Там, где плыву, не светят маяки

Утро на "Мести" серое, как забытый в чулане старый холст. Молчание застыло над кораблем, гнетущее и тяжёлое. Каменное. Стид Боннет погиб. Известие о смерти Боннета приносит Иззи. Конечно же, сука, кто же ещё? "Белобрысого ублюдка придавило старым роялем!" — ликует старпом, не скрывая своей радости. Эдвард кривит губы, смеживает веки, густо покрытые сурьмой. Тупая боль накрывает волной. Срываться на Иззи нет ни сил, ни желания. Эдвард устало трёт переносицу, силясь снять напряжение в резко потяжелевшей голове. Сколько времени он думал, что смерть Стида была бы единственным правильным исходом. Сколько жалел, что не прикончил его сам. Пару раз ему даже снился Стид, погибающий от его руки. Булькающий кровью в разрезанном горле, задыхающийся, с жалобным взглядом. ЗА-ДА-ВИ-ЛО РО-Я-ЛЕМ. Да уж. Нелепая, почти театральная смерть. В стиле Стида. Эд слушает болтовню Иззи вполуха. Как будто нырок в пустоту. Видавшая виды газета мелькает перед носом, ложится на стол растрёпанным флагом. Глаза обжигает. — Наконец-то. Хромой, улыбающийся во все тридцать два зуба Иззи раздражает, говорит в воздух что-то ядовитое. — Исчезни. Исчезни, блять, с глаз моих. — не выдержав, рычит на него Эдвард, не поднимая головы. Иззи послушно хлопает дверью. Эдвард бросается к ободранному куску бумаги как утопающий к берегу. К новости прикреплена написанная чернилами картинка. Знакомый голубой сюртук, запорошенные дорожной пылью пальцы. Кровь. И рояль. Блять. У Эдварда начинают дрожать руки. Он бросает газету на стол и забивается в дальний угол. Кровать Боннета по-прежнему пахнет сандалом и лавандой и ни разлитый ром, ни жалкие объедки не могут перебить этого душного, нежного запаха. Сколько он не вытравливал всю эту вычурность, но "Месть" дышит Боннетом. Его увлечениями, капризами, повадками. Щегольский, игрушечный кораблик все ещё его душа, и одному морскому богу известно, почему Эдвард до сих пор не покинул "Месть". Газета лежит на столе немым укором. Ага, не смог, не защитил, не уберёг. Этот идиот сбежал от тебя и предпочел помереть, но не быть с тобой. Эдвард плачет. Рассеянным взглядом блуждает по комнате. Натыкается на маяк. Да, картину с маяком он так и не выкинул. Не смог. Отчасти из уважения к Мэри Боннет, которая тут точно бы его поняла. Потому что её Стид тоже бросил. От маяков надо держаться подальше. Пусть светят издалека. Или не светят вообще. Лучше последнее. Пусть корабли валандаются в вечной тьме, пусть путь указывает лишь сияние Эльма. Эдвард подрывается с места, снимает картину в изящной раме. Трогает испачканными сажей пальцами мазки краски. Густой солнечный свет шершав на ощупь. Сочный краплак маяка, бирюзовые волны — все это Эд видел тысячи раз, но как будто видит впервые. О чем она думала, когда это рисовала? О Стиде? О том, что они семья? О детях? А этот мудак не оценил. И не ценил никогда и ничего, кроме своих собственных капризов. Сука. Эд снова обводит пальцами очертания маяка. Наверняка Стид даже не попрощался с ней нормально, Эд в этом уверен. Просто написал письмо и смылся. А Эдварду вовсе не оставил ничего. Ни словечка, ни знака. А потом вообще взял и сдох. Тупо, бесславно. Эдвард отворачивается от маяка. Снова плачет. Растирает по лицу угольную пыль. Тоска разливается в душе как яд, как чернила кальмара в воде. Краска размазывается по щекам, смешивается со слезами, стекает по волосам, капает на пол. В таком виде его находит Джим. Вжимается в дверь, удивлённо поднимает брови. Джим Эдвард не трогает никогда. Перед ним не Иззи Хэндс, который вечно хорохорится и рычит в воздух, но отпора дать не может. От Джим может прилететь в ответ. И в данный момент перспектива быть заколотым кинжалом семьи Хименез кажется Эдварду неплохой. Даже притягательной. Из-за двери, с палубы доносится восторженный голос Иззи. Дверь захлопывается. Эдвард осмеливается глянуть на Джим, молча кивает на стол. Перед Джим нет смысла держать лицо. Поймет. — Капитан? Джим не прощает и не забывает. Ссаженый на остров Олуванде, сброшенный в воду Люциус, остальная команда... нервы обоих готовы как струна лопнуть в любой момент. Но капитан выглядит так жалко, что даже у Джим стынет нутро. Эдвард вытирает щеку тыльной стороной ладони, растирая черные полосы. Джим, следя за ним исподлобья, поднимает газету, пробегается глазами по заголовку. — Охуеть. — Напороться на британское судно и выжить. — вдруг говорит Эдвард, убирая волосы с лица. — Напороться на испанцев и выжить. Напороться на клинок Хэндса и выжить, сука... — Закон бумеранга, капитан. — вздохнув, вдруг заявляет Джим. Обычно в сторону Боннета он-она была немногословна, но тут из ее рта тоже начинает литься яд. Джим в бешенстве. — Стид поплатился за то, что сделал. И его предательство обошлось ему дорого. — он-она поворачивает газету к Эдварду. Он поднимает глаза почти через силу и неотрывно смотрит на отпечатанную гравюру. На окровавленные пальцы, торчащие из-под белых кружев. — Его предательство свалилось ему на голову. Взгляни. — он-она тычет пальцем в придавивший Стида рояль. — Он заслужил. Вот она, цена. — Не многовато ли? — сипит Эд, пряча глаза под припорошенными сединой волосами. — Небесная канцелярия берет проценты. — вяло шутит Джим, встряхивая волосами. — Тебе ли не знать. — Иди к чёрту. Джим не простит ему Олуванде никогда. Одному только Богу известно, выживет ли трогательный пухлый человечек на острове с остальными или его съедят первым? Но Джим будет помнить. И от этой мысли мороз по коже. Эдвард откидывает голову назад, упирается затылком в балку. Богам он не молился никогда. Только морю. Для него никогда не было никакого другого бога. А теперь молиться и вовсе поздно. Все самое страшное уже случилось. Стид мёртв. Люциус мёртв. Команда ссажена. Джим может всадить в него нож в любой момент и не то чтобы Эд был с ними не согласен. Остаётся только плакать и ждать.