Verona sta aspettando!

Чуть солнце озаряет город, желая согреть его своими лучами, обогреть, будто заключив в объятья, как Верона разрывается в скандале. Бенволио сбежал. Он оставил брату письмо, где просит не искать его и простить. Дорогой мой брат. Прости, что узнаёшь об этом так, но ты бы меня не понял. Не ищи меня. И прости. Я не могу больше жить в этом душном городе, про существование которого забыл и сам Бог, и даже Дьявол. Ты как никто знаешь, как мне тяжело изо дня в день видеть распри, кровь и ненависть. И я долго пытался противостоять этому злу, ещё дольше мирился с ним. Но, видимо, я слишком слаб, чтобы с этим жить. Невозможно терпеть что-либо всю свою жизнь. Я очень люблю тебя и Меркуцио, но наши дороги начали расходиться ещё давно. Меркуцио изменился. Изменился благодаря Тибальту. И Капулетти ему больше не чужие. Меркуцио живет, развивается и меняется, в то время как мы застопорились на месте. Я так больше не могу и не хочу. Ромео, мой любимый брат. Я хочу увидеть мир. Увидеть его красоту и доброту. Хочу увидеть горы и моря, пустыни и всю ту красоту, что этот мир сможет мне предложить. Не считай, что столько лет я тебя обманывал. Мысль о побеге преследует меня совсем недавно… По правде говоря, это всё Сильвия. Стоило мне лишь увидеть её, как я оказался во власти её любви. И представь себе, как был я счастлив, узнав, что не менее сильные чувства ко мне овладели и ею. Мы сбегаем вместе, чтобы тайно обвенчаться где-нибудь вдали от наших семей, от долгов перед ними и где-нибудь, где прошлое в Вероне меня не достигнет. Только с ней я начал чувствовать жизнь и только с ней обрёл надежду на счастье. Здесь, в Вероне, слишком тяжело даже просто существовать. Мой добрый брат Ромео, прости меня, если сможешь. Ты навсегда останешься мне другом, даже если сейчас ненавидишь. Я верю, что однажды мы встретимся. Встретимся обязательно, ведь наши жизни только начинаются. Не злись на меня, ведь расскажи тебе я свой план — ты бы меня отговорил. Спасибо тебе и твоей семье за всё добро, и передай Меркуцио, что я его никогда не забуду и всегда буду ценить то, что нас связывает. Как только мы осядем на месте и заимеем достойное положение в обществе — я пришлю вам весточку. Скажи Тибальту, что я позабочусь о Сильвии. Она никогда и ни за что ни в чём не будет нуждаться. Я обеспечу ей достойную жизнь, полную свободы, любви и уважения. Он же пусть заботится о Меркуцио.

С любовью и вечной преданностью ваш друг и брат Бенволио. До скорой встречи.

В тёмной и тихой ночи Вероны, когда звёзды мерцали над крышами домов, Бенволио вернулся с виллы домой. Город уснул, и лишь редкие звуки ночной жизни нарушали тишину: шорох деревьев и далёкий лай собак. Он знал, что не может отступить. Ему не было страшно и тревожно. Лишь мимолётная хандра подступала тёмной тенью к его сердцу, но тут же растворялась, стоило лишь юноше вспомнить, ради кого и чего всё это происходит. Ради дорогой сердцу и душе Сильвии. Её отец никогда бы не согласился на брак с таким как он, Бенволио, что по статусу был намного ниже и имел более скромный доход, нежели потенциальные женихи, что могли предложить дочери сеньора Маттео Ревьелло. И, закрыв глаза, перед взором Бенволио предстал лишь облик его рыжеволосой лесной нимфы. Собрав свои вещи — немного одежды, несколько книг и сбережения, которые он тщательно прятал от посторонних глаз, — Бенволио, крадучись, вышел на улицу. Письмо, что юноше далось с болью в сердце, он оставил на постели Ромео. Кузен точно не вернётся до рассвета. Это юноша знал наверняка. Его сердце колотилось от волнения и страха, но он был полон решимости. Он не мог больше оставаться в этом месте, где его душа страдала от разлуки с любимой девушкой, его душа больше не могла гнить в этом городе. Тихо и крадучись, будто вор, он пробрался к конюшне, где вывел из стойла любимого коня, снарядил его и, оседлав, умчался прочь, слыша лишь стук копыт под собой да свист ветра в ушах. И с каждой секундой, с каждым метром, что отделяли его от Вероны, Бенволио чувствовал себя свободным и счастливым. Вмиг стало легче дышать. На глаза навернулись слёзы, и причиной тому был вовсе не ветер. Он прижался к шее коня, подгоняя его, видя впереди лишь тёмный горизонт. Через пару часов взойдёт солнце. Солнце, которое он увидит в новом и свободном мире, вдали от города, что убивает и разъедает тебя изнутри, пожирая и отравляя. Однажды Бенволио из-за страха совершил ошибку, когда отверг Меркуцио. Но больше он бояться не хочет, раз Судьба даёт ему второй шанс с Сильвией. Он будет скучать по Вероне. Он будет скучать по Вероне, как больной скучает по чуме. И Бенволио действительно будет скучать по Меркуцио. По его ясным зелёным глазам. По его заливистому смеху, что проникает в самую глубь души, отыскивая звонкий отклик, будто сохранилось внутри ещё что-то тёплое, доброе и преданное свету. Бенволио будет по нему скучать. И если бы у Меркуцио не было столь верного и преданного ему Тибальта, Бенволио ни за что не смог бы уехать, оставив его совсем одного в этом беззвучном городе, что прогнил под тяжбой своих грехов. Но он верит, что без него здесь справятся. Смотря на Тибальта, юноша понимает, что не хочет жить долгом. Он хочет жить счастьем. Он хочет счастья для себя, и оно возможно лишь с Сильвией, вдали от Вероны. Там, где их никто не знает, там, где никто не знает про Веронскую кровопролитную вражду, убивающую с малых лет, не проливая при этом крови, но поселяя злость и ненависть в сердцах новорождённых детей. Бенволио будет скучать и по самим Монтекки, и по своему кузену, брату, Ромео, с которым они вместе выросли, плечом к плечу. Но больше всего Бенволио будет скучать по Меркуцио… Ночь была полна обещаний, и Бенволио мечтал о новых горизонтах, о том, как он сможет начать всё заново вдали от старых конфликтов и семейных разногласий и с той, которую любил больше жизни, которую смог полюбить намного сильнее, чем когда-то, казалось бы, в прошлой жизни, мог любить Меркуцио. С каждым шагом он чувствовал, как груз с плеч уходит, а впереди открывается мир возможностей, полный любви. В его нагрудном кармане лежало письмо от Сильвии с местом и временем их встречи. И лишь одно переживание терзало сердце и мысли Бенволио — как бы не поймали её. Но там, в Генуе, где мудрый Дож правил благорассудно и честно, у самых ворот в красочный город, на серой кобыле без седла ждала своего возлюбленного девушка, чьи рыжие волосы ниспадали по плечам. Их трепал ветер, мешая разглядеть ей того, кто вот-вот должен был появиться на горизонте. И волосы её будто Александровский маяк стали для Бенволио ориентиром, что сияли ярче золота и солнца. Чуть завидя её вдалеке, Бенволио прокричал её имя, и, стукнув коня шпорами, ринулся к ней, не смея перестать улыбаться.

***

Меркуцио, стоило ему только получить известие о бегстве Бенволио через прислугу, осел на постель, сжимая письмо в руках, комкая его и сминая, будто бы то был платок. Он никак не мог успокоиться, чувствуя, как его бьёт холодная лихорадка, а в ушах стоит шум собственной крови. И стоило лишь Тибальту осторожно спросить, что с его милым Скалигером, как юноша, пихнув письмо возлюбленному в руки, ринулся вон из замка, на улицу, будто бы желая проверить, что Верона не провалилась в Гиену огненную. Но нет. Светило тёплое весеннее солнце, люди занимались своими делами. Вон там кузнец куёт свои заказы: мечи и подковы, всё, что ни пожелает заказчик. Трактирщик гоняет свою жену, чтобы та престала подмигивать доблестным Капулетти, которые зашли отзавтракать, а старушка цветочница отгоняет от своей лавки назойливых мальчишек Монтекки, что корчат ей рожицы и заливаются смехом. Жизнь в Вероне не изменилась так, как изменилась для Меркуцио. Всё идет своим чередом, но Скалигер не понимает, как такое возможно. За ним, почти сразу же, на улицу выходит Тибальт. Он прочитал письмо. И его переполняла странная смесь чувств. Кошачий Царь испытывал радость, что Бенволио покинул Верону, но вместе с тем и лёгкую тревогу за сестру, с которой у них по переписке удалось наладить отношения с большим трудом, однако больше всего тревога у Тибальта возрастала из-за Меркуцио. Милого сердцу Меркуцио, который лишился лучшего друга. — Mon cher, — тихий голос Тибальта закрадывался в воспалённый мозг. Его тяжёлая рука упала на хрупкое плечо, сжимая в попытке ободрить. — Ты как? Тибальт знал, что плохо, но Меркуцио должен был выговориться. — Он уехал… — стоило произнести эти слова вслух, как юноша осознал, что это действительно так. Не шутка и не сон. Бенволио бросил их с Ромео, бросил город. Он бросил всё. — Бенволио уехал! — в раздрае с самим собой воскликнул Скалигер. Он ненавидел Бенволио. Он по нему скучал. Не хотел ни видеть, ни слышать, но так отчаянно в нём нуждался. — Бенволио уехал, а им всем плевать! — укоризненно кричал юноша на ни в чём не повинных людей, каждый из которых занимался своими делами и проживал свою жизнь. Ещё вчера по этой самой улице ходил Бенволио, смеялся, томно вздыхал о Сильвии и терпел подколы и смешки от Ромео. Ещё ночью, совсем недавно, они пили и смеялись, дурачились. А сейчас из груди Меркуцио будто бы вырвали кусок души и сердца. Он знал Бенволио и Ромео всю свою осознанную жизнь, они были для Меркуцио частью этого города. Как же теперь будет Верона без их верной троицы? У Меркуцио будто бы отобрали часть жизни. Как удивительно бывает, когда ты теряешь человека и понимаешь, как он был тебе важен. Как воздух и вода. Он будто бы задыхается. — Уехал, — шептал Скалигер, словно пробуя слово на вкус. Оно было горьким, как полынь, почти отравляющим до того, что у юноши скрутило живот. Тибальт молчал. Слова были лишними. Одному только Богу известно, насколько сильная связь была у Скалигера с Бенволио. Их нити судьбы переплелись в самом детстве, укрепились в их первую ночь и с того раза каждый день обрастали и укреплялись верностью, дружбой, преданностью и любовью. Они вместе выросли. Вместе прошли через тяжесть испытаний. И Бенволио был одним из немногих, кто действительно любил Меркуцио, кто его поддерживал и не давал окончательно сойти с ума в этом мире. За это Тибальт всегда будет благодарить Монтекки в своих молитвах. Бенволио честный и верный, такому не страшно доверить сестру. Но если раньше Кошачий Царь был бы счастлив, если Бенволио покинет Верону навсегда, то теперь, всеми фибрами души ощущая муку Меркуцио, он хотел самолично разыскать беглого Монтекки и за шкирку притащить его домой. И как бы Тибальт ни успокаивал Меркуцио, не уверял бы его, что его жизнь не изменится, что всё останется как прежде, сам он прекрасно знал, что как раньше уже не будет. Что-то надвигалось на Верону. Что-то страшное, тёмное и злое, и Кошачий Царь не знал, выдержат ли они те испытания, что Бог им уготовил. Он их не щадит, испытывает, доводит до изнеможения и мучает, будто они должны заслужить покой, тишину и счастье. И если он, Тибальт, готов падать и вставать из раза в раз, то Меркуцио был на издыхании. Дни сменялись ночами, а ночи днями. И так из раза в раз, циклично и по кругу, как завещала мать природа. Тот же город с ненавистью, распрями и страстями, те же люди с их грехами. С каждым днём погода становилась теплее и светлее. Солнце ласкало лучами деревья и цветы, заставляя их цвести и благоухать. Жители Вероны возделывали земли, готовясь их засеивать, ожидая осенью урожай, который прокормит их зимой. Жизнь людей не изменилась. Она течёт свои руслом, как было, есть и будет всегда. Что бы в городе ни происходило, Верона быстро забывала и восстанавливалась. И Меркуцио никак не мог к этому привыкнуть. Казалось, что совсем недавно весь город поднялся против них с Тибальтом, и вот о них молчат, будто никогда и не было того скандала. Их ненавидели за казнь Капулетти, что из-под Тибальтовой руки пырнул Скалигера, но друзья покойного забыли и о казни, и о друге. Будто странное и неведомое заклинание забвения опускается на город из раза в раз. Но что бы ни произошло, сколько бы ни прошло лет, смертей и событий, Верона никогда не забудет о ненависти, что питает этот город, даруя саму жизнь. И этот закон нарушал всё, что воссоздала природа. Этот закон нарушал божий, мирской и здравого смысла. Но наступил май. Май в Вероне, словно юная невеста, одетая в шёлковую ткань из нежно-зелёной травы, приветствовал мир. Воздух, пропитанный ароматом распустившихся роз, веял лёгкостью и обещанием счастья. Древние стены домов, выкрашенные в тёплый охристый цвет, утопали в зелени виноградных лоз, обвивающих их, словно нежные объятия. На площадях, где в тени платанов прохлаждались горожане, слышались звуки жизни: заливистый смех детей, размеренный стук молотка кузнеца, неторопливая песня уличного музыканта. Солнце, ласково касаясь кожи, рисовало на стенах тонкие, играющие тени, а тёплый бриз разносил аромат оливковых и цитрусовых садов, заманивая их в душистую глубину. В воздухе витал дух праздника, веселья и любви. Май в Вероне был временем прогулок под звёздным небом, тайных встреч под луной и нежных шёпотов любви. Это было время цветения души и сердца, время рождения новых надежд и мечт. Прошли недели, как Бенволио сбежал и его имя забыли все. Даже Ромео престал говорить о брате и будто бы ожесточился на весь свет. Романтичный и весёлый, он превратился в саркастичного и эгоистичного. Он больше не говорил стихов о любви и красоте. Его слова стали колкими, пропитанными горькой иронией. Он издевался над друзьями, придирался к мелочам, замыкался в себе, словно в железную клетку. Он считал, что Бенволио его бросил, что он не захотел разделить с ним трудности жизни. Гнев затмевал все остальные чувства, рождая в его душе злобу и ненависть ко всему миру. Ромео перестал верить в любовь и дружбу. Ему казалось, что всё вокруг фальшиво, что люди не способны на искренние чувства. В его глазах отражалась тоска и уныние, и он всё больше погружался в свою скорбь, словно в болото, из которого невозможно выбраться. Но не только Ромео изменился. Потеря Бенволио для рода Монтекки стала ударом под дых. Их шутки, которые раньше были добрыми и игривыми, внезапно стали острыми, как когти, и ядовитыми, как змеиный яд. В их голосах всё чаще звучала жестокость, их слова стали пропитаны злобой. Они издевались над окружающими, насмехались над их слабостями, подливали масла в огонь расправ. Меркуцио казалось, что в их сердцах произошёл перелом. Их веселье стало напоминать усмешку дьявола, а шутки — зловещие предзнаменования. Как будто Бенволио был щитом, который сдерживал тёмные силы в их душах. Теперь же этот щит упал, и их истинная природа вырвалась наружу, словно дикий зверь, вырвавшийся из клетки. Меркуцио же, словно загнанный в угол зверь, метался в своих чувствах. Некогда искрившийся весельем, он теперь был погружён в тяжёлую меланхолию. Он с трудом узнавал своего друга Ромео, чья душа была затянута мраком, словно туманом, и его прежняя жизнерадостность угасла. Он смотрел на свою компанию, на Монтекки, и не верил своим глазам. Их шутки стали злыми, а их поведение — жестоким. Они словно перестали быть самими собой, как будто их души были заражены некой невидимой болезнью. Меркуцио не мог понять, что произошло. Ведь ещё недавно они все были дружны, смеялись и веселились. Но теперь их дружба распалась, словно хрустальная ваза, упавшая на пол. Не уж то это всё случилось, после побега Бенволио? Не уж то всё хорошее и доброе, что было в этом городе держалось лишь на нём? Тем не менее, Меркуцио держался их, как держится утопающий за соломинку. И пока Тибальт проводил время с Джульеттой и Валентином, которые, честности ради, с удовольствием погуляли бы и без сопровождающего в лице Кошачьего Царя, Скалигер пытался увидеть в друзьях то, что видел и чувствовал в них раньше.

***

Тибальт держался позади влюблённых, стараясь не смотреть на них, лишь изредка боковым зрением поглядывал, скорее завидно взирая, чем контролируя правила приличия и этикета. Уж кому-кому, а Валентину молодой человек доверял безоговорочно. Когда Тибальту было столько же, сколько этим юным душам, он не думал о любви и романтике, он даже не помышлял о веселье и детстве. Тибальт нёс бремя, защищая честь семьи, отстаивая имя Капулетти. Его детство у него украли, как и светлые нежные годы. Зато Джульетта насладится этим славным временем, и он, её кузен, её брат, позаботится об этом. Лёгкая улыбка тронула его губы. Сколько в этих детях нежности и любви, чести и верности. Они, совсем юные, не знающие жизни, проживают её полно и благородно, как не смогли бы большинство взрослых. Они — продолжение их родов, их кровей и имён. И сейчас Тибальт понимал этот благоговейный трепет Меркуцио перед своим братом, которого единолично провозгласил наследником рода, своего имени, семьи. Джульетта такая же. Она единственная из семейства Капулетти, кто достойно несёт эту фамилию, кто сможет очистить от позора того, что веками мужья пачкали это имя. Дети, эти юные сердца и звонкие голоса, которые заставят мир слушать и внимать им — их будущее, ради которого стоит стараться, ради которого стоит прожить чуть дольше, чтобы увидеть их творения чистейших душ. Внезапно в сердце у Тибальта что-то кольнуло. Какой-то неприятный толчок, оставляющий осадок. Тибальт остановился и положил руку себе на грудь, замирая и прислушиваясь к собственным ощущениям. Болезненным и незнакомым. Эта не та боль, которую можно ощутить от раны, или от сердца, которое устало биться. Это было нечто иное, исходящее из души. — Чёрт, — тихо выругался он, пытаясь понять, что только что с ним произошло. — Тибальт? — девочка остановилась, прерывая увлечённый рассказ Валентина о последнем проведённом им Рождестве в пансионе в Риме. — Тибальт, что такое? — Джульетта подошла к брату вместе с юным Скалигером, обеспокоенно взирая на кузена, не представляя, чем можно помочь. Валентин предложил воды и присесть на ближайшую лавку, но Кошачий Царь отказался. — Нет, нет, я в порядке, это что-то другое… Внезапно Тибальт оглянулся. Озабоченно, суетно ища Меркуцио, который должен быть совершенно в другом месте. Что-то в голове у Тибальта щёлкнуло, заставляя обеспокоенно искать возлюбленного взглядом. — Да что с тобой? — требовала Джульетта хоть какого-то ответа. — У нас болит сердце, когда мы чувствуем боль близкого человека, — итальянское суеверие, в которое Тибальту приходилось верить. Зная Меркуцио, зная, сколько боли он перенёс, сердце Кошачьего Царя уже должно было остановиться от невыносимой боли за возлюбленного. — Где Меркуцио?

***

Монтекки собирались устроиться на своём любимом месте — у фонтана на центральной площади, где сегодня под ясным небом сброд шайки, подобный своре диких псов, кидались бы на всякого, кто проходит мимо них. Меркуцио привычно, как собака, что верно следует за хозяином, плёлся с ними, пытаясь играть свою роль, пытаясь нацепить маску веселья, сарказма и шутовства, как клоун, как он привык делать всегда. Вот только шутки Монтекки в этот раз были слишком злые. Впереди на углу одного из домишек стояла старая нищенка-вдова, что изо дня в день просила милостыню. Она была горбата, безобразно уродлива, белые волосы её клочками свисали из-под капюшона, морщинистое лицо вызывало лишь отвращение и брезгливость. Она была беззуба и костлява, опиралась на палку. Меркуцио она пугала. Эта старуха — словно воплощение времени, что неизбежно приводит к старости и смерти. И Скалигер верил, что если взглянуть старухе в глаза, то она заберёт всю твою молодость и красоту, отставив тебе лишь уродливую иссохшую оболочку. Монтекки меж собой называли её ведьмой. Часто хихикали и тыкали в неё пальцем, никогда не подавали милостыню. Но на этом, как правило, их проказы и заканчивались. Вот только в этот раз они перешли черту. Ромео, видя, как Меркуцио притих, проходя мимо старухи, будто боясь услышать вдогонку проклятия, громко засмеялся: — Что, струсил? Испугался этой старой уродины? — нарочито громко воскликнул юноша, привлекая внимание и своих приятелей, и самой нищенки. — Чшшш! — опасливо спохватился Скалигер, искренне веря, что эта старуха и была самой что ни на есть ведьмой, которая с лёгкостью покарает их за такую открытую грубость. — Смотри, трус! С этими словами Ромео подошёл к нищенке и ударил её по руке, что держала деревянную тарелку с редкими монетами. Старая дряхлая рука тут же дрогнула, и по каменистой дороге заскакали медные монеты. Нищенка не сказала ни слова, лишь укоризненно посмотрела на Ромео и тех глупых мальчишек, что смеялись, едва ли не надрывая животы. Меркуцио в ужасе принялся извиняться и собирать гроши, так и не смея смотреть ведьме в лицо, но отчётливо ощущая на себе взгляд её тусклых, будто облака, глаз. — Ты знать, родня Принца, едва ли не раскланялся перед этой уродкой, — разочарованно сказал Ромео, смотря на эту жалкую картину, качая головой. Скалигер как никогда казался ему смешным. — Ты жесток! Нельзя быть настолько грубым! — Меркуцио не выдерживает. Все эти злые шутки зашли слишком далеко. Ромео изменился. А может изменился сам Меркуцио? Он не хочет больше этого бешенного безумия, ему хочется покоя. Он так устал от суеты, так устал постоянно куда-то гнаться. Ему так хочется покоя и тепла. Душевного спокойствия. Ромео, скрививши лицо в раздражении, отвечает: — Ты говоришь как Бенволио. — Ты говоришь так, будто это плохо. Все вокруг них замолкают, слушают, прислушиваются и обдумывают, будто им необходимо выбрать чью-то сторону. Взгляд Ромео жестокий, а зелена глаз Меркуцио выражает лишь усталость, смешанную с непониманием. В какой момент всё обернулось до такой степени? Почему друзья, что были вместе с самого детства, что прошли вместе и юношество, и взросление, что пережили столько приключений, внезапно становятся чужими друг другу? — Бенволио твой кузен, брат. Друг. Он мне как брат, Ромео, — продолжает увещевать Меркуцио, границей разума осознавая, что впервые принимает на себя эту странную роль. Ромео в гневе восклицает: — Брат, который меня бросил! Бросил всех нас! В его словах боль, граничащая с живой яростью. И такую злобу Меркуцио впервые видит в глазах друга. Некогда родные друг другу люди окончательно стали чужими. — А он всегда был таким, — фырчит Монтекки, скалясь на Скалигера, как собака на незнакомца, что хочет отнять кость. — Принимал решения ни с кем не советуясь, а потом все мы разгребали. Меркуцио хочет возразить. Покачать головой. Он знает Бенволио как самого доброго и порядочного, верного, честного и преданного. И что бы у них ни происходило в прошлом, Меркуцио всегда его понимал и принимал. Бенволио никогда никого не бросал, всегда готов был постоять за своих, слабых и беззащитных. — Так и с тобой произошло. Что? А, ты ведь и не догадывался, — хмыкает Ромео, видя растерянность в зелёных глазах Меркуцио. — Когда ты приехал в Верону, именно Бенволио решил, что нам нужна дружба с таким, как ты. Жалким избалованным и залюбленным мальчишкой, который так привык быть особенным всеобщим любимцем! А кто ты по своей сути? Кто ты без статуса и денег? В тебе нет ни мужества, ни отваги, ни разума! Веришь во всю эту чертовщину, занимаешь всё свободное место и привлекаешь всё внимание к себе, — Ромео яростно размахивает руками, наконец имея возможность высказаться о всём том, что столько лет его раздражало и поедало изнутри. — Ты так глуп, что даже не осознаёшь, что лишний среди нас. Да ты годишься лишь для использования. Неужто ты думаешь, что все мы терпим тебя с твоим длинным и болтливым языком из-за дружбы? Монтекки, что наконец перестали молчать, будто обретя голос, начали поддакивать. — Твои деньги и доступность, Меркуцио. Не более. Ты скучен. Ты примитивен. И ты смешон, — Ромео не скупится на смех. — Смешон настолько, что даже сейчас веселишь всех нас. Из всей Вероны твоим по-настоящему верным другом был Бенволио. Но даже он уехал. Сбежал. Уверен, что он просто не вынес тебя более. Меркуцио, ты лишь доступная и богатая фигура, которая соглашается на всё что угодно, лишь бы не остаться в одиночестве. Ведь ты его так боишься, да? Ты не выносишь его. Тебе страшно быть одному в звенящей тишине, — Ромео шепчет, выплёскивая весь яд и желчь, наконец освобождаясь от груза раздражения за все эти долгие года, что он терпел Меркуцио. Кто же знал, что тихий и застенчивый мальчишка с огромными испуганными зелёными глазами и тёмной копной кудрей превратится в столь громкого и звонкого молодого человека, что волей-неволей перетягивает на себя всё внимание. И девушек, и парней. И старых, и молодых. Он уживается везде, он приспосабливается, восстаёт из пепла каждый раз, когда находится на грани. И Ромео это бесило. Ревностно раздражало. И он не понимал, что нашёл Бенволио в этом невыносимом повесе, что смотрел на Скалигера с восхищением и обожанием, вознося его чуть ли не на пьедестал. И Монтекки не понимал, почему в прощальном письме Бенволио столь часто упоминает имя этого Меркуцио, будто тот был ему братом, а не он, Ромео. Но теперь, когда Бенволио здесь нет, можно наконец избавиться от раздражителя. Меркуцио с трудом не отводит глаз. Он смотрит прямо на Ромео, отчаянно надеясь, что тот сейчас скажет, что всё это глупая и неудачная шутка, но Ромео молчит. Лишь смотрит с ехидной улыбкой, как смотрят и другие Монтекки, что начинают посмеиваться и шушукаться. И тогда Меркуцио понимает, что это не шутка. Это жестокая правда, которая вскрылась только сейчас, спустя столько лет дружбы. Меркуцио ощущает себя, будто упал с коня и, застрявши ногой в стремени, протащился по лесу не один километр. В голове что-то звенело. Поднимался звук собственной крови в голове, а внутри что-то болезненно оборвалось, отчего сердце и душа ноют так, что проще их вырезать из груди. Юноша оборачивается, видит, как над ним жестоко смеются. Меркуцио видит их обезображенные лица и не осознаёт, как по щеке его скатываются слёзы. Слишком больно. Все те годы, что он считал дружбу с Монтекки чистой и искренней, всё было сплошным обманом. Его использовали. Меркуцио ощущает себя, будто его ударили. Подло пнули. И перед глазами проносятся все года их дружбы: пьянки и вечеринки за его счёт, оргии, где он участвовал без зазрения совести. А было ли что-то искреннее и чистое? Меркуцио припоминал, как не раз заступался за друзей перед Капулетти, получая не меньше Монтекки, но заступались ли за него? Неожиданно Меркуцио осознал собственную глупость и наивность. Он так отчаянно мечтал о друзьях, что погряз в собственных фантазиях и надеждах. Всё ложь, глупец. Треск вернулся. Меркуцио так надеялся, что он исчезнет. Меркуцио надеется на это каждый раз, но треск навсегда в нём, в его бедовой голове. Они тебя использовали. Все тебя используют. Голова начала раскалываться. Перед глазами всё поплыло. Чужой злобный смех будто окутывал, отчего юноша желал провалиться сквозь землю. И он кинулся прочь от лиц. От странных и чужих ему лиц некогда совершенно родных людей. И он задыхается. Меркуцио не чувствует земли под ногами, он будто летит, желая поскорей спрятаться, оказаться в безопасности, и слёзы невольно градом стекают по его лицу оттого, как в груди больно. Вся его жизнь была ложью. И у него не было никого… Меркуцио влетает в замок, возносясь по ступеням, перескакивая через две, и, падая, разбивает колени. Но этой боли он не чувствует. Ему нужно было в комнату. В его комнату, где он будет в безопасности. И юноша не понимал, почему именно там, он просто надеялся, что раздирающая его на части боль стихнет, а голоса в голове замолчат. Но всё становится только хуже. Спальня, вся состоящая из дорогого дерева «пурпурное сердце», сливается в единое пятно, что начинает давить на него и оседать где-то в подсознании тяжёлым валуном, что вот-вот да раздавит. Перед глазами метались кричащие фигуры, и их лица юноша не мог разглядеть. Они кричали, шептали, смеялись и трещали до того, что голова начала болеть. Перед взором всё плыло, будто он крутится, хотя твёрдо стоял на месте. Скалигер вцепился руками в голову и закричал, сгибаясь пополам, чтобы просто услышать во всей этой какофонии звуков свой собственный голос и убедиться, что мир вокруг него всё ещё реален. Он реален. И если раньше это помогало, то не теперь. Он не слышал себя, не слышал и собственного дыхания, и ему показалось, что он задыхается. К горлу подкатил страх, а сердце забилось так быстро, что грозилось вырваться из груди и кровавым ошмётком упасть на пол, на шёлковый ковер. — Хватит! Хватит! — в слезах кричал Меркуцио, отмахиваясь руками от невидимых фигур, что тянутся к нему, пытаясь схватить за руки, за ноги, за волосы и горло. И юноша буквально ощущает их. — Оставьте меня! Меркуцио мечется в бреду по спальне и на пол летит всё, до чего он может дотянуться. Дорогая китайская ваза, совсем новая. Книги с полки над камином. Он хватается за шторы и падает вместе с ними, обрывая карниз. Грохот стоит ужасный, но Меркуцио не слышит и его. Позор рода. Жалкий. Ни на что не годный. Этот треск никак не уходит. И Скалигеру всегда казалось, что они должны его защищать, оберегать и помогать, но они его сейчас добивали, уничтожая жестоко и яростно, до того, что хотелось разорвать собственное тело и вынуть душу, бросить им её на растерзание. — Пожалуйста, хватит! — кричит Скалигер в истерике, как внезапно всё замолкает. Посмотри сюда. Посмотри на нас. И Меркуцио поднимает голову, но жмурится в первородном страхе, вот только голос вновь заставляет взглянуть. И Меркуцио распахивает глаза. Там, из зеркала, на него взирало нечто тёмное и страшное. Меркуцио, что оказался за кроватью со стороны балкона, лишь косился на зеркало, что висело на шкафу. Видно плохо, но страшное отражение упорно смотрело на него, подзывая к себе, буквально приказывая подойти, маня своими чёрными когтистыми лапами. И Меркуцио, не дыша, подполз, не отрывая взгляда своих изумрудных глаз от этого ужаса, что завораживал страхом. Существо в зазеркалье пугает. Чёрное лицо без глаз, но с уродливым ртом, из которого виднеются белые клыки. С них что-то стекает, и Меркуцио осеняет — кровь. Он садится прямо перед зеркалом. Близко-близко, едва не касаясь стекла носом, и старается не шевелиться. Существо в зазеркалье изучающе смотрит на него, крутит безволосой головой и будто бы ухмыляется. Оно протягивает вперёд свою когтистую руку, и она внезапно вылезает за пределы зеркала. Меркуцио не сдерживает вздоха, глаза — как два блюдца. Юноша в страхе зажмуривается, уже не слыша биения своего сердца. Зато он чувствует, как последние крупицы жизни его вот-вот да покинут. Холодная когтистая чёрная рука касается его щеки, его нежной кожи и будто бы оставляет кровавый след. Губы Скалигера дрожат, он даже вспоминает какую-то молитву, но понимает, что душу его уже не спасти. Такой красивый снаружи. Трещит монстр в зеркале, касаясь уже кудрявых волос. И такой уродливый внутри. Открой глаза и посмотри на себя. Открой глаза! Кричит оно, и Меркуцио вновь распахивает свои очи, смотря уже не в лицо чудовищу, а самому себе. И отражение его уродливо. Старо, в морщинах и шрамах. Некогда зелёные глубокие и огромные глаза потускнели и потеряли свой блеск. Тёмная копна волос вся в седине. Меркуцио плохо. Он чувствует подступающую тошноту. — Кто ты? — шепчет юноша, не видя, как его отражение ему вторит. Мы это ты. Ты, какой есть внутри. Развращённый распутностью и пошлостью. Жалкий щенок, что пытается добиться внимания и любви, даже не осознавая, что его используют. Глупый мальчишка. Посмотри, во что тебе обернулась твоя глупость. Ты жалкий бездарный ребёнок, что пытается казаться взрослым, путаясь в обнажённых телах, впуская в себя всех, кто тебя пожелает, утопая в вине и дурмане. Треск заполняет собою всё пространство, и Скалигер дрожит всем телом. По его щекам текут слезы, которые он и не замечает, лишь внемлет словам из уст самого себя в далёком будущем. Нет… не будущем. Это его душа с ним говорит. Его душа, что стала столь уродливой и безобразной, как та старуха на улице, над которой насмехался Ромео. — Нет, нет… — шепчет юноша, не в силах вдохнуть воздух, будто что-то или кто-то перекрыло ему кислород. Ему страшно. Ты прожог свою душу. Она теперь принадлежит Аду. Ты прожил жизнь так бесцельно и беспутно, желая купаться в любви, но утопал в похоти. — Нет, Тибальт меня любит, — Меркуцио говорит неуверенно, пытаясь убедить не того, кто в зеркале, а самого себя. Он так боится. Так боится, что вся его жизнь ошибка и ложь. И она ложь… Всё ложь и обман. В его жизни нет ничего настоящего. Все фальшь и блеф. Как его дружба с Монтекки… А чем ты прельстил его? Молодым и горячим телом, что не знает отказа? Ты ничто в этом мире. Ты всего лишь ошибка, что продержалась здесь слишком долго. — Нет! — Меркуцио кричит, пытаясь переорать смех сотни тысяч голосов. Он ударяет кулаком по зеркалу и то разбивается, осыпая Скалигера осколками. — Нет! Нет! Нет! Юноша хватается за голову, жалеет себя, прячет её в коленях и качается взад-вперёд. Всё ошибка. Он ошибка. Ему не место здесь, и он это знает. Столько раз Судьба пыталась избавиться от него, что и не сосчитать. С самого детства, но он так отчаянно цепляется за жизнь, что не позволяет никому вырвать её из его груди. Он продержится ещё год и опять будет на грани, и так из раза в раз. Боль, кровь, холод, огонь, лихорадка. Он прошёл практически через всё, считая, что не потерял себя, но он лишился самого дорогого — души. Он лишился её и даже не заметил, как и когда. Точно так же, как и не заметил, как отполз к спинке кровати, вжимаясь спиной в тумбочку, будто бы пытаясь спрятаться. Точно так же, как и не заметил в своей руке осколок стекла. И точно так же Меркуцио не заметил, как полоснул острием по левому запястью, разрезая тонкую нежную плоть…

***

Тибальт бежит по городу, ища Меркуцио, ощущая, как фантомная боль не отступает. Он кричит имя возлюбленного, ищет его глазами, но нигде не видит. Натыкается на шайку Монтекки с Ромео, но его фиолетовой фурии в их компании нет…. — Где Меркуцио? — запыхавшись, обрушивается на них Кошачий Царь, как гром средь ясного неба. Монтекки лишь смеются и пожимают плечами. — Плевать абсолютно, — фыркает Ромео и Тибальт в панике оглядывается. Он понимает, что что-то не так между Скалигером и Монтекки. И он отчего-то осознаёт, что времени у него нет. Что ему срочно надо найти Меркуцио, где бы тот ни был. Он не знает уже, где бежит и сколько улиц ещё впереди. Кричит: — Меркуцио! — но в ответ тишина. Лишь шёпот ветра. Заворачивает за угол и натыкается на старуху с горбом. Её обезображенное лицо не выражает никаких эмоций, только глаза смотрят куда-то глубоко, в самую душу, царапая её. Тибальт будто бы забывает речь. Не знает, что сказать или спросить, как старуха поднимает костлявую худую руку с длинными жёлтыми ногтями, и указывает ею в сторону замка Эскала. В этот миг Тибальт всё понимает. Когда он влетает в их спальню, то не узнаёт её. В покоях племянника Принца будто ураган пронёсся. Всё разгромлено, под ногами хрустит стекло от разбитого зеркала, шторы сорваны и в комнате царит мрак. Тибальт тихо продвигается вперёд, пытаясь обходить осколки, но он их не видит. Пытается разглядеть в этом мраке Меркуцио. Из-за кровати доносится невнятное бормотание, завывания и движение. Меркуцио… Тибальт узнаёт его по силуэту копны волос и отголоску его голоса. Он на полу, качается и мечется. Явно не в себе. — Меркуцио, мой милый, — говорит Кошачий Царь тихо, боится вспугнуть. Но Скалигер его и не слышит. Тибальт медленно подходит и столь же медленно опускается перед возлюбленным, сгребая его в охапку. Он не может разобрать слов, пока Скалигер не начинает вырываться из крепких объятий, смотря на Кошачьего Царя глазами, полными боли, отчаянья и какого-то вселенского безумия. — Всё ложь и обман! Всё! — и он заливается смехом, пытаясь куда-то рвануть, но Тибальт его удерживает. Прижимает буйную голову к своей груди, шепчет, пытаясь успокоить его, пытаясь успокоиться и самостоятельно. Меркуцио его пугает. — Они обманывали. Использовали, как и все! Все! Смех юноши полон истерии и безумия. И сейчас Тибальту казалось, что этот смех не мог принадлежать человеку, он будто из какого-то потустороннего мира. По спине Кошачьего Царя бегут мурашки. Тибальт боится посмотреть в его глаза, в его лицо, но он чувствует его силу, граничащую с отчаяньем. — Тихо, тихо, — шепчет Тибальт, впервые совершенно теряясь в этом столь неестественном состоянии Меркуцио. Это не просто страх, паника или истерия. Это что-то большее. Внезапно смех перерастает в животные завывания. Так стонет раненый зверь, что мечтает о смерти. Нежное и хрупкое тело в Тибальтовых руках всё напрягается и содрогается в рыданиях. — Они меня использования! Монтекки! Ромео! Только Бенволио был моим другом, но он оставил меня! Вот истинная проблема. Монтекки… В глубине души Тибальт понимал, что эта шайка диких псов однажды причинит его милому Меркуцио боль, но он и подумать не мог, что боль будет столь разрушительной. Тибальт в ужасе прижимает Скалигера к себе, сплетаясь с ним в какой-то единый комок, будто это поможет смягчить удар. О, как бы Тибальт хотел забрать всю его агонию себе, но Меркуцио вынужден прожить её целиком и полностью, обжигаясь как никогда сильно. Завывания сменяются новым приступом смеха, что вытекает в коридор, отбивается от стен и проносится по всему замку. Будто привидения, что пытаются напугать хозяина замка. Меркуцио сломался окончательно. Не может человек вынести столько боли, сколько выносил Меркуцио, и вот наконец он не выдержал, превращаясь лишь в тень безумия самого себя. Его нервы закончились. Он закончился весь. — Я устал! Внезапно Тибальт осознаёт, что кожа Меркуцио холодная. В местах липкая и влажная. А сам юноша престаёт биться в его объятьях, обмякая. Кошачий Царь чувствует запах железа, что осел в горле. И только сейчас Тибальт замечает в правой руке юноши кровавый осколок, что порезал ладонь — так сильно Скалигер его сжимал. — Меркуцио, что ты натворил… Тибальт бледнеет. Он начинает ощупывать и осматривать Меркуцио, как замещает причину липкой влаги. Левая рука Скалигера была вспорота. Тёмная, ещё горячая кровь сочится по полу, впитываясь в тяжёлый бархатный камзол Меркуцио. Тибальт в ужасе зажимает его рану и кричит, что есть мочи, лекаря.