Verona sta aspettando!

Она была птицей в золотой клетке. Она была пленницей роскоши и богатства. Она была узницей всего того, о чем мечтали простые люди Италии. И пока все жили, она просто существовала.

***

Тибальт и Меркуцио задержались в лесном домике Капулетти на несколько дней дольше, и лишь потому, что Меркуцио, словно всю жизнь проживший в том сундуке, словно он и не выбирался из него, наконец оказался на свободе. Он с вожделением вдыхал чистую лесную прохладу, ступал босыми ногами в холодную воду ручья, а затем несся босиком по мягкой траве, заливаясь смехом, что эхом возносился вверх к деревьям, вверх к небу. Наконец он чувствовал свет. Свет, что наполнял его, омывал и окружал, вознося душу к запретному для него Раю, и Меркуцио наслаждался этим. Наслаждался каждой возможностью пережить все, что было ему доступно: рыбалка, стрельба из лука, навык в постройке ловушек. Все это было столь увлекательным, что на миг ему показалось, что он мог бы жить в лесу, вот только голубая кровь звала его обратно в город. В прогнившую Верону, что отравляла и утягивала на дно. Ему нужно было туда. Туда ему было необходимо. Чистый воздух отравлял его испортившуюся душу. Меркуцио знал, что Рай не для него, а потому пора было вернуться туда, где его место. В Верону. Прекрасную Верону. В грешную Верону. В его Верону… И с каждым шагом ближе к городу, юноша ощущал тошноту и тяжесть, тревогу, что возвращалась к нему. И он знал, что это правильно, что так и должно было быть. И Тибальт видел, как менялся взгляд возлюбленного, до этого чистый и святой, он наполнялся тяжестью и тьмой. Его вновь начинали терзать демоны, вновь Верона отравляла его кровь. Тибальт взял Меркуцио за руку, едва улыбаясь, и от этой сдержанной улыбки взгляд изумрудных глаз посветлел, наполнился чем-то живым. Его Меркуцио все еще был там. И лишь это имело значение. Тибальт готов был вернуться в лес, в глушь, прожить там остаток жизни, лишь бы быть рядом со счастливым Меркуцио. Но Скалигер рвался обратно. Ему нужно было вернуться обратно. Вот только сама Верона не жаждала их возвращения. Она встречала хмурыми и недовольными лицами, злыми и брезгливыми гримасами, какими-то мерзкими выкриками к троице приятелей, что они провели почти что неделю с позорными содомитами. Монтекки сворой диких псов смеялись над неестественным видом Меркуцио: все та же одежда Тибальта и завязанные в хвост волосы. Он больше не походил на них. Не походил на избалованного повесу, к виду которого все так привыкли. — Почему ты с ними дружишь? — логичный вопрос Давида застал Меркуцио врасплох. «Потому что вы не дружили со мной», — хотелось ответить юноше, но он сдержался. Скалигер улыбался. Улыбался какой-то горечью, словно пытался уверовать в собственные слова. Собственные мысли. -Мы были детьми. Мы очень похожи, и наши души свободны как ветер, а сердца горячи как огонь. Это то, что делает нас живыми. Тибальт не сомневался в горячем сердце возлюбленного, но не верил в таковы и у Монтекки. Их сердца холодны как лед, а души зловонны как канава. Но он не мог показать это и Меркуцио. Меркуцио, что так верит в дружбу с ними. Он как мотылек, что кружит у пламени свечи. Рано или поздно этот свет, это тепло его убьет. Сожжет в пыль и прах. Тибальт лишь должен был вовремя его уберечь от этого. Но нить, что связывала Меркуцио с Монтекки была слишком прочной и короткой. Они распрощались с Капулетти, обещая повторить их поход и встретиться как можно скорее. Скалигеру пришлись по душе эти ребята, и это знакомство, что легко могло перерасти в дружбу, будоражило до приятного покалывания по всему телу. Меркуцио к ним тянулся. И Тибальт, видя эту тягу, этот восторг в его горящих глазах, ненавидел себя еще больше за то, что 10 лет назад отверг дружбу маленького мальчика в чужом городе, что пережил смерть родителей. Еще тогда ему стоило отвоевать право дружбы с Меркуцио у Монтекки. Но Судьба распорядилась иначе, в конце концов все сводя к правильному исходу событий, за что Тибальт был ей благодарен. И сейчас, держа под руку этот «правильный исход событий», Тибальт подводил его к замку Эскала, у ворот которого стояла карета с гербом Рима. Кто-то приехал к ним из самой столицы, и Меркуцио не мог припомнить никого, кого стоило бы ожидать. Валентин все еще гостил в Вероне, по большей части проводя время непосредственно у Капулетти в компании милой Джульетты и ее нянюшки, которую мальчик также смог очаровать своими манерами, знаниями и нежной любовью к девчушке. Никаких более родственников в Риме у них не было. Возможно то были гости по личным делам Эскала, что Меркуцио совершенно не интересовало, как и вся политика и экономика. Тибальт же отметил дорогое убранство кареты. Он заглянул в окно в салон: шелковые стены с рюшами, двери из костяной слоновой вырезки. Приехал кто-то очень богатый и не похоже, что по политическим делам. Молодые люди зашли в дом, где происходила какая-то суета: мужчина и молодая девушка стояли перед центральной лестницей. И мужчина, высокий и статный, темноволосый и темноглазый о чем-то очень гневно спорил с Эскалом. Рядом стояла молодая красивая девушка. Истинная итальянка с горячим нравом. Ее длинные волнистые черные волосы уложены в прическу, пышная грудь привлекательно вздымалась с каждым ее вдохом, а черные глаза со скукой на все взирали, пока она не заметила вошедших. Что-то в ней переменилось. Меркуцио показалось, что она выпрямилась, развела плечи еще шире, выпячивая грудь — свое достоинство — а лицо стало светлее. Легкий румянец коснулся ее щек, и нежная улыбка расцвела на лице. Тибальт не мог не обратить на нее внимание. Девушка была красива. Он был фанатом такой чистой итальянской внешности, вот только кроме простого эстетического удовольствия она в нем ничего более не вызывала. Тибальт все равно хотел смотреть исключительно на Меркуцио. На его милого и прекрасного телом и душой Меркуцио, что был ему столь родным, словно их сущности были одним целым. — …это безобразие! — кричал неизвестный мужчина. — Вы как смеете общаться с Графом? — не позволив оскорблений и повышенного тона в сторону дяди, вмешался Меркуцио, тут же отделяясь от Тибальта и направляясь к хамоватому гостю. Ему не требовалось разбираться в ситуации, чтобы обозначить незнакомцу ему место в чужом доме, даже если его статус был выше. И в который раз Тибальт восхищался благородством Меркуцио, что так отчаянно защищает семью. — Меркуцио, — с сожалением протянул сам Эскал. Искал пытался успокоить всех присутствующих, и его радовало только спокойствие юной особы и Тибальта, что встал рядом с возлюбленным как бравый рыцарь. — Это сеньор Корелли из Рима. — Граф искренне надеялся, что любимый племянник появится дома после того, как названные гости уедут, вот только повеса умел появляться в самые «подходящие» моменты. Фамилия Корелли была Меркуцио излишне хорошо знакома. Юноша тут же ощетинился, нахмурился и сделал пару шагов назад, готовый к бегству. Теперь и девушка, что стояла рядом с, по всей видимости, отцом, стала ему узнаваема. Сеньора Агата. Его невеста. — Я знаю кто они, — грубо буркнул Меркуцио, меняясь в лице. Он подобрался, подпер локоть одной руки другой и принялся вальяжно расхаживать вокруг особы, рассматривая ее слишком пошло и распущенно. — Какая-то она бледная. Словно чумная, — фыркнул молодой повеса, не заботясь об этикете и манерах. Тибальт все еще не понимал сути происходящего, однако чуть было не поперхнулся воздухом от грубости любимой фурии. — И толстая. Грудь слишком большая. Бедра, как у коровы. И лицо пресное, — фыркнул он, брезгливо махнув рукой и отойдя к Тибальту, желая держаться к нему как можно ближе. Девушка же учтиво промолчала, лишь в обиде на миг опустив глаза и вновь устремляя взор вперед, любуясь прекрасным наваждением перед ней. — Ты говоришь про мою дочь, паршивец! — крикнул на него сеньор Корелли. — Есть товар. Есть купец. И купец товаром недоволен, — Меркуцио грубил словно сам не свой. И Тибальт видел, что это простая вынужденность, чтобы оскорбить и прогнать, отстранить от себя, вот только видеть такого Скалигера было ему крайне странно и непривычно. — Прошу прощения, что врываюсь в разборки, но позвольте узнать, что происходит? — как можно более вежливо поинтересовался Тибальт, ощущая себя зрителем пьесы. — Дочь сеньора Корелли, Агата, невеста Меркуцио, -осторожно пояснял Эскал, предвидя возможные развития событий. Меркуцио бросится в истерику, Тибальт начнет его отвоевывать. А сам же молодой человек, казалось, побледнел. Он помнил, как однажды до любовных отношений с повесой ему довелось попасть к ним на своеобразный семейный ужин еще с присутствием Валентина и Джульетты, где Принц упоминал свое желание женить Меркуцио. Вот только он от чего-то и подумать не мог, что уже тогда была некая договоренность. И как же глупо было с его, Тибальтовой стороны, даже не догадываться об этом. Династические браки заключают еще с младенчества детей. То было нормой у многих государств и народов, и Италия, с ее прекрасной Вероной, не была исключением. Вот только для Тибальта это было совсем не нормой. В его голове пронеслись тысячи возможных раскладов, где в их с милым Меркуцио отношения вклинивается кто-то лишний. И этим кто-то была Агата. Несомненно красивая, но определенно лишняя. И делить Меркуцио, даже во фиктивном браке, Тибальт не был намерен. — Но где-то с месяц назад послал сеньору Корелли письмо, где расторгаю их союз, и сеньор приехал, чтобы лично разобраться в причине, — продолжил Граф, видя всеобщее беспокойство. Необходимо было сгладить все углы. — Это унизительно, Граф, — злость в голосе сеньора Корелли подавляла все и всех. — Моя дочь всю жизнь готовилась к этому браку! Тибальт вздрогнул. Каково это был ужасно — зависеть от каждого мужчины на твоем пути. И в некотором смысле он понимал Агату. Будучи бастардом, не имея ни фамилии, ни рода, ни наследства, он не имел и никакого дохода. На все, что он мог рассчитывать, был лишь тяжелый труд или же брак с богатой вдовой. Вот только «браком» называли простую формальность, какая описывалась статусом любовника. И отец еще пару лет назад нашел столь подходящую ему кандидатуру, вот только впервые, на тот момент, в своей жизни он устроил бунт, отказывавшись идти на поводу у отца. Отказываясь от столь позорной судьбы и жизни. Быть сродни проститутке, чтобы не помереть с голоду — было выше его сил. Вспоминать тот день была тяжело и больно. Он помнил гнев Маттео, гнев Сальваторе. И помнил, как ему было тошно от самого себя. Тогда ему казалось, что впереди нет никакого света. А ведь счастье все это время было рядом… — А я о браке даже и не думал, — Меркуцио грубил и хамил, отвязно опираясь на одну ногу. — Можете езжать откуда приехали, — помахал он рукой, словно отгоняя от себя собаку. — Меркуцио, замолкни, — приструнил Эскал. Племянничек совсем распоясался. — Идите к себе. А сеньора Агата пусть пройдет в свои покои и отдохнет с дороги, пока мы, сеньор Корелли, постараемся урегулировать все недовольства в моем кабинете.

***

Агата медленно прокладывала свой путь по мрачным коридорам замка Эскала. Холодные каменные стены создавали ощущение, будто воздух пропитан болью и скорбью. Взгляд ее скользил по безжизненным стенам, словно каждый камень нес в себе отголоски давней тоски. Этот замок, словно олицетворение застывшей вечности, выглядел мрачно и холодно, как тень средневекового прошлого. Агата чувствовала себя чужой среди этих каменных стен, словно была их пленницей. Она приехала к Эскалу, чтобы стать частью его рода, как было предначертано. Словно кукла, перебрасываемая из одних рук в другие, ей суждено было стать женой Меркуцио, что был столь груб и критичен. Тем не менее, сердце ее оставалось стойким и невозмутимым, как камень, на котором она ступала. Этот замок и новая роль в ее жизни не придали ей ни тепла, ни живости. Агата блуждала по коридорам, словно призрак, без всяких чувств и ожиданий. Такова была ее судьба. Такова была судьба всех женщин того времени. В прекрасных пейзажах Средневековой Италии, под голубым небом, девушки благородных домов вырастали, словно цветы в ожидании дождя, лишь чтобы впоследствии покориться судьбе, заранее предопределенной для них. Их детство проплывало в затененных дворцах, где вместе с ароматами цветов проникали в их души традиционные учения. Образование, как зерно, сажали в их умы, но лишь с тем, чтобы укоренить представление о женской доле. Яркими игрушками были для них лишь будущие обязанности — управление домом, искусство приготовления, мастерство вышивки. Отрываясь от детской неопытности, они находили себя в мире, где их сущность предопределена служению будущему мужу. Ограниченность выбора, предоставленного им в области брака, оказывала на их сердца давление суровой реальности. Под сенью итальянских стен, надежда на любовь встречала стену обычаев. Свадебные переговоры, подобно узам, тесали будущее, а девушки, как цветы, стояли, склонив головы перед неизвестностью. Горечь и боль овладевали их душами, как прохладный ветер, пронизывающий пышные волосы. Они осознавали, что их судьбы тканы невидимыми нитями, что они лишь актрисы в этом представлении, где слова чужие, а имена замужеств — неизвестны. В их глазах мерцали искры непонимания, но они подчиняли свои желания более высокой цели, созданной тысячелетним обычаем. Агата была одной из таких же загубленных душ. Она, словно тень, бродила среди залов замка, и в каждом шаге звучал глухое эхо утраченных мечтаний. В ее глазах отражалась не светлая перспектива будущего, а лишь темное зеркало угасших надежд. Жизнь лишь касалась ее, словно легкий ветер, не оставляя следов. Серые тени окутывали ее, как мертвый цветок в паутине забытых снов. Взгляд Агаты, когда она глядела в никуда, словно тусклый свет звезды, что исчезла в бескрайнем космосе. Она лишилась вкуса к жизни, как будто сталкиваясь с однотипностью каждого дня, ей казалось, что весь мир потерял колорит, а ее сущность стала серо-бесцветной. Те, кто ее окружал, видели лишь пустые улыбки и мелькание глаз, но не знали, что внутри ее души горят угли мучительного равнодушия. Каждый момент стал для нее лишь мимолетным вздохом вечности, дни текли, как вода сквозь ее пальцы, но оставляли лишь ощущение пустоты. Утраченные удовольствия, развлечения, искры радости — все эти аспекты жизни стали ей чуждыми. Она стала подобием существования, плененного в собственной реальности, но оторванного от ее смысла. Теперь же девушка потеряла и ту единственную цель в жизни, которая была ей уготовлена. Брак был расторгнут. Все дальнейшие представления — перечеркнуты. Взгляд ее был пуст, как забытая звезда в небесах, лишенная блеска и смысла. Свадебные мечты, в которых она витала, словно лепестки весеннего ветра, исчезли, как утренний туман перед рассветом. Ее единственные мечты растворились. Разбились о камни. Тело ее словно стало легким и невесомым, но не от свободы, которую она надеялась хоть когда-то обрести — от пустоты, что осталась внутри. Она ощущала себя потерянной в безбрежности, как странник, что заблудился в собственной душе. Вся ее жизнь, планированная вокруг одного важного момента, обрушилась, как замок из песчинок, рушащийся под натиском времени. Она была как корабль, потерявший свою звезду-проводницу, плывущий по бескрайнему морю без определенного направления. Теперь, когда свадебные платья были сложены и жених исчез из ее жизни, оставив лишь горькое послевкусие невыполненных обещаний, Агата ощущала себя пустой оболочкой. Ей казалось, что не осталось больше ничего: ни смысла, ни радости, ни плана. Она терялась в мире, который когда-то был ей знаком, но теперь стал чужим и непонятным. В ее душе воцарилась ночь, глубокая и бескрайняя. Однако, среди тени и холода, что-то изменилось, когда ее взгляд случайно встретился с юношей — загадочным и привлекательным человеком, который казался выбивающимся из этой холодной атмосферы. В тот момент, когда их глаза встретились, что-то внутри Агаты задвигалось, словно древняя магия пробудилась. Безжизненные стены замка Эскала оживились хотя бы на мгновение, и Агата осознала, что, возможно, в этом мире есть что-то, за что стоит остаться. И она все никак не могла забыть и его печальный взгляд. Он стоял там такой красивый, тихий и скромный. Все мысли ее были лишь о нем. О! Как бы ей хотелось связать именно с ним свою душу. Их с отцом пребывание в этом замке задерживалось. Они с Эскалом никак не могли урегулировать конфликт, и Агата была счастлива лишь из-за того, что могла видеть его. Она стояла обнаженной, словно скульптура, воссозданная из мрамора, подчеркивая свою красоту перед зеркалом в ванной комнате. Пышные формы ее тела олицетворяли искусство природы — груди, словно сочные фруктовые плоды, поднимались столь же горделиво, как и ее собственный взгляд. Они были сплошь из соблазнительных изгибов, а широкие бедра плавно охватывали воздух, создавая завораживающую картину. Тело ее казалось созданным для восхищения и воспевания, словно великолепный подвиг природы. Подняв руки, она с удовольствием рассматривала их линии, словно проводя невидимые мелодии в воздухе. Грация движений, плавность жестов — все это делало ее тело еще более завораживающим и прекрасным. Она ощущала себя как воплощение идеала, словно живая скульптура, на которую можно любоваться бесконечно. Смотря в зеркало, Агата видела не просто свое отражение, а искусство, воплощенное в ее теле. Каждая деталь, словно камень, сложилась в эту живую симфонию красоты. Она не считала себя просто красивой — она была великолепием, которым следует любоваться и восхищаться. Агата ощущала, как красота ее тела приобретала особенное очарование, когда она обнажалась перед зеркалом. Мраморная гладкость ее кожи ласкала взгляд, словно нежный шелк, приглашая к прикосновениям. Стройные сильные ноги, подчеркнутые изогнутыми линиями бедер, придавали ей неотразимую сексуальность. Плавные изгибы женственности выражались в ее изысканной талии, словно украшения, выкованные из самого драгоценного металла. Взгляд скользил по ее фигуре, словно по произведению искусства, в котором каждая деталь создана для восхищения. Большие глаза, зеркало ее души, сверкали неподдельной страстью, словно зажженные огоньки. Улыбка, игравшая на ее губах, придавала ей загадочность и приглашение к запретным желаниям. Темные волосы обрамляли ее лицо, словно шелковые волны, украшая каждое движение. Аромат ее кожи наполнял воздух нотами сладкой соблазнительности. Наконец ванная была готова. Пар нежно обволакивал ее тело, свет свечей мягко отражался в воде. Она медленно опустилась в воду, чувствуя ее ласку. Волны удовольствия прокатились по всему ее телу, снимая напряжение и усталость. Служанки заботливо добавили в воду ароматические масла, создавая волшебный аромат, который наполнил комнату. Они убрали ее пышные черные кудри за бортик, чтобы девушка их не намочила. Агата прикрыла глаза, вспоминая прекрасного юношу с такими печальными, но красивыми глазами. Внизу разжигалось пламя и томительная нега. Девушка схватилась руками за бортики ванной, пытаясь сосредоточиться на них, но горячая вода слишком была ласкова, а мысли сплошь о красивом юноше. Служанки взяли губки и принялись омывать тело юной сеньоры. Одна коснулась ее шеи, проводя нежной губкой вниз к грудям, задевая излишне чувствительный сосок, другая начала омывать ее бедра, и Агата не заметила, как издала стон. Жар внутри стал выше ее терпения. — Сеньора, вам плохо? — обеспокоенно поинтересовалась служанка, что стояла совсем рядом с ней. — Нет, продолжайте и не останавливайтесь, — так и не раскрывая глаза сказала Агата, с разрастающейся страстью. Она возбуждалась с каждым чужим касанием, и, желая утолить то чувство пустоты, она развела ноги, опустила одну руку в воду, второй продолжала держаться за края ванной. Она медленно провела пальцами по своей груди, намеренно ноготками задевая чувствительный розовый бугорок. И вновь стон сорвался с ее губ. Две служанки переглянулись, но не смели ничего произнести или остановиться. Они продолжили омывать сеньору, больше лаская ее. Агата же продолжила свое путешествие вниз, к пупку, по талии и ниже, ниже, пока ее пальцы не накрыли щель, пока они не нащупали горошинку. Девушка принялась медленно ласкать себя, потирая эрогенное место и наконец проникая в себя сначала одним пальцем, а затем и двумя. Мягкие стенки плотно их обхватили. Мягкие и бархатные, узкие, но стоило ей лишь сделать первые хаотичные движения, как поток эйфории начал ее накрывать. Словно тысячи иголок в нее вонзились, доставляя потрясающее наслаждение от каждого касания. Она принялась медленно двигать пальцами, тереть горошинку и один за другим стоны начали срываться с ее уст. И лишь одни печальные глаза были в ее мечтах и фантазиях. Его красивые мужественные руки, его стать. Она о нем мечтала. Она его представляла. О! Как он мог бы ласкать ее груди, целовать. Как бы он мог сжимать ее талию, распоряжаться ею всей, как его душе угодно. Она бы не отказала ему ни в чем. Она была готова пасть даже ради одной ночи с ним. Ее первой ночи. Лишь ему одному она хотела отдать свою невинность. Агата с наслаждением ласкала бы его орган, целовала, как бы он ей сказал. Она бы встала в любую для него позу и разделась бы даже без намека на стеснение. Страсть в ней все разгоралась, стоны становились громче, а свободная рука до побеления сжимала край ванны, пока наконец ее не накрыло наслаждение. И в тот момент ей казалось, что он был с ней рядом. Что она наблюдал за ней. Как бы ей этого хотелось…

***

— Я не буду жениться! — Скалигер верещал в своём неистовом своенравии. Даже Мера, что столь сильно соскучилась по хозяину, спряталась под кровать, откуда Тибальт ее пытался выманить уже добрые 10 минут. — Меркуцио, Эскал не допустит. Ты же слышал, что он разорвал помолвку, — он бросил затею выманить кошку и лишь проверил, как наполняется ванна. Меркуцио стоило расслабиться, с чем справится по силам лишь горячей воде. Внезапно, идея навсегда остаться жить вдали от шумного города, в лесу, стала казаться излишне привлекательной. Здесь было слишком много стресса для столь нежной и тонкой душевной организации Скалигера. Наконец слуги закончили и удалились, оставляя возлюбленных наедине. — Не обязательно было ей так грубить. Она же девушка. Это может очень сильно ее обидеть, — Тибальт подошел к возлюбленному и принялся стаскивать с него одежду. Он любил его раздевать. Обожал смотреть, как обнажается каждый сантиметр его тела. Взгляд серых глаз зацепился за шрам на боку. Уже заживший, но вызывавший болезненные воспоминания. Он тогда чуть его не потерял… — Мне плевать, — Скалигер был на редкость противным, как мальчишка, у которого отняли игрушку. — Эй, — Кошачий Царь взял его лицо в свои ладони, — мы вместе. C'était, est et sera. Toujours. Да? — Oui, — кивнул Меркуцио, немного успокаиваясь, пытаясь утихомирить собственные капризы. Они оба верили Эскалу, доверяли. Лишь он один был их опорой, поддержкой и защитой. И Тибальт, и Меркуцио могли рассчитывать только на себя, и на него. — Нам надо принять ванную перед ужином, — улыбнулся ему Тибальт, приглашая в отдельную комнату. И Скалигер с радостью прижался спиной к его груди, облокачиваясь и растворяясь в том аромате излюбленных масел, любви и нежности. Тибальт ласково массировал плечи Меркуцио, словно хотел изгладить все следы напряженного дня. Их губы встречались в поцелуях, передавая друг другу весь спектр чувств, который можно пережить в такие моменты.

***

Тибальт и Меркуцио спустились к ужину последние. Скалигер недовольно фыркнул, заметив незваных гостей. Он явно надеялся, что Эскал их уже выпроводил, вот только сам Принц рассчитывал на иной исход. И стоило только влюблённым зайти в зал, как Агата засияла. Она с каким-то поистине заколдованным взором смотрела на молодого юношу, не в силах оторваться от него. — Вы все еще здесь, — пренебрежительно протянул Меркуцио, шумно расправляя салфетку и кладя ее себе на колени. — Вам здесь ловить нечего! Сеньор Корелли с трудом сдерживался от такого хамства: — Ваш дядя дал понять, что нашел Вам более подходящую пару. И, учитывая все тонкости, пожалуй, это к лучшему, — мужчина был оскорблен и унижен отказом Эскала, но еще большее унижение ему принесло отношение Меркуцио. По истине избалованный ребенок, который ничего не знает о жизни, который родился с золотой ложкой во рту, и для которого такое общение — норма. Родство с таким было бы сущим наказанием. — Вот и хорошо, — юноша внимательно посмотрел на дядю, который одним взглядом умолял племянника не болтать лишнего. Не стоило провоцировать столь сложную и щепетильную тему. Ему и так пришлось извиняться за расторгнутый союз, выплатив сеньору Корелли приличную сумму за его беспокойство. — Прошу прощения, — подала голос Агата, едва сдерживая бабочек в животе, — а ваш…ваш друг…он…кто? Меркуцио удивленно уставился сначала на нее, затем на Тибальта, о котором девушка говорила. И Меркуцио этот ее интерес совершенно не понравился. Он нахмурился, скривил лицо и фыркнул. — Тибальт уважаемый друг нашей семьи, — успел сказать Эскал до того, как племянник ляпнет что-то, о чем говорить не стоило. Меньше всего Граф хотел, чтобы нелестные слухи дошли до столицы, откуда в любой момент может приехать господин Лазар. И если сам Кошачий Царь смиренно молчал, понимая всю щепетильность ситуации, то Меркуцио явно был недоволен такой конспирацией, как и Агатой, и всей ситуацией в целом. Он был вне себя. Меркуцио был противней и наглей, чем когда-либо. Даже Тибальт не видел никогда его таким грубым и нахальным. Просто никто кроме него и не замечал того взгляда, которым Агата смотрела на его Тибальта. Как она вздыхала и как томно опускала глаза, как трепетали ее ресницы и краснели щеки. Меркуцио это не нравилось совершенно. И еще ему не нравилось, что Тибальт совершенно никак на это не реагировал, а просто поедал свой ужин. Скалигер считал, что эта конкуренция в виде ее огромной «души» очень даже эффектно смотрятся в столь узком платье. Это юношу раздражало больше всего. Ему крыть подобный "козырь" было нечем. — Вы не из рода Монтекки? — поинтересовалась девушка, все также смотря на объект своего обожания. — Нет. Я не принадлежу ни к Монтекки, ни к Капулетти, — учтиво кивнул молодой человек, не проявляя никакого интереса к юной леди. Его больше беспокоила импульсивность милого Меркуцио, что места себе не находил. Тибальту пришлось опустить левую руку под стол и положить ее на колено возлюбленного, успокаивающе поглаживая. — Как интересно, — продолжала лепетать Агата, кусая свои губы. Она никак не могла обратить его внимание на себя. — Как вы с Меркуцио, кажется? — едва припомнила она имя несостоявшегося жениха. — Как вы с ним познакомились? От этой ответной бестактности повеса шумно выдохнул, сдерживаясь, чтобы не удалиться из зала. Первоначальная его грубость была обусловлена страхом жениться, сейчас — наглостью этой девчонки, что так открыто пялится на его Тибальта. Юноша раздувался как индюк. — Как вы уладили недоразумение? — переключился Меркуцио, обращаясь к дяде, пока ему хватало сил сдерживать себя, чтобы откровенно не начать швыряться посудой. Тибальт бы от такого зрелища впал в ступор. Хватит с него летающих кинжалов, а дядин сервиз надо бы поберечь. — Я выплатил сеньору Корелли за все неудобства и посоветовал других молодых людей в качестве партии для юной Агаты. Граф выглядел очень и очень уставшим. Лицо совершенно серое, взгляд опустошенный и все движения были вымученными. Ему непременно требовался отдых, пару спокойных вечеров за чтением легкой литературы, скрипки или простого созерцания ночного неба. Тибальт с нескрываемым переживанием видел это удручающее состояние Эскала. Не хватало еще мужчине заболеть и слечь. Меркуцио этого не переживет, как и вся Верона. Как и он сам. Тибальт боялся признаться хоть кому-то, даже самому себе, что уважение к Графу переросло в личную привязанность. В привязанность сына к отцу. Та доброта, которой Принц окружал не только родных детей, но его, Тибальта, бастарда, ненужному даже своему кровному отцу, трогало его сердце теплотой, что согревает в холодные зимние ночи, в часы отчаянья дарит надежду, а в минуты сомнения — силы на принятие решения. — Мой брат…по отцовской линии, — позволил себе встрять в разговор юноша, до этого тихо сидевший, и все еще поглаживающий колено возлюбленного, — Валенцио Ревьелло, достиг возраста женитьбы. Род богатый и известный, уважаемый во Флоренции. — О, так вы сын от первого или уже второго брака? — полюбопытствовала Агата, трепеща ресницами. — Сын служанки, — без стеснения ответил Тибальт. Он не стыдился. Не боялся. Он тот, кто есть, и этим он и гордился. Все тяжбы, все трудности и боли привели его к этому моменту, где он находится среди любящих его людей, заботящихся о нем и поддерживающих в самые трудные моменты его жизни, не требующие ничего взамен. Меркуцио…его милый Меркуцио никогда и ничего не просил от него взамен или в ответ. Он просто был рядом, когда был необходим, и давал возможности побыть в одиночестве, когда это требовалось. Такое безграничное уважение он не встречал никогда и ни от кого. Каким бы Меркуцио не был неугомонным, громким, безрассудным и истеричным, он точно знал, когда стоило взять себя в руки. И как этого раньше Тибальт не замечал? На сколько же он был слеп... — Оу, — Агата не нашла, чего ответить. Это была очень неловкая пауза, от которой она раскраснелась и в смятении опустила взгляд. Тибальт был простым. Самым простым. Возможно, это ее в нем и привлекло. Никакой напускной пошлости, вычурности и эксцентричности. Все просто до того, что виден сам человек, а не красивая обертка. Меркуцио же состоял из сплошной мишуры. Он был криклив и истеричен как женщина, столь же красив этой девичьей красотой: густые волосы, тонкая талия и худая спина, а плавностью движений можно было позавидовать. Агата так двигаться не умела. В нем не было мужественности. Он ей совершенно не нравился, и уже не важно, каков этот молодой человек внутри. — Сажать за один стол с аристократией крестьянство? — фыркнул сеньор Корелли. Мужчина недоволен всем, и он более чем имел на это право, Эскал мог понять. Вот только переход на личность ему не понравился. — Прошу сохранять этику о членах моей семьи, — напомнил хозяин дома. — Ваш племянник мою дочь оскорбил. — Но это вы приехали без приглашения. Это словесная дуэль осталась за Эскалом. — Вот же гадство! — Меркуцио резко встал, кинул на пол накрахмаленную салфетку и широким шагом поспешил удалиться, одним взглядом говоря Тибальту следовать за ним. Спорить с таким перевозбужденным и злым Скалигером не хотелось. — Фарс какой-то! Нелепые отмазки! Вынужденная беседа и созерцание этих непрошенных гостей, — все фырчал юноша, зайдя в комнату и тут же переодеваясь в более уютное и домашнее. — Еще и не поели! — Ну все, тихо, тихо, — Кошачий Царь подошел к возлюбленному со спины, обнимая его за талию, помогая застегнуть пуговицы его алой рубашки. — Давай я схожу на кухню? Сеньора Тереза обязательно что-нибудь нам даст, — он нежно, едва касаясь, поцеловал его в шею, и Меркуцио заластился. Напряжение медленно, но верно покидало его тело. Тереза — их старшая кухарка, не пускала на кухню никого, кроме Тибальта, относясь к нему чуть ли не как к родному. Она всегда баловала его любимыми булочками, тепло улыбаясь старыми глазами. И молодой человек не без стеснения улыбался ей в ответ, чувствуя какую-то материнскую заботу и любовь, который был лишен с самого рождения. Меркуцио на кухню отныне не заходил. Старшей кухарке эксцентричный хозяин совершенно не нравился, чего она и не скрывала, поэтому юноша предпочел остаться в спальне, свив из одеял подобие гнезда, где уютно и устроился вместе с Мерой, что заняла место на подушке своего любимого хозяина. Тибальт с обожанием взглянул на них. Они были похожи. Оба свободолюбивые, грациозные и в обоих сидело нечто пугающее и не поддающееся никакому здравому смыслу. Но и Меркуцио, и кошка стали Тибальту семьей. Он вышел из спальни, тихо притворив дверь и столкнувшись с сеньорой Корелли. Ее темные глаза были прикованы к нему. Она стояла близко. Совсем одна. Ни отца. Ни служанок. — Вы к Меркуцио? Думаю он не располагает принимать гостей, — как можно более тактично попытался ответить Тибальт. Грубить девушке не хотелось. Было страшно представить как после отказа Эскала рушилась ее жизнь, вот только ее присутствие у самых дверей Меркуцио его беспокоило. А Агата молчала. Она глубоко и тяжело дышала, словно корсет столь сильно сдавливал органы, что она вот-вот упадет в обморок. Ее грудь, Тибальт не мог не признать ее более чем красивой, высоко поднималась, грозясь вывалиться из лифа платья. И ее молчание беспокоило. Нет ничего пугающего, чем женщина, от которой не знаешь, чего ждать. И все произошло так быстро… Агата в миг оказалась лицом к лицу с Тибальтом, приподнялась на носочках и коснулась его губ своими в трепетном поцелуе. Он отшатнулся от нее как от огня, что жалил до раскалённых костей. — Сеньора! — он ударился спиной и затылком о дверь, ручка больно уперлась в поясницу. — Вы другой. Совершенно другой, — шептала она, протягивая к лицу Тибальта свои руку, желая коснуться его щеки, и он уворачивался, словно ее касания несли ожоги. — Ох, Тибальт, — Агата кинулась ему на грудь, — прошу, не судите меня…не думайте, что я так порочна…мне так пусто в этом мире. Никакой радости. Никакой печали. Никакого вкуса жизни и от этого так тяжело, так тошно. Невыносимо жить, когда не чувствуешь ни вкуса еды, ни вина. И лишь слезы текут рекой холодными ночами, когда не можешь заснуть. А слезы выматывают, от них и засыпаешь. Но лишь увидев вас внутри что-то разожглось, — она взяла его руку и положила на свою грудь. — Вы чувствуете, как бьется мое сердце? Оно никогда так не стучало. И я никогда еще не чувствовала себя живой. О Тибальт… Он отнял свою руку, беспокоясь, что подумает Меркуцио, если сейчас же откроет дверь. Он помнил, на что его возлюбленный способен в порыве ревности, и лишний раз тревожить его психику и душу было опасно для всех. Кто знает, как он с его тонкой душевной организацией может отреагировать. — Сеньора, вам надо уйти, — пытался он вразумить юную даму. — Все это не правильно. — Правила…я только и слышала всю свою жизнь, что мне можно и что нельзя. Меня учили быть хорошей женой для мужа. Но тот, кто был мне предназначен, отказался от меня. Сеньор Меркуцио оскорбил меня этим отказом. Оскорбил своими словами…а мне и плевать на него. Но не на вас, Тибальт. О, прошу, не прогоняйте только. Она прижалась к нему всем телом, чувствуя, как тепло распространяется в ней, как она вся выгорает от страсти. — Возьми меня. Она принялась судорожно расшнуровывать платье, чтобы обнажить грудь, и Тибальт не знал, куда себя деть. Он боялся ее оттолкнуть. Боялся даже просто к ней прикоснуться. Дверь за его спиной открылась, отчего он упал в комнату спиной, ввалившись как тяжелый мешок. Над ним стоял Меркуцио. — Что за шум? — свел он свои соболиные брови. Странный шорох, голоса доносились из коридора. Вот только он совершенно не ожидал увидеть картину: полуобнаженная несостоявшаяся невеста и Тибальт с видом нашкодившего котенка. — Что, черт возьми, здесь происходит?! — заверещал он. — Ах ты шлюха! -Меркуцио ринулся вперед, цепляясь Агате в волосы. — Crasse! Крик и визг заполнили каменный коридор. Налетели слуги, оттаскивая Агату. Тибальт пытался удержать брыкающегося Меркуцио. — Змея! — кричал он, пытаясь достать Агату ногами, руками же пытаясь попасть по самому Тибальту. — А ты! Изменщик! — Меркуцио, успокойся! Успокойся, прошу! — он обвил руками возлюбленного как железным кольцом, перехватывая его руки и удерживая. На крик сбежались и Эскал с отцом Агаты. Девушка была растрепана, полураздета и совершенно опустошена. Ничего для нее не имело значения. Ни опороченная честь, ни гнев отца, ни даже смерть. То, как Тибальт успокаивал Меркуцио, как удерживал его и как смотрел…и как она не догадалась раньше? Как не заметила этой порочной, но самой настоящей любви? Она упала на пол на колени, закрывая лицо руками. И никакой крик отца не могли привести ее в чувства. А сеньор Корелли кричал, бранился на дочь, извинялся перед Эскалом. Какой для него был позор — столь непристойное поведение Агаты. И Тибальт в этом крике сам едва не дрожал, вспоминая Сальваторе. Он пытался что-то объяснить, защитить бедную девушку, но каждое его слово лишь сильнее распаляли ее отца. И Тибальт ощутит очень яркое волнение и тревогу за нее, когда сеньор Корелли грубо схватил дочь за руку, волоча по коридору прочь. Тибальту так не хотелось ее отпускать. Недоброе предчувствие начало терзать его сердце. Семья Корелли уехали той же ночью без промедления. Тибальт же помнил ее взгляд. Помнил ее слова. И это столь сильно впечаталось в его память, что он бросил все и рванул к Джульетте, боясь, что такое же опустошение может поселиться и в ее сердце. Благо Меркуцио, успокоившись, смог все понять. Агате же все что оставалось — это монастырь. Отец это ясно дал ей понять, и девушке было невыносимо менять одну клетку на другую. Так хотелось наконец обрести свободу. Отправиться туда, где будет счастье и спокойствие. Где она сможет испытывать хоть что-то кроме пресности к жизни. Она не умоляла отца, не просила прощения, не клялась и не стояла перед ним на коленях, уповая на милосердие. Просто ничего из этого не имело значения. Она точно знала свою судьбу, что словно скрипка играла свою мелодию под смычком, ломавшим ее жизнь вновь и вновь. И какой был смысл в таком существовании? Она видела взгляд Тибальта, устремленный на Меркуцио. Вот истинная причина разрыва помолвки. Сидя в своей комнате в последний из вечеров дома, она впервые за столь долгое время улыбнулась и заплакала от счастья. Она видела любовь. Их любовь. И она так сильно ее ощущала, что смогла прочувствовать и самой. Неужто отец не понял их? Неужто сеньор Эскал позволил им совершить такой грех? Боль разрывала ее сердце. Наконец весь спектр чувств излился на нее как огромная волна, что накрыла и тащила на дно. И Агата никак не могла выплыть. Она не могла выбраться наружу. Не могла спастись. И спасения не будет. Это она знала точно. О. Как был нежен взгляд Тибальта, устремленный на Меркуцио. Она лишь мечтала, чтобы кто-то на нее однажды посмотрел также. Но эту уже не суждено сбыться. И как она не хотела вновь оказываться взаперти. Агата наконец очнулась ото сна. Она наконец прочувствовала все, и это было так больно…так больно и так плохо. Ее сердце разрывалось. Внутри все сжималось, и она никак не могла вздохнуть. Все вот-вот кончится. Утром ее увезут в монастырь. Келья станет ее новым домом. Ее клеткой. Ее тюрьмой. Сколько же там столь же несчастных как она, которых сослали как ненужных кукол? Сколько навсегда забытых там душ? А сколько девушек были отданы мужчинам, словно они лишь вещи, что переходят от одних хозяев к другим? От отцов к мужьям. Агата поняла: они, женщины, лишь пешки в этой шахматной партии, где фигурами правят мужчины, считая, что жертвовать теми, кто дарит саму жизнь само собой разумевшееся. Агата…это имя означает «любовь», вот только ее никто не любил и уже не полюбит. Возможно белладонна все решит и станет спасением. И Агата наконец обретет свободу для своей измученной и истерзанной души. Девушка держала пузырек с ядом в руках и не испытывала ни страха, ни ужаса. Красивое голубое стекло переливалось в тусклом свете свечей. Итальянские дамы использовали сок белладонны для глаз, чтобы их зрачки расширились и в них появился особый блеск. Однако Агата знала, что этого флакона достаточно, чтобы и убить. Она прожила скучную жизнь, пустое существование, упуская весь мир, лишь наблюдая за жизнью других. И внезапная злость овладела ею. Ненависть на тех, кто лишил ее этой жизни. Ненависть на отца. Агата пронзительно закричала и швырнула флакон в стенку. Тысячи маленьких синих осколков разлетелись по полу. Яд орошил пол. Сеньора же вскочила с кровати, принимаясь ходить по комнате, держась за талию и голову. Ей перестало хватать воздуха. И она решила: отныне мужчина не скажет более как ей жить. Никто у нее не заберёт оставшиеся года. Она уйдет в монастырь добровольно, гордо, с высоко поднятой головой. Она найдет себе подруг и сестер, станет мессионером, обучится письмам и чтением и наконец найдет покой своей душе, открыв единственную любовь, любовь к Богу, потому что более никто не достоин ее жертвенности. Агата поцеловала нагрудный крестик, встала перед кроватью на колени, сложила руки и принялась молиться.