, ночных цветов, хвойной сладости и влаги от реки, находившейся неподалеку. А может, Ренджун каждый раз задумывался о том, каково это было бы, выпить такое зелье на день солнцестояния, позволить магии внутри вспыхнуть ослепительно ярко. Мечты эти были сладкими, как вишневый цвет, и такими же мимолётными. Ренджун с самого детства знал, что никогда не сможет приблизиться к этим потрясающим девушкам, несущим в себе семя волшебства, и горьким напоминаем об этом было изящное чёрное платье с кружевом, хранящееся в бабушкином сундуке. У ведьм всегда первыми рождались девочки, наследницы дара. Так было у бабушки, и прабабушки, и прапрабабушки. Но вот у мамы родился Ренджун. И это чудесное чёрное платье, подготовленное для его становления в шестнадцать лет, так и осталось запертым в пыльном сундуке. Ренджун видел его и провёл долгие часы, касаясь кончиками пальцев кружева, погружаясь в фантазии, словно в приторный сироп.       Мама говорить об этом не любила. И если раньше Ренджуну казалось, что она грустит потому, что он родился не чудесной девочкой с даром, а обычным мальчишкой, и в школу для ведьм не пошёл, то теперь он понимал. Маме было жаль, что он ощущал себя не таким. Странным, неправильным, будто недостаточно хорошим — сложно было не думать о себе так, ведь Ренджун видел все те взгляды, направленные на него украдкой. Колючие и сочувственные, будто у него не было ноги или руки, и если поначалу он страстно желал доказать всем — и самому себе в первую очередь, — что ничуть не хуже, то к своим двадцати двум смирился с тем, что отличается. Ренджун застрял где-то там, посредине: ребёнок, недостаточно одарённый для ведьмы и слишком странный для того, чтобы считаться обычным человеком. Ни к одному миру он не принадлежал полностью, и хотя имел часть от каждого из них, всюду оставался чужим. Впрочем, общественного одобрения Ренджуну не требовалось. Достаточно было того, что у него имелись друзья и бабушка, наплевавшая на все неписанные правила и привлекающая его для приготовления зелий.       — Возьми из холодильника яблоки или джем, не ешь всухомятку, — поставив перед ним тарелку с источающими потрясающий аромат вафлями, мама вскользь погладила по голове.       — Лисёнок, лучше достань нам мороженого, — на стул рядом приземлилась бабушка.       Одета она была непривычно для столь раннего часа, в розовый бархатный костюм, и с завязанными на затылке серебристыми волосами казалась готовой для выхода в город. Но Ренджун знал этот наряд слишком хорошо, предвкушение от него занималось внутри, словно стая крошечных мотыльков, рвалось наружу.       — Ба, ты будешь собирать вишневый цвет? Я не пойду на пары. Хочу помочь.       — Никаких помочь, — вклинилась мама. — Ты забыл, что должен получить достойное образование и занять место отца в бизнесе?       Ренджуна каждый раз передёргивало, когда речь заходила об этом. Мама называла их маленький магазинчик «Зелья и травы» в городе бизнесом так, будто это была, как минимум, корпорация. Честно признаться, Ренджун вообще не понимал, зачем ему получать образование в сфере финансов для того, чтобы вести там бухгалтерию, но мама была непреклонна. Впрочем, отлынивать на учебе Ренджуну было непривычно, и он уныло кивнул. С улицы раздался звонок велосипедного клаксона, и бабушка подняла голову, чтобы выглянуть в окно. Лицо её просияло улыбкой:       — О, а вот и твой друг. Пригласишь его войти? Милая, сделай ещё вафель, пожалуйста.       Мама кивнула и залила ещё одну порцию теста в вафельницу. Донхёк, стоящий рядом с велосипедом, нетерпеливо надавил на кнопку клаксона снова, и Ренджун схватил со стола надкусанную вафлю и сунул в рот.       — Подожди минутку! — крикнул он в форточку, поспешно поднимаясь к себе в комнату.       Странно, но сегодня Донхёк пришёл раньше: на часах было едва восемь утра, а занятия в колледже начинались в девять. Стянув пижаму, Ренджун сунул её под подушку и надел джинсы и бежевую толстовку, а потом, поколебавшись пару секунд, накинул сверху тренч. Всё же, несмотря на весну, по утрам было прохладно. Донхёк обнаружился под вишней, он глядел на пышные кремовые цветки со сложным выражением лица.       — Что такое? — полюбопытствовал Ренджун, но тот только отмахнулся.       — Потом расскажу.       Потом оказалось через пять минут, когда они, оседлав велосипеды, выехали на асфальтированную дорогу. Дом Ренджуна находился на самом краю города, и Донхёку, живущему выше по улице, приходилось сделать небольшой крюк для того, чтобы встретить его, и хотя Ренджун предлагал самому заезжать за другом, тот только отнекивался, говоря, что слишком любит кататься.       — Сыльги этим летом выпускается из своей волшебной школы, — сказал он, и Ренджун вздохнул.       Сыльги была его знакомой ведьмой, а ещё шугар краш Донхёка с первого курса, куда она поступила с ними в один год.       — Ага, — сказал Ренджун, пожимая плечами.       Спросонья крутить педали ему было лень, вдобавок расстегнутый тренч мешался, и мысли всё уносило в другую степь. Бабушка ведь не станет варить зелье одна? Было бы обидно пропустить первую партию за этот год. Ренджун знал, что за ней последует вторая, третья и четвертая, и так, пока вся вишня не кончится, но от одной лишь мысли о том, как он может лишиться своей части хотя бы в десятке этих крошечных бутылочек, становилось грустно.       — Тебе совсем всё равно? Ты меня не слушаешь? — проскулил Донхёк, и Ренджун помотал головой.       — Прости. Ты ведь знаешь, какой я в это время года. Наша вишня зацвела, — оправдался он. — Так что там с Сыльги? Да, она выпускается. Но не думаю, что она уедет куда-то далеко, здесь у неё семья и друзья.       — Это всё зелье, — вздохнул Донхёк, заметно мрачнея. — Что, если оно выберет не меня? Думаю, я не вынесу. А если это будет кто-то из знакомых? Или… или даже Марк?       Ренджуну захотелось шлёпнуть себя по лбу. Ну как он сразу не догадался? Это ведь был тот самый момент, когда ведьмы выпускались из своей вечерней школы, и на первом солнцестоянии этого лета могли попытать судьбу, узнав, к кому будет тянуться их сердце.       — Кто сказал, что Сыльги вообще захочет принять участие в этом? — успокоительно протянул он, но Донхёк только фыркнул.       — Это первый раз, конечно, она захочет! А кто бы не захотел? — щёки его раскраснелись от напряжения и ветра. — Да будь во мне хоть искра магии, я бы тут же проглотил любовное зелье, стоит празднику Солнцестояния начаться, даже ждать полудня не стал!       Его запал был таким очаровательным, что Ренджун не сдержал смеха:       — Ты ведь в курсе, что это не что-то сказочное вроде истинных возлюбленных или соулмейтов, а всего лишь аналог магического Тиндера?       — Боже, когда ты говоришь так, то теряется вся прелесть праздника. Ты такой прагматик, — Донхёк закрутил педали чаще, будто гнев придал ему ускорения, и Ренджуну потребовалось приложить усилия, чтобы снова поравняться с ним.       И, может, это было и к лучшему. Хотя бы так он не стал слишком долго задумываться о том, что будь он одним — одной — из рождённых с даром, тоже смог бы найти кого-то особенного, чья нить судьбы сплелась с его собственной.       — Я просто констатирую факт, — задушенно просипел Ренджун. Сердце стучало в глотке, но там, над серыми крышами домов, уже виднелись остроконечные шпили старинных башен, венчавших ворота колледжа. — Этот ритуал при желании можно повторять каждый год.       — Факт в том, что все после этого начинают встречаться, — отрезал Донхёк упрямо. — А я так и останусь унылым и одиноким этой весной, и никто-никто не позовёт меня на свидание.       Марка они застали на самом въезде в колледж, на велосипедной парковке. Заспанный, в сбитой на бок толстовке и своих любимых спортивках, он ковырялся в велосипедном замке, тщетно пытаясь пристегнуть своё транспортное средство, и Ренджун, ловко паркуясь рядом, хлопнул его по спине:       — Опять? Купи наконец новый, а то чувствую, однажды ты его просто не сможешь открыть, — посоветовал он, и Марк, раздражённо простонав, оставил свои попытки закрыть замок, вместо этого связал жгут узлом.       В их мелком городе не слишком часто воровали велосипеды, да и тот, что был у Марка, вряд ли показался бы кому-то желанной добычей: рама его была слегка погнута, краска кое-где облезла и катафоты в спицах были исцарапанными потому, что владелец имел свойство бросать своего железного коня где ни попадя.       — Я всё время забываю, что он сломался. Кажется, помню об этом, когда выезжаю из колледжа, но стоит ступить наружу, напрочь память отшибает, — Марк почесал затылок, неловко улыбаясь.       — Попроси у Ренджуна что-то от дырявой головы, — гнусаво пропел Донхёк ему на ухо, подкравшись с другой стороны, и Марк ойкнул, резко оборачиваясь. Румянец вспыхнул на его щеках:       — Боюсь, я и это забуду.       — Ему ничто не поможет, — закатил глаза Донхёк, обращаясь ни к кому, и сразу ко всем. — Может, мне просто следует сходить в магазин с тобой? Ты этого добиваешься, да, Марки?       Он оставил мокрый поцелуй на чужой щеке, и Марк пискнул:       — Хей, какого чёрта? — и румянец его стал гуще.       Ренджун вздохнул, доставая сумку из велосипедной корзины. Эти игривые подколки могли продолжаться вечно, Донхёк слишком сильно любил дразнить людей, а Марк, в свою очередь, имел потрясающий уровень терпения. Ренджун вот готов был открутить другу голову уже пару минут спустя настойчивых домогательств.       — Пойдем, — потребовал он. — Мы наконец-то приехали достаточно рано для того, чтобы занять хорошие места.       Лекции были скучными, но Ренджун старательно писал конспекты, подчёркивая важное текстовыделителями. Мыслями он был там, дома, срывал пахучий вишневый цвет, складывал в плетёную корзинку. Слова преподавателя влетали в одно ухо и вылетали из другого, но он хотя бы имел совесть делать вид, что слушает. Донхёк, растеряв половину своей энергии во время дороги, хлопал глазами и листал Тикток, прикрыв экран ладошкой и выключив звук, и то и дело принимался что-то навязчиво бормотать Марку на ухо, заставляя его хмуриться и ёрзать на сидении. Марк, в отличие от него, конспекты писал всегда, и постоянные вопросы заставляли его отвлекаться и нервничать.       Звонок на обеденный перерыв прозвучал словно ангельский зов. Сунув конспекты и канцелярские принадлежности в сумку, Ренджун вывалился с друзьями на закрытый дворик, с удовольствием подставил лицо весеннему тёплому ветру и солнечным лучам. Шея затекла, и он со стоном размял её пальцами, приказывая ногам шевелиться. Устроившись на одной из широких лавок, там, где тень деревьев была не такой густой, они достали коробки с ланчем. Ренджун сегодня довольствовался остатками вчерашнего ужина: рисом с овощами и говядиной. Донхёк поглядел на его еду с завистью — сам он вечно перебивался сендвичами, — и Ренджун придвинул к нему ланч бокс.       — Угощайтесь, если хотите.       В отличие от беспардонного Донхёка, Марк из вежливости схватил палочками лишь пару кусочков, и взамен предложил свой обед. Кажется, готовка его за годы учебы в колледже существенно улучшилась. Ренджун попробовал печеную картошку с сосисками, и это оказалось съедобно. Как-то на первом курсе Марк притащил омлет, выглядящий так ужасно, что Донхёк целую неделю его дразнил, заявляя, что тот, похоже, один раз омлет этот уже съел перед тем, как засунуть в коробку.       Стоило удовлетворить аппетит, Донхёк улёгся на лавке, нагло устроив голову на марковых коленях, едва не столкнув его ланчбокс.       — Сыльги выпускается этой весной, — снова завёл он старую песню. — Что мне делать? Чёрт, я вот чувствую: любовное зелье никогда не выберет меня.       Ренджун закатил глаза, неторопливо доедая обед, бросил короткий взгляд на Марка:       — Он мне с утра ноет вот так. Зацвела вишня, и всё, Донхёка перемкнуло.       — Вы будете и в этом году делать зелья? — полюбопытствовал Марк, явно желая сменить тему, и Ренджун кивнул.       — Бабушка уже начала. Надеюсь, она дождется меня и не станет варить, я и так пропустил сбор сегодняшней партии. Уже предвкушаю весь процесс, аж руки чешутся. Мы закупили такие милые бутылочки и воск для пробок. Он розовый, с блёстками, и так красиво переливается, будто крылья Айрин.       — Айрин! Что, если любовное зелье укажет Сыльги на неё? — ахнул Донхёк, и оживлённое выражение лица Марка стало кислым. — Ладно. Это уже глупость. Она ведь её фамильяр. Но что мне делать, если это будешь ты? — он обличающе ткнул Марка в грудь пальцем, и тот удивлённо моргнул.       — Сыльги милая, да, — сказал он осторожно. И тут же, не дав Донхёку, уже открывшему рот, продолжить: — Но я и правда не думаю, что зелье укажет на меня. К тому же у меня уже есть человек, который мне нравится.       Нижняя губа Донхёка подалась вперёд, и брови сошлись у переносицы, придавая ему забавное выражение.       — Вот видишь, всё вокруг влюблены, а я одинокий, — заныл он, набрав в грудь побольше воздуха. — У всех весна! А у меня нет! Я хочу на свидание.       Заворочавшись, он отвернулся, уставился на бурлящий двор колледжа, полный студентов. Из ближайшего выхода на зелёный газон выпорхнула стайка девушек, и одна из них, с длинными темными волосами, будто ощутив на себе взгляд, подняла голову. Сыльги улыбнулась, подняла руку, чтобы помахать, и Ренджун тоже улыбнулся ей, отсалютовав термосом с чаем.       — Боже, она такая красивая, — пробормотал Донхёк. Пальцы его бездумно скользили вверх-вниз по внутреннему шву на спортивных штанах Марка. — Скажи, а? Вот повезло же ведьмам, всегда можно узнать, с кем связана твоя судьба. Хотел бы я иметь такую возможность.       Отвечать Ренджун не стал. Закусив губу, он проследил за тем, как Марк смотрит на профиль их общего друга нежно, тоскливо. Боже, иногда Донхёк был таким слепым!.. Не нужно было никакое любовное зелье для того, чтобы заметить те волны ласковой привязанности, что исходили от Марка, когда он глядел на него. Если бы не эти постоянные разговоры про Сыльги, Марк давно пригласил бы его на свидание. Он выбрал бы ту самую пиццерию в центре, где было вкусно, но совершенно не романтично, а потом проводил бы Донхёка домой, и долго мялся на пороге, мучимый одинаково сильным желанием поцеловать и сбежать, пока ничего не испортил. Но Донхёк вздыхал по Сыльги, и хотя Ренджун уже несколько лет предлагал их поближе познакомить, тот всё время отказывался, как будто боялся сделать эту связь настоящей. Потому что тогда нужно было бы что-то менять, а перемен Донхёк боялся.       — А я не хочу знать, — пробормотал Марк себе под нос так тихо, что Ренджун едва услышал.       — Что? — переспросил Донхёк, и тот покачал головой.       — Ничего. Лежи, Хёкки. Ещё есть пятнадцать минут, — он запустил пальцы в чужие волосы, погладил, и Донхёк зажмурился, словно наслаждающийся ласками кот.       Сцена эта казалась интимной, личной, и Ренджун отвернулся, заняв себя складыванием в сумку пустого ланч бокса. Эта весна действительно была совершенно особенной. И Ренджун в ней тоже был совсем один.