don't let me drown

— Чонвон, слышал, что у тебя случилась ремиссия. Все тобой гордятся, — мягкая улыбка касается губ Хисына, который в очередной раз делает записи о приеме в общем анамнезе своего постоянного пациента. Несколько дней превратились в две недели, за которые юный Чонвон расцветал у всего персонала больницы на глазах. Ян исправно ел пищу раз в день, перестал принимать не без помощи врачей слабительные и мочегонные, своими руками выбросил их в мусорное ведро. Аджума, следящая за чистотой в палатах и коридоре на этаже, перепугалась сначала, увидев коробочки с написанными на них дозировками среди прочих отходов и подумала, что кто-то случайно выкинул таблетки. Нет, Чонвон попробовал выкинуть из головы навязчивые мысли. Пока вроде исправно получалось. — Да, я очень стараюсь выполнять назначения всех врачей. — Я рад слышать это, — за окном стемнело, фонари освещали улицу, отражаясь в оконных стеклах и теряя свои желтые огни в зеркальном силуэте психиатра, — Твоего отца, мистера Яна, посадили на восемь лет в колонию строго режима. Вероятно, ты уже в курсе этого, поэтому сегодня я хотел бы поговорить об этом. — Хотите узнать, что я чувствую сейчас? — Ян расслаблено сидит, прижав подушку к животу, и из-под отросшей челки смотрит на Хисына, который в перерывах между записями внимательно изучает пациента. — Что ж, ты прав, — Ли продолжает держать улыбку и кивает самому себе, щелкая два раза ручкой. Чонвон, если честно, нутром понимает, что сейчас делает Хисын именно с врачебной точки зрения, но сил вникать и думать о чем-либо нет. Чонвона пока что хватает только на настоящее, на то, как за дверью шумят пациенты и медсестры, потому что уже время ужина. Чжиен, медсестра, которая стала чаще проверять состояние Яна, кричит всем на этаже о том, чтобы приготовили чашки для травяного напитка. — Думаю, что сейчас мне спокойней, чем раньше, однако проблемы не исчезли: теперь я остался совсем один, — парень закусывает нижнюю губу и тянет рукава, скрывая кончики пальцев в хлопковой ткани, пытаясь таким образом скрыться от внешнего мира, — Еще пару дней и меня вышвырнут отсюда, потому что оплачивать счета за лечение некому, а срок оказания помощи бесплатно государством подходит к концу. Я не знаю, что делать... — Чонвон, мы разобрались с оплатой твоих больничных счетов, не переживай об этом, — прерывает Ли, и будто вышибает весь имевшийся воздух из легких этой весьма неожиданной новостью, — Кое-кто позаботился об этом и попросил ничего тебе не рассказывать. — Да, но... — привстав, Ян откидывает подушку на сиденье рядом, выпрямляясь, словно натянутая струна, — Но у моей семьи буквально нет никого, кто мог бы сейчас позволить себе такое. Говорите, что хотите, но Ян не хочет быть должен денег. Впервые за всю жизнь он начинает пробовать жить, поэтому ошибиться равнозначно сейчас большому концу света. Боязнь, что все снова пойдет не по правильному сценарию и ошибки прошлого настигнут повторно, затягивала на горле невидимую петлю, которая ярко ощущалась лишь в такие кризисные моменты, как сейчас. — В любом случае, сейчас эти проблемы уходят на второй план. Я бы хотел провести с тобой гештальт терапию, — врач встает из-за стола, застегивая на халате самые верхние пуговицы до воротника, — Это будет сложно, но благодаря этому я смогу приблизиться к истине, которую ты утаиваешь очень глубоко внутри себя. Булимия — болезнь не о еде. Определенно точно не о ней. Это об отсутствии интереса к жизни, потери мотивации ко всему, самые главные вопросы здесь "Для чего?", "Зачем?". Это не о том, что ты не можешь разобраться в своих отношениях с едой, сейчас и сам Чонвон начал это понимать, пока психиатр помогал бороться с заразой, однако непонятный животный страх никуда не делся. Всем людям свойственно бояться неизвестности. — Чонвон, все в порядке. Метод называется "пустой стул", — Ли подходит к креслу, на котором сидит Чонвон, и ставит рядом тот самый пустой стул, — Представь, что перед тобой отец. Ты можешь говорить все, что хочешь. Внутри тебя есть обиды и злость, есть вопросы, на которые ты так и не получил ответы, поэтому попробуй поговорить с отцом, я буду направлять тебя. Хисын, если честно, уже предполагает, что Чонвон вовсе сейчас откажется и не согласится на такую терапию, потому что это вполне ожидаемо после случившегося: не каждые отношения сына с отцом заканчиваются тем, что родитель сбивает на машине свое чадо, после чего того сажают за решетку. Психиатр отходит обратно к своему столу и присаживается на самый его край, полностью концентрируясь на словах и действиях пациента. — И что...что нужно говорить? — Ян неуверенно отодвигается, моргая пару раз от непонимания, — Что мне это вообще даст? — Из твоих рассказов ранее я пришел к выводу о том, что твоя болезнь — способ сказать о том, что тебе плохо, потому что по-другому этого никто не замечал. Попробуй начать говорить о боли, которую родитель причинял тебе. Чонвон напряженно сводит колени и не может выйти обратно в спокойный настрой, нервничает без весомой причины, а все потому, что вспоминать прошлое очень сильно не хочется. По ушам стучат набатом офисные часы, пока взгляд психиатра словно выворачивает все внутренние раны. Воздух плавится от того, как сильно подскакивает температура тела, это ощущается липнувшими к шее прядями уже отросших волос. — Это странно, но я не ненавижу тебя. Я рад, что ты сбил меня, потому что ты меня заметил, — чонвоново сердце бьется слишком быстро, кровь приливает к щекам, отчего он ощущает, как горит каждый сантиметр тела, — Только вот почему ради этого мне пришлось почти умереть? Тебе всегда было плевать и на меня, и на маму... — Ян переплетает пальцы и опускает голову, — Вечно думал лишь о том, где бы найти новую дозу или же новую бутылку, пока надо мной издевались в школе. Я просто хотел быть как все, но меня никто не принимал в обществе из-за тупых стереотипов, которые в двадцать первом веке все еще существуют. Всю мою жизнь ты только и делал, что винил во всем меня, эта вина за непонятно что вцепилась в меня...Во что я превратился, господи... Чонвон закидывает голову назад, смотря вверх, пока теплые слезы узорами льются по щекам. Плакать сегодня он не планировал, но сейчас почему-то сильно захотелось, забавно. — Считаешь ли ты отца виноватым в том, что у тебя развилась булимия? — аккуратно подталкивает Хисын. — В один момент я понял, что мне надоело. Понял, что я не хочу жить в бесконечных страданиях и нищете, пока отец в соседней комнате избивает маму. Мне хотелось, чтобы он избил и меня, чтобы я поскорее перестал что-либо чувствовать. Просто перестал существовать... — Ты хотел умереть от рук своего отца? — В какой-то мере да. Это эгоистично, но я очень мечтал, что меня убьют, потому что сам не решался убить себя, — после услышанного психиатр шумно выдыхает. Хисын не робот, эмпатия в нем отозвалась болезненными спазмами в легких после чонвоновых слов. Ему сложно, потому что через подобное на практике приходится проходить впервые, неверное слово или шаг смогут позволить ситуации перетечь в совершенно неправильное русло. — Не думаю, что хоть кто-то пытался понять меня, — парень перестает перебирать пальцами рукава лонгслива, перебарывая непонятную панику, но поток мыслей накрывает как снежная лавина, топя в леденящей все внутренности правде, которую все почему-то избегают, — Но отец, так или иначе, выйдет из тюрьмы и проблемы появятся снова. Я не хочу повторять прошлое, нет... — Чонвон прижимает к себе колени и закрывается, начиная часто дышать, после чего он в панике оглядывает кабинет, останавливая взгляд на двери. Хочется сбежать в который раз, хоть бегством и не решишь ничего. — Чонвон, ты в порядке? — Хисын тут же подходит к младшему ближе и садится на этот несчастный пустой стул, — Чонвон, ты в безопасности. Это чувство безопасно, поверь мне. Все твои чувства и эмоции безопасны. Чонвон начинает причитать себе что-то под нос, смотря в одну точку и раскачиваясь вперед назад. Смотреть на это, откинув в сторону любые свои эмоции, для Хисына становится сущей пыткой, но именно этого требует его работа: смотреть на вещи сквозь призму науки, а не через себя и субъективность. Ли уже в который раз пытается разобраться в причине состояния Чонвона, но все словно застыло на том месте, где и начиналось, видимость прогресса являлась иллюзией. — Нет, я не хочу, не хочу.... — Чонвон! — Ли повышает немного голос и трогает того за плечо, находясь совсем близко, чтобы вернуть в реальность младшего, — Повторюсь, все в порядке и твоя паника безопасна. Прими эти чувства, только так ты сможешь справиться. — Мне все равно больно... — Ян смотрит глазами, в которых блестят крупные напрашивающиеся очередные слезы, — Чтобы я не делал, мне все еще больно. И мне становится больнее с каждым днем, хоть я и пытаюсь вылезать из этой ямы. Все вокруг в похоронных цветах, настолько черное, что дышать сложно. Смысл того, что я стараюсь, если я возвращаюсь обратно в то состояние, из которого пытаюсь выйти? Зачем вообще все мы стараемся, если умрем? Каждый из нас рождается в одиночестве и умереть нам суждено тоже в одиночестве. — Чонвон, ты принимал сегодня таблетки? — Ли садится рядом, держа руку на плече младшего. Если честно, то иногда хочется перейти рамки этого общения "пациент-врач", потому что становится сложно: причина таится глубоко внутри младшего, которого раскрыть очень сложно, потому что он не книга, чтобы открыть и найти нужный абзац за пару минут. — Все мы умрем. И я, и Вы, и Джей-хен тоже, — парень начинает вовсю рыдать, отталкивая Хисына от себя и отползая в угол на диване, — Не надо, не трогайте меня! Я не хочу! Ремиссия-рецидив-интермиссия. Этого развития событий ожидать и следовало, если честно. Хисын почти на все сто процентов сейчас уверен, что наступает рецидив и в ближайшее время Яну станет хуже. Это циклично, это нормально, самое главное, — не останавливаться. С этим еще предстоит разобраться старшему, который прокручивает в голове последние чонвоновы слова о Джее, потому что он впервые упомянул того в разговоре.

***

— Ну и что за спектакль, Чонвон? Все же вроде наладилось? Или нет? — на младшего устало смотрит Чонсон, сложив руки на груди. Если честно, то он выглядел, как родитель, отчитывающий своего ребенка. Старший задержался в больнице на довольно приличное время, уже вторая неделя пошла, а все потому, что швы заживали с трудом, один раз даже скрепки на животе и вовсе не выдержали. В ту ночь Джей почти попрощался с жизнью, думая, что умрет от потери крови гораздо раньше положенного срока, но медсестры вовремя сделали ему переливание. Хотя какой во всем этом смысл? — Я не знаю. Я не хочу жить. У меня нет семьи, нет буквально ничего... — У тебя есть я, Чонвон, — заверяет Джей, смотря тому прямо в глаза. Прозвучало странно, но Пак чувствовал, что этот парнишка стал ему невероятно близок, с ним он поделился многим из своей жизни и не боялся осуждения. Наверно, потому, что они оба изранены этой жизнью, верно? Пак по крайней мере яро пытался в это верить. Он мог доверить ему себя настоящего, был с ним именно тем, кем является. Таким он не был даже с Джейком. Чонсон чувствовал какую-то ненормальность, потому что это было минимум странно: они знали друг друга очень мало времени, но это словно и не ощущалось. Когда Джей разговаривал с Чонвоном, он забывал о том, что медленно умирает. Слушая, как Ян несет очередную чепуху про любимых кошек, Пак чувствовал, что живет. — Да, но что мне делать, когда ты умрешь? — ножом режет повисшую тишину Ян, переводя мрачный взгляд на хена. Если честно, Джей никак не планировал думать о том, что будет с Чонвоном после того, как он умрет. Вообще не думал, потому что все их разговоры были о прошлом либо о настоящем, но никак не о будущем. Старший сел на кровать, ноги стали ватными и продолжать стоять у окна было сложно. Сердце начало заходиться в бешенном ритме, грудную клетку словно обвили лианы и стягивали с такой силой, что воздуха становилось катастрофически мало. Чонвон смотрел будто бы осуждающе, из-под сиреневой челки глядели на него черные глаза и выжигали внутри бесконечное количество дыр: — Даже ты не можешь ответить на этот вопрос, — разочарованно кидает Ян и ложится, будто опуская эту тему и заканчивая разговор, но немного хриплый голос вновь отдается небольшим эхом от больничных стен, — От меня уходят абсолютно все, — щека младшего становится влажной от скатившейся к подбородку слезы. Обвинять старшего сейчас кажется неуместным, потому что Чонвон изначально знал о чонсоновой болезни, и что рано или поздно привязанность к нему обернется большой болью, но в итоге своими же руками себя и закапал в эту яму. Ян молча лил слезы и хоронил свои надежды на шанс новой жизни вместе с Джеем, как бы ужасно это не звучало. Это жизнь, она предстала именно в таком виде, — в виде огромной грозовой тучи, кидающей молнии прямо в сердце и обжигая его синим пламенем. Щеки щипало, парень утирал костлявыми пальцами скулы и становилось в тысячу раз противнее от самого же себя. Какой он, наверно, со стороны мерзкий. Плевать. — Если честно, есть то, что я еще не попробовал в лечении. — Что? — младший резво поднимается, утирая рукавом слезы, — Ты хочешь отправиться на тот свет, не испробовав все способы остаться в живых? — Сказал тот, кто хочет умереть, — Пак усмехается и вытаскивает из тумбочки теплый сиреневый свитер под стать чонвоновым волосам, пока его глаза жгли насквозь, а сам парень ждал объяснений этому действию, — Одевайся, выберемся в город. — Ты уверен, что тебя отпустят? А как же твои швы? — Мои швы? Их сегодня сняли, все в порядке. Если бы Чонвон только умел отличать ложь от правды, он бы без колебаний смог определить, в чем именно Джей сейчас ему врал. В силу отсутствия какого-либо жизненного опыта Ян слепо верил всему, а потом обжигался об людей по собственной глупости. Надевая бомбер с теплой подкладкой, Чонвон уверен в том, что все идет именно так, как и должно. Это судьба, и ее не изменить никак. Пускай будет так, как суждено. Парни предупреждают Чжиен о том, что они отлучатся на несколько часов в город. Девушка с подозрением осматривает их и в ответ лишь машет на них рукой, будто говоря делайте, что хотите, но ответственность вся на вас. Воздух под конец ноября промерз окончательно. В этом году зима обещает быть снежной, по крайней мере Пак слышал это в новостях на первом этаже в холле больницы. Чонвон плетется за Джеем хвостиком и не решается выровнять дистанцию до тех пор, пока старший не останавливается рядом с автобусной остановкой в трех минутах от больницы. — Куда поедем? — В ближайший торговый центр. Чонвон лишь еле заметно кивает в ответ и по привычке тянет рукава вниз настолько, насколько позволяет ткань одежды. Эта привычка не проходит мимо глаз Джея, который отмечает про себя, что младший в очередной раз топит в рукавах тонкие пальцы. Стоящие рядом на остановке парочка студентов и дедушка даже не обращают внимание на парней, от чего становится спокойней: всем все равно, кто такие Чонвон и Джей, и что они забыли на автобусной остановке в восьмом часу вечера, хотя должны находится в больнице. Ян расслаблено выдыхает пар и позволяет отдаться ситуации, не думая ни о чем, проветривая голову от бешеного ежедневного потока мыслей. Автобус приезжает ровно через семь минут тишины между двумя парнями. Джей садится на задние сиденья, пропуская Яна к окну. Младшему, если честно, немного страшно, а еще неловко, но он пытается держать марку перед Паком, хоть смысла в этом уже никакого, наверно, нет. Каждый из них знает слабости друг друга и знает о том, какое будущее их ждет. Никакое. — Я возвращался из школы именно на этом автобусе домой. — Ты же ее окончил? — Да, мне же уже восемнадцать, — Ян бросается в старшего холодным взглядом и отворачивается к окну, дуя горячим воздухом изо рта на стекло, — Я хотел дальше учиться в университете, но провалил вступительные из-за отца. Он не давал возможности нормально готовиться, — и рисует бледным пальцем грустный смайлик. — Я тоже хотел поступить. И поступил. Только вот сейчас учеба, сам понимаешь, мне не актуальна уже, — иронично и грустно давит ухмылку, — На кого хотел поступать? — На художественный факультет. Я всегда любил рисовать. Думал много о том, чтобы стать тату-мастером, — Ян замолкает, отвлекаясь на ворчащую бабушку, которая не хочет оплачивать проезд, потому что ей "всего пара остановок". — Не бросай эту идею. Уверен, ты сможешь. — Для этого тату нарисовал эскиз я сам, — Чонвон задирает рукав и показывает ближе аккуратную татуировку кошки с луной, которая бросилась старшему в глаза еще в первые минуты их знакомства, — Несколько раз пришлось переделывать, но результат на лицо. Она теперь мой единственный талисман. Это свойственно человеку, — полагаться на что-то или кого-то, когда жизнь сбивает с ног. Некоторые обращаются к религии и вере в Бога, некоторые верят в себя сами, а некоторые, как Чонвон, наделяют какую-нибудь вещь суперсилами, надеясь, что она будет помогать в кризисных ситуациях. Это странно, но это работает. — Котенок выглядит действительно неплохо. Я бы тоже хотел татуировку. — Так кто мешает сделать? — Ян тут же замолкает, понимая, что говорит довольно глупые вещи. Джей думает о том, что может он и прав, потому что терять уже нечего, — А где твои родители? Тебя никто не навещал, кроме того англоговорящего парня за все время. — Его зовут Джейк, — смеется Пак, засовывая руки в карманы и переводя взгляд на младшего, — А родители в Америке. — Неужели они не хотят приехать?... — Я ничего не говорил им еще, — забегая вперед, отвечает на все вопросы разом Джей, — В плане, они, конечно, знают про мою болезнь, но про то, сколько мне еще осталось, они не знают, — Пак проводит рукой по волосам, надевая обратно кепку, которую снял при входе в автобус, — Пошли, наша остановка. Чонвон и Джей оглядывают высокое здание, которое будто касается неба своими самыми высокими этажами. Ян чувствует, что на пару секунд перестает дышать от восхищения, потому что среди привычной архитектуры Сеула торговый центр Хендай Сеул заметно выделялся огромным количеством светящихся экранов. Резкий порыв ветра создает хаос из сиреневых волос на голове Чонвона, который восторженно оглядывается по сторонам, отмечая интересно одетых мимо проходящих людей. — Я предлагаю забыть, что мы больны. Представь, что мы дружим и пришли тусоваться в торговый центр. Эти слова колят сердца обоих в мгновенье, заставляя нервно выдохнуть теплый воздух. Жизнь оказалось такой сукой по отношению к ним обоим, что они придумывают другую реальность, чтобы быть счастливыми. И если для Чонвона такое возможно еще нормально в силу имеющихся психических заболеваний, то для Джея это ощущается в несколько раз больнее. Просто быть и просто жить, — эта функция, к сожалению, больше не доступна. Чонсон вновь идет немного впереди, пока Ян следует за ним. Они останавливаются у мусорки, которая довольно неожиданно стоит рядом с лавочкой у высокой березы. — Не возражаешь? — старший достает из кармана пачку и трясет ей в воздухе, обращая внимание на нее. — Не думаю, что ты не стал бы курить, если бы я сейчас возразил. — А ты прав, — немного дрожащие пальцы вытаскивают сигарету, убирая упаковку обратно в карман. Фильтр с двумя кнопками касается обветренных губ, после чего Джей поджигает другой конец. Странно, но дым не пахнет противно и не хочется отойти подальше, поэтому Чонвон остается стоять рядом на том же расстоянии примерно одного метра, после чего присаживается на лавочку, решая не мешать старшему травить легкие. Это смешно, потому что младший относился довольно негативно к сигаретам, считая, что они приносят лишь вред организму, в то время как он собственными руками делал вещи и похуже со своим здоровьем. В чужом глазу видишь соринку, а в своем и бревна на замечаешь, кажется как-то так. — Давно куришь? — тишина младшего напрягала, поэтому в ход идут самые простые и вроде как безобидные вопросы. — С пятнадцати лет. — Оу, так рано. Джей в очередной раз ухмыляется и делает последнюю затяжку, после чего тушит сигарету о железное основание скамейки и кидает бычок в урну. Чонвон сравнивает свою жизнь с этим бычком, — она также прожжена до самого основания, только вот воняет болью и слезами. Но почему-то выкидывать свою жизнь в мусорку не особо хотелось, хоть он и стремился к этому целых несколько лет. Парадокс. — Итак, обычно в торговые центры приходят нажраться вредной еды, как сволочи, а потом понакупать ненужных вещей. По крайней мере, я раньше поступал именно так, — Пак оглядывается по сторонам в поисках входа в здание без крутящихся круглых дверей, потому что они неимоверно его бесили, — Что думаешь? — Ты предлагаешь поесть? В плане, поесть еду? — Да, Чонвон. Просто поесть еду, — саркастично кидает старший и кивает в правую сторону, находя, наконец, обычную дверь, — Люди употребляют еду, потому что она вкусная, ну и для того, чтобы сил набраться. Мы сегодня обычные и здоровые, не забыл? Отговорки не принимаются. Джей тянет младшего за край бомбера, и они двигаются ко входу. Хисын, услышав бы эти слова, которые адресованы человеку с булимией, повырывал бы волосы на своей голове от ужаса, потому что так говорить неправильно. Только одно уточнение: неправильно с врачебной точки зрения психиатра, а со стороны Джея, человека, который уже одной ногой в могиле, это очень даже правильно. Пак не считает младшего каким-то ребенком, тем более не самодостаточным человеком. Он обязательно поверит в себя после того, как в него поверит хотя бы один другой человек и начнет принимать его за обычного человека. Стратегия так себе, но простота кроется в деталях, Чонсон в этом уверен. — Офигеть, вроде конец ноября, но столько новогодних украшений. Однако очень заранее они начали все готовится к новому году, — Ян приоткрывает рот и смотрит на миллион вывесок, бросающихся в глаза на ходу, — Хен, смотри! Там водопад! — Да, я видел уже его раньше. Ты здесь впервые что-ли? Это же вроде самый большой торговый центр в городе. — Ни разу не был, — Ян вертит головой во все стороны, не зная, куда лучше смотреть: на высоченный водопад или же на интересное геометрическое расположение эскалаторов. — Идем на самый верхний этаж. Там обычно находятся все кафе. Пока они идут в сторону лифта, Чонвон успевает врезаться в нескольких людей, а все потому, что засматривается на зеленые зоны, которые довольно необычно смотрятся среди привычного офисного стиля. Джей в открытую смеется с этого, оттягивая Яна за шкирку от людей, как нашкодившего кота, и кланяется им с извинениями. Всем,кажется, все равно на это, ну и отлично.