Осень в твоих глазах...

Pow Дима        Три недели в больнице пронеслись незаметно. Ты практически жил в моей палате, иногда даже сподабливался 'дрянь мою мне почитать' (в смысле комиксы). Наверное, стоит себе ещё что-то сломать, чтоб ты вот так просто приходил ко мне и подолгу сидел рядом, совсем, как раньше.        Однако ж, хорошенького, как говорится… Настал день выписки. Ты прикатил ко мне с раннего утра, но в палату не заходил, сказав, чтоб я позвонил, когла всучат документы, и можно будет уже меня, аболдуя такого, домой забирать со всеми потрохами и скарбом.        Нос мой 'хорошо собрали', однако, мяч есть мяч, поэтому искусственно созданная горбинка все же напоминала о произошедшем.       Волосы за пребывание тут отрасли, и я мечтал сходить в цирюльню и отрезать лишнее, как только будет первый выходной в университете.        Доехали мы быстро под звук старой магнитолы и твоих воплей о том, чтоб я не лез руками в голову, иначе ты мне их, то есть руки, за ненадобностью оторвешь. Боже, как я хотел, чтоб мы ехали и ехали, чтоб ты не вспоминал о словах, из-за которых мне мячом в лицо тогда прилетело.        Надеялся я, конечно же, зря. Спустя душ, пиццу и пиво, ты, дружище сразу же, как и обещал себе, начал задавать те самые вопросы, которых я боялся до дрожи в коленях и судороги в озвученном Ливневом месте… — Дим? — Да, Лёх, что хотел? — Да покоя мне не дают слова этого идиота Ливнева, скажи мне уже, чтоб я успокоился, наконец… — Что сказать? — Дим, ты не идиот, и сейчас не лучший фант косить под него… Скажи мне, только честно: ты — гей? — Да, Лёш, я именно это радужно-сопельное, как у вас там говорится… — Твою же шь мать… А ну отвяжись от него, придурок!!!        Не успел я опомниться от ужаса, как ты прыгнул с окна прямо на тротуар (благо, я на первом живу) и вылетел к лавочке, на которой сидели два парня и целовались. — Тебя я спросить забыл, кого мне целовать и когда, — брюнетистого оттенка мальчишка резко баритонально рыкнул, окрысившись. — Отстань, сказал, не то зубы перечитаю… Обнаглели в края! Средь белого дня творить такое! — Тебя я не спрашивал, папочка… — белобрысый сосунок под под номером два пропел на одной ноте.       Лёшка уже был готов занести кулак и врезать второму по фарфорово-бледной роже, как вдруг застыл от ощущения моих ладоней на собственном кулаке. — Чего надо?! Защищать их собрался?! Или, может быть, я ещё и на е@лю под окном спокойно смотреть должен?! — Ничего преступного они не сделали! Они друг друга тоже любят, и кто, собственно говоря, ты такой, чтоб судить их за это?! — 'Любят'?! Любят, ты сказал?! Никакая не любовь это — извращение сплошное! Фу сплошное это! — Да что ты о любви знаешь, индюк напыщенный?! Однополая любовь, это, если хочешь знать, самая нежная, чистая и прекрасная любовь на свете! Когда он подходит к тебе ближе, ты чувствуешь запах его духов, и тебе крышу сносит от этого, потому что ты знаешь, что он так пахнет! Когда ты чувствуешь его дыхание на своей коже, сердце стучит так, точно вот-вот из груди выпрыгнет на асфальт, и дышать нечем… Это 'фу', значит, по твоему?! Что заткнулся, сказать нечего?! — Есть… Есть, что… Но… Не сейчас…

***

      Ты убежал, оставив меня стоять в попытках справиться с дыханием и слезами. Вот уж не думал, что наору на тебя, да ещё и такими словами, да ещё и про такое, да ещё и в присутствии таких же, как я, 'извращенцев'… Ты же возненавидишь теперь меня, да, Лёшка?..