Как я стал вдовой барона-извращенца и соблазнил короля варваров

***

Даже самые нежные прикосновения женских пальчиков перестанут возбуждать после приказа развернуться задом и нагнуться. То есть, если у вас нет подобных фетишей, конечно. А лично я за собой ничего такого не замечал и потому очень напрягся… хотя кое-что у меня наоборот тут же расслабилось. Но я горжусь, что не издал ни единого позорного звука, почувствовав, как в зад вставляют шланг. Слава богу, глубокой промывки души не последовало… скорее, «просто прополоскали горлышко», однако глаза мои резко раскрылись. Упали, так сказать, розовые очки. И я понял, что веселье служанок на самом деле не что иное, как насмехательство надо мной. «Ладно, смейтесь… посмотрим ещё, кто кого». Когда-то я весьма болезненно относился к мнению окружающих, но будучи выгнанным из дома и не умея ровным счёт ничего путного, был вынужден опуститься на самое дно, где гордость — глупая роскошь. Хотя знал таких, кто предпочёл сохранить душу в чистоте при полностью пустом желудке… Что ж, кто осудит их за подобный выбор? Но мой был другим. И сейчас я вновь ступил на грязную дорожку — но в этот раз постараюсь протоптать её с большим умом. — Ваши одежды, миледи… хи-хи-хи… Сучка старательно расправляет платье на кровати, пока другие меня вытирают. Платье, кстати, криповое — коричневое и будто сшитое из одеяла, хоть и украшенное вышивкой в виде крупных золотых ромбов. Что-то мне они напоминают… Ни слова не говорю, позволяя облачить себя в этот скафандр. А потом остаюсь наконец-то один — наедине с позором и лужей на полу: грязную воду из корыта вычерпали, да и само корыто унесли, однако следы помывки остались, как и неприятный зуд под платьем. «Я выдержу», — повторяю себе снова и снова, тупо пялясь на оббитую железом дверь. Будь у меня мобильник, отвлёкся бы, а так все мысли только и крутятся что о скором и более близком знакомстве с бароном. Уж лучше бы он поскорее пришёл… но время тянется просто невыносимо. Я словно скотина, запертая в загоне и ожидающая забоя. Остаётся только надеяться, что старик не прикончит новую жёнушку в первую же брачную ночь. — Ха-ха… «Брачную…» — Старый ублюдок. Кажется, эти слова на местном языке звучат немного иначе, но очень легко слетают с языка, ведь я произносил их тысячи раз в прошлой жизни… а в этой? Позволено ли мне будет хотя бы ругаться? Трык, треньк. Сердце подскакивает к самому горлу, но когда дверь открывается, порог переступает не барон, а молодой мужчина в белом балахоне и с таким же белым саквояжем. Жрец? Но из-под капюшона выбилась зелёная прядь — разве священнослужителям разрешено красить волосы? — Здравствуйте, — неожиданно вежливый голос заставляет насторожиться. Насмешливое или презрительное отношение было бы объяснимо, но эта вычурность… — …позвольте осмотреть вас, молодой человек. — Знаете, меня так старательно одевали, что я даже не знаю, смогу ли самостоятельно обнажиться, — расплываюсь в улыбке, старательно выбирая самые чопорные выражения. Не то чтобы у меня была возможность изучать высокопарную речь, но в трактир захаживают не только простые солдаты, так что кой-чего нахватался. — В полном обнажении нет необходимости, просто задерите подол. Только когда мужчина подходит совсем близко, удаётся рассмотреть его лицо под капюшоном: миловидное, немного высокомерное, но моё внимание скорее привлекают оранжевые глаза с вертикальными зрачками. «Не человек?» — мелькает первая мысль. — Бай Чжу? — срывается с языка вторая. Жрец мгновенно отшатывается. Всего на полшага — и тут же вроде как берёт себя в руки, но потом… что-то происходит: моё тело застывает, словно увязнув в густой смоле, а бедро пронзает резкая боль. Кажется, уходит целая вечность только на то, чтобы опустить взгляд и увидеть воткнутую в ногу иглу. А вот жрец двигается совершенно нормально — поставив сумку на кровать рядом со мной и наклонившись, он строго спрашивает: — Откуда вы знаете это имя, молодой человек? — С-слыша-а-ал, на-а-аверно-о-ое… Нет, я не специально растягиваю слова, но слышу себя, будто записал голос на плёнку и выкрутил скорость на минимум. Эта разница между восприятием и действием сбивает с толку, к горлу подкатывает тошнота… У жреца же таких проблем не наблюдается — его речь звучит даже немного ускоренно: — Не может быть, — щурится он. — Кто вас подослал? Я бы рассмеялся, но жгучая боль в ноге всё время нарастает, кажется, прожигая мясо до кости. И какого чёрта мой мозг так неожиданно выдал имя из игры? Какого чёрта, я вообще его запомнил?! «Бай Чжу» был обычным НПС — неигровым персонажем — по крайней мере, на тот момент, когда я коротал полные безнадёги ночи в игровом клубе, ведь номер в гостинице или даже одноместная койка в захудалом клоповнике стоили намного дороже. — Никто-о-о… имя просто-о само-о всплы-ы-ыло у ме-е-еня в голове-е-е… Как же бесит это слоумо в собственном исполнении! Жрец же не спешит отменять замедление времени. А ногу так жжёт, что даже слёзы уже наворачиваются. …как вдруг всё резко заканчивается: скованность движений и игла исчезают — остаются лишь зуд и тошнота. — Я вам не верю, — строго заявляет жрец. — Так глупо выдать себя, а потом всё отрицать… какую игру вы ведёте? — Никакую, — морщусь. — Я обознался. — Хорошо. Пусть будет так, — следует вздох. — Давайте вернёмся к осмотру. — Это обязательно? — Конечно. Мало ли каких паразитов вы на себе притащили? — Но меня вымыли! И, чтоб вы знали, даже изнутри… Открыв сумку, Бай Чжу отвечает презрительным взглядом, будто встретил бомжа, который прожил полжизни на свалке и вдруг заявил, что только что помылся в сточной канаве. Предчувствуя новое унижение, я всё-таки уточняю: — Мне задрать подол, развернуться и наклониться? — Можете просто лечь на живот, если вам так будет удобнее, — милостиво разрешает жрец, доставая самые что ни на есть белые перчатки, только не резиновые и не силиконовые, а, кажется, шёлковые. — Вы и женщин так проверяете? — спрашиваю, лишь бы изобразить равнодушие, пока послушно разворачиваюсь и ложусь, подтягивая подол до самого пояса. — Его благородие должен получать только самое лучшее, — скучно, без всякого выражения отзывается жрец, с каждой минутой всё больше кажущийся мне самозванцем. Меж ягодиц проходится что-то влажное и скользкое, а потом внутрь проталкивается палец. Похоже на банальную проверку простаты… только вот не помню, чтобы врач в моей прошлой жизни так аккуратно нащупывал простату, а затем так тщательно её разминал. По спине одна за другой скатываются две волны пота: одна холодная, вторая горячая. — Эрекция есть? — всё ещё вяло интересуется жрец. На этот раз не отвечаю уже я, а просто поднимаю зад, глубже насаживаясь на пальцы зеленоволосого священнослужителя и предоставляю ему возможность посмотреть самому, встал у меня или нет. — Очень хорошо, — раздражающе равнодушно комментирует тот. И вдруг с неожиданно силой переворачивает меня на спину. Словно младенца. И принимается изучать член, оттягивая крайнюю необрезанную плоть, раскрывая отверстие уретры… и даже засовывает в неё какую-то прозрачную палочку! — Я так понимаю, экзекуция уже началась? — интересуюсь, хотя горло сдавило удушливым спазмом. — Нет. Пока ещё нет, — многообещающе отзывается жрец. Или жнец. Или на хуе дудец… сукин сын, в общем. Наконец, медосмотр заканчивается. — Ну как? — облегчённо выдыхаю, не спеша поправлять подол. — Годен для игрищ барона? — К сожалению, годны, — косится поверх ещё нескольких выбившихся из-под капюшона прядей Бай Чжу, убирая в саквояж свои инструменты. — Хотя… судя по вашей реакции, уместнее будет поздравить? «Вот тварь». — А то как же! — тяну лыбу. — Это же сам барон! Для меня было бы невыносимым мучением незнамо сколько ждать первой ночи с его благородием. — Вот как… Оранжевые глаза прищуриваются в последний раз, а потом жрец отворачивается и направляется к двери. В заду всё ещё зудит и немного скользко… да и член оттопыривает тяжёлый подол… даже не знаю, а правда ли меня обследовали? Или постарались хоть как-то подготовить к близящимся неприятностям? Во всяком случае, ожидание неприлично затянулось: впервые между обещанием изнасилования и его исполнением проходит столько времени. Но после ухода жреца во мне вдруг просыпается голод — не до плотских утех, а до самых обычных, съестных. И когда дверь в очередной раз открывается, я на краткий миг позволяю себе понадеяться, что принесли обед. Или ужин. Или который там час? Однако на этот раз это никто иной, как барон. А с ним в комнату заходит и его рыцарь-шкаф, сэр Фриди. Почему-то меня совершенно не удивляет, когда рыцарь по кивку старика направляется ко второй двери. И вытаскивает из подсобки деревянный столб с перекладиной… Да ладно? Неужели даже не поговорим, чтобы узнать предпочтения друг друга? Не договоримся о стоп-словах? Мне даже не посулят конфетку взамен на обещание быть послушным? — Иди-ка сюда, — приказывает старик без малейшего пиетета. Наверное, разумнее вскочить и подбежать, однако я какое-то время играю с извращенцем в гляделки. Ровно до того момента, пока его раздражение не начинает перетекать в гнев — прощупать почву заранее очень полезно хотя бы для того, чтобы понять, насколько вспыльчив твой доминант. Как легко его завести. И судя по тому, как быстро наливаются мутные глазки кровью — мой уж очень скор на расправу. А ведь говорят, что с возрастом приходят мудрость, терпение, выдержка… хули там. Подхожу, опустив взгляд. Прикидываюсь дурачком, не понимающим, что надо делать, и сэру рыцарю приходится дёргать меня за руки и толкать в спину, заставляя так встать к столбу спиной, чтобы перекладина оказалась между ног. Руки привязывают к крюку над головой. Подол задирают. Перекладину поднимают, чтобы врезалась в пах, а конусообразный выступ на ней — вошёл в смазанный жрецом зад. И пусть выступ не такой уж большой, приятнее от этого не становится. Тем временем барон лишь наблюдает, причём мутные глаза его всё больше наливаются кровью и сально поблёскивают в свете принесённого бумажного фонаря. Он поднял руку к подбородку и потирает пальцы друг о друга. А я морщусь, ибо перекладина давит на яйца и очень сильно, а выступ у основания намного шире, чем у вершины… Хотя, наверное, лучше уж маленькая деревяшка, чем вялый хуй старого извращенца. Ненавижу, когда в меня кончают. Но член-то мой зачем приматывать к перекладине? Что они собираются делать дальше? Не нарезать же его, как колбаску? Сука. Страшно. Да ещё это убогое платье, в котором я уже как следует пропотел… можно сказать, что зря мылся. — Выдержка есть… — прищуривает крысиные глазки барон, и его задушенный голосок скребком проходится по моим натянутым нервам. — Но и чувствительность тоже. Даже интересно, насколько тебя хватит, босяк. Слышу предвкушение, не слышу страсти. Старый мудак явно не из тех, кто привык трахать пацанов… но тогда он забрал меня, лишь чтобы как следует поглумиться? Вот, блин. Вот, я попал. Даже садист и извращенец способен проникнуться чувствами к жертве, если хочет её. А это ссохшееся дерево меня явно ненавидит! За то, что вступился за сестру? За то, что вмешался? За то, что просто попался на глаза?! — Давай, — кивает старик рыцарю. И небольшой конус, вошедший в меня где-то на половину указательного пальца, начинает медленно выдвигаться, удлиняясь и проникая всё глубже. Сука… сука… я же знал, что легко не будет! Дыхание запирает в груди. Как вдруг ещё и перекладина между ног сдвигается вниз — конус тоже немного выходит следом за ней, но ведь к перекладине привязан мой член! — Тц-с-с! Резким толчком перекладина бьёт обратно вверх. Тянущая боль обрывается, сменяется режущей — внутрь будто загнали кувалду. Разумом я понимаю, что конус не настолько большой, даже если немного удлинился, но по ощущениям кишки разрывает. Бедный мой девственный зад. Знал бы… заранее тебя подготовил. Ведь на подготовку было время! Так почему же я тупо ждал? Почему ничего не сделал? Самозванец-жрец — и тот позаботился обо мне больше, чем я сам… Может, до конца надеялся, что ничего не случится? Что обойдётся? Нет. Не настолько же я наивен, да и не полный дурак. Просто… это было бы слишком мерзко. Перетерпеть помывку и обследование — ладно, но если бы я ещё и сам полез пальцами в зад… что тогда осталось бы от моей никчёмной гордости? От моей никчёмной души? Что ни говори, а из прошлый жизни я вынес один важный урок: даже на самом дне можно выжить. Главное — не потерять самого себя.