Verona sta aspettando!

Часть 1. Излом

Меркуцио успокаивали долго. Сдержать его рвущуюся на волю душу не могли ни ласковые слова, ни лекарства, ни отвары. А сдержать столь хрупкое, на вид, тело, не могли и втроём. Его разрывало на части. Крики его отголоском доносились из всех, даже самых отдалённых уголков замка, и только когда он ослаб от истощения и потери крови, провалился в тревожное беспамятство. Тибальт ни на миг не отходил от его кровати, убирая с его излишне бледного лица мокрые от пота кудри, держа израненную руку, что лекарь так аккуратно зашивал и обрабатывал. Вот только шрам всё равно останется. Шрам более глубокий и явный, так нарочито сделанный бедной израненной душой поверх старого, будто бы пытаясь исправить старую ошибку выжившего. Меркуцио не скупился на силе и уверенности в своём поступке, пронзая и мягкую нежную плоть, и свою душу, и сердца близких. И теперь, белая марля, пропитанная лавандовым маслом, чтобы предотвратить заражение, плотно обмотанная вокруг тонкого запястья, вызывала у Тибальта какой-то животный страх, объяснить природу которого он не мог. Лицо Скалигера, когда-то полное энергии и остроумия, теперь выглядело бледным и измождённым. Глаза были закрыты, а ресницы легли на щёки, словно тяжёлые занавески, скрывающие его внутренний мир от окружающего. На полу, у самой кровати, тёмное алое пятно. Кровь намертво впиталась в дерево на полу, окрасило камзол Меркуцио, и даже сейчас, когда комната наполнена запахом лекарств, излюбленной лаванды юноши и свежим воздухом через приоткрытое окно, этот запах железа всё равно щекотал ноздри, оседал там, в горле, не позволяя Тибальту развидеть ту страшную картину, что будет сниться ему в кошмарах. Подступала тошнота. Меркуцио дышал ровно, но его дыхание было слабым и едва уловимым. На его лбу выступила капля пота, отражая борьбу его организма за выживание. Время от времени его губы шевелились, как будто он пытался произнести слова, которые не могли найти выхода из затуманенного разума. Свет из окна мягко падал на его лицо, придавая ему призрачный вид. Тело его находилось на грани между мирами — между жизнью и смертью, в то время как душа уже давно томилась взаперти его воспалённого разума. — Он поправится? — голос Эскала был каким-то призрачным. Тибальту казалось, что Принца нет в этой комнате, что он не стоит возле кровати излюбленного племянника, что вновь борется за жизнь. Но Эскал был здесь. Вот только вид мужчины действительно напоминал призрачного духа. Одно дело, когда племянника пронзают случайно, в глупой и нелепой перепалке, и совсем другое, когда он пытается лишить себя жизни столь упорно и отчаянно самостоятельно. — Физически — скорее всего, лекарь говорит коротко и отстранённо, но все понимают, за что действительно стоит бояться. Тело Меркуцио выживало всегда вопреки даже самым страшным прогнозам. Вот только одному лишь Богу известно, когда именно умерла его душа. И в этот момент Тибальт не знал, что ждёт Меркуцио впереди — восстановление или очередная битва с демонами прошлого. Но одно было ясно: Скалигер всё ещё здесь, и жизнь продолжалась, несмотря на все страдания. Они справятся вместе, как и всегда. Не могла найти покой и Мера, выросшая во взрослую и горделивую кошку, награждённую золотым ошейником, что блестел на солнце и переливался камнями. Мера, обычно спокойная и важная, не могла найти себе места. Всё вскакивала и сверкала своими зелёными глазами. Шипела туда, где было разбитое зеркало. Выгибала спинку дугой и шерсть её вставала дыбом. Но она не уходила. Мера крутилась на постели подле Меркуцио, и, на удивление Тибальта, который знал, как кошка не любила повесу, всё норовила улечься рядом с ним, будто оберегая его душу от того, что она видела в разбитом зеркале. И хвост её длинный всё извивался, выражая беспокойство чёрной красавицы. Тибальта била крупная и холодная дрожь. Комната эта стала какой-то нехорошей… Он видел Меркуцио в истерике, видел его при смерти, но никогда его милый Скалигер не впадал в такую агонию, которую невозможно не почувствовать, находясь рядом с ним. Эта боль странным образом растекалась по всему замку, отравляя каждого из его обитателей. В замке, где когда-то звучали смех и радость, теперь царила тишина, подобная гробовому покою. Стены, украшенные изысканными гобеленами, казались мрачными и угрюмыми, словно сами они ощущали тяжесть произошедшего. Лучи солнечного света, пробиваясь сквозь витражи, рисовали на полу причудливые узоры, но даже их яркость не могла развеять мрак, нависший над сердцами собравшихся в покоях шального повесы. В воздухе витал запах затхлости и тревоги — словно время остановилось, оставив за собой лишь воспоминания о бурных праздниках и беззаботных днях. Каждый уголок замка хранил эхо недавнего ужаса: шёпот слуг, испуганные взгляды и подавленные вздохи. Даже старинные часы на стене, обычно мерцающие с живым ритмом, теперь тикали с упрямым унынием, подчёркивая гнетущую атмосферу. Меркуцио, чья душа была разорвана между светом и тьмой, стал центром этого смятения. Будто жизнь этого места была заточена в Скалигере, и теперь вместе с ним развалился и замок. Вечерний свет постепенно гас, погружая замок в полумрак. Тени становились длиннее, а звуки — тише, как будто сама природа пыталась укрыть от глаз то, что произошло. Ведь нет ничего более противоестественного, чем Меркуцио, который добровольно прощается с жизнью. Валентин сидел на холодном каменном полу замка в коридоре, обхватив колени руками. Его детское сердце билось с такой силой, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Глаза, полные слёз, боялись посмотреть на брата. Каждый шорох, каждое движение заставляли его вздрагивать. Он не понимал, как мир мог продолжать вращаться, когда его Меркуцио, его защитник и друг, доведён до такого состояния. Внутри него бушевали эмоции — гнев на тех, кто мог довести его до такого излома, паника от мысли о том, что он может его потерять, и глубокая печаль от осознания своей беспомощности. Валентин чувствовал себя крошечным и одиноким, словно заблудившийся в бескрайнем море. И даже ласковая Джульетта не могла помочь ему примериться с горем и унять страх внутри. Он вспомнил, как Меркуцио всегда говорил ему: «Не бойся, Валя. Я всегда буду рядом». Но теперь, когда тишина окутала замок, он не знал, сможет ли он доверять этим словам. В его сердце росло отчаяние — что, если он больше никогда не увидит улыбку Меркуцио? Что если никогда больше не услышит его смеха… Внезапно до мальчика дошло, что лишь Меркуцио связывал его с родителями. Если брата не станет, он потеряет эту связь. Он потеряет последнюю ниточку, что вела его к своему роду. Валентин прижал голову к коленям и закрыл глаза, пытаясь прогнать навязчивые мысли. Он мечтал о том, как они снова будут вместе — смеяться и делиться секретами. Но каждый раз, когда он открывал глаза и смотрел на пустые коридоры замка, страх возвращался с новой силой. Он знал, что должен быть сильным для Меркуцио, но как можно быть сильным, когда твой мир рушится? Если… когда Меркуцио очнётся, он не должен беспокоиться о нём, Валентине. Меркуцио нужны будут силы, чтобы восстановится. Девятнадцатый день рождения Меркуцио чуть не стал его последним. Той же ночью карета с Меркуцио, Тибальтом и Валентином выехала из Вероны в Пизу, в фамильный особняк Скалигеров. Туда, подальше от злой Вероны, подальше от черствых в ней людей. Эскал настоял на поездке, не дожидаясь, когда Меркуцио придёт в сознание. Принц просто знал, что юноше будет там лучше. Их провождали под покровом ночи. Джульетта, под присмотром Кормилицы, что добросердечно не стала гнать столь юную леди поздно ночью домой, едва сдерживала слёзы тревоги, трогательно сжимая платочек Валентина в своих руках у самого сердца. Она будет смиренно ждать известий и молиться за эту семью вместе с Эскалом. Лишь Мера, что уютно устроилась на бархатной подушке в повозке, наконец перестала метаться, обретя покой, как и сам Меркуцио. Часть 2. Дом Дворец Скалигеров, величественно раскинувшийся на равнине, словно вырезанный из самого сердца гор, восходил к небесам своими массивными башнями и изящными шпилями. Его стены, обрамлённые резными карнизами и витиеватыми балконами, были покрыты мхом и лишайником, но это лишь придавало ему особый шарм старины. На рассвете, когда первые лучи солнца касались камней, дворец сверкал как драгоценный камень, играя всеми оттенками золотого и розового. Карета, запряженная измученными долгой дорогой лошадьми, скрипела на ухабистой дороге, ведущей к воротам дворца. Дорога была окружена дикими цветами и кустарниками, которые распускались в утреннем свете. Преданные слуги, занятые своими повседневными делами, с уважением склоняли головы, когда хозяева давно покинутого поместья въезжали на территорию родового гнезда. Меркуцио очнулся лишь пару часов назад. Он не спрашивал, где он и куда они едут. Не спрашивал, что случилось. Меркуцио молчал. И тишина эта была подобна гробовому молчанию. Зелёные глаза его, в которых то и дело плещется огонь, где плясали бесята, потухли, не выражали ничего. Ни боли, ни страха, ни сожаления. Он лишь неотрывно смотрел в окно, узнавая дорогу, что ведёт его к дому, где прошло его счастливое детство, откуда он, с малолетним братом на руках, бежали без оглядки, оставляя там, позади, умирающих родителей, ещё не осознавая, что видят их в последний раз. Там они оставили беззаботное детство. — Дом… — тихо прошептал Меркуцио, когда впереди виднелся блеск его родового поместья. И шёпот этот разбудил Валентина, что тревожно дремал, игнорируя боль во всём теле. Тибальт же за всю ночь ни разу не сомкнул глаз, боясь выпустить милого сердцу Меркуцио из поля зрения, будто бы он способен растаять. Он невесомо гладил его буйную голову, что юноша уронил ему на колени, заботливо укрывал овечьим одеялом, согревая. И лишь теперь, когда он услышал тихий, будто бы совсем чужой голос возлюбленного, Кошачий Царь позволил себе взглянуть на то великолепие, что открывается перед ним. Дворец выглядел как сказочный замок из детских снов — его величественные арки и высокие окна казались живыми, словно приглашая его войти в мир забытых легенд. На фоне ярко-голубого неба он выглядел ещё более грандиозным, а свет рассвета придавал ему ауру волшебства, которая никак не сочетается с тем трауром, что они привезли из самой Вероны. Их личное горе способно разрушить любое волшебство. Тибальт не мог отвести взгляд от этих древних стен. Они хранили в себе память о былом величии рода Скалигеров — о пиршествах, праздниках и интригах. Даже сейчас, когда дворец был покинут хозяевами и многие залы пустовали, он всё ещё олицетворял мощь и богатство своего рода. Каждый уголок, каждый камень говорили о славе и чести делла Скала. Когда карета остановилась у входа, Тибальт вышел и сделал шаг вперёд. Ветер нежно трепал его волосы, а он с замиранием сердца всматривался в детали — в узоры на фасаде, в величественные колонны, поддерживающие крыши. Лишь преданные слуги поддерживали порядок и чистоту в этом царстве теней; их труд был виден в каждом тщательно ухоженном цветнике и вымытом камне. Этот дворец был не просто зданием; он был символом надежды и силы, хранящим в себе дух Скалигеров. И даже в тишине заброшенности он продолжал вдохновлять тех, кто верил в его величие. Мера проснулась. Потянулась на мягкой подушке, зевая и обнажая белые маленькие клыки. Затем села, важно выпрямляя спинку и складывая чёрный хвост к своим мягким лапкам, принялась важно умываться, словно не было тех долгих часов в пути. Тибальт подал Меркуцио руку, но юноша не принял помощи, вылезая из кареты шатаясь, едва стоя на ногах. И в глазах его была тревога. Именно сейчас он ожил, но лишь для того, что тихо начать увядать на глазах самых близких ему людей. Меркуцио стоял на пороге дворца, его сердце сжималось от смешанных чувств. Этот величественный дом, некогда наполненный смехом и радостью, теперь казался ему мрачным и пустым. Он помнил, как в детстве бегал по этим залам, играл с матушкой и слугами, слушал истории своих родителей о славных днях рода Скалигеров. Но сейчас всё это было лишь тенью. Тишина, окутывающая дворец, была подавляющей. Каждый шаг по старинным мраморным полам отзывался эхом в пустых залах. Меркуцио вспомнил, как чума пришла в их жизни, как быстро и жестоко она забрала его родителей. Он видел, как их лица иссушились от страха и боли, как жизнь покидала их тела, оставляя только холодные воспоминания. Этот дворец стал их могилой, и теперь он был лишь напоминанием о потере. Сквозь высокие окна пробивались лучи света, но даже они не могли развеять мрак, царивший в его душе. Меркуцио шагнул в главный зал, где когда-то собирались гости на пышные пиршества. Теперь здесь царила тишина, а столы покрыты пылью, словно время остановилось. Он вспомнил, как его мать смеялась и угощала всех изысканными блюдами, как отец рассказывал истории об охоте. Взгляд Меркуцио упал на портреты своих родителей, висящие на стенах. Ему казалось, что глаза их смотрели на него с укором и печалью. Он чувствовал, как их присутствие витает в воздухе, как будто они всё ещё здесь, охраняя свой дом от невзгод. Но теперь этот дом стал для него тюрьмой воспоминаний — местом, где счастье было похоронено вместе с ними. Тибальт готов был рвануть следом за Меркуцио, стоило ему лишь скрыться под сводами величественных дверей, но его остановил Валентин, крепко хватаясь за чужую руку. Кошка устроилась на мальчишьем плече, впившись в него своими когтями, но мальчик не был против. И Тибальт с удивлением заметил, что Мера не тревожится, она совершенно спокойна оказаться в новом месте, что для кошек совершенно не свойственно. Кошки — существа места. Они привыкают к дому, тяжело перенося переезды. Первые дни, когда она котёнком оказалась в замке Герцога, Мера в тревоге пряталась, не давалась в руки, но сейчас даже не пыталась в страхе сбежать… Было в этом месте что-то чарующе-притягательное. — Дай ему время, это место для него наполнено скорбью и покоем… странное сочетание, которое я не могу понять. Но оно его исцелит. Тибальт встревожено посмотрел на мальчика, не понимая, что тот имеет ввиду. Он устал. Смертельно устал. Ему нужно хоть пару часов сна, и сейчас молодой человек силился понять, что ребёнок имеет в виду. — Наши родители. Их забрала чума. Они умерли в этом самом доме уже как 10 лет назад. И Тибальт кивнул, помня эту трагическую историю ещё с уст самого Меркуцио. — Но одновременно с той болью, что испытывает мой брат, находясь здесь, он и исцеляется. Я знаю. Каждый раз, когда ему становится слишком тяжело в Вероне, когда Верона начинает его душить и нет больше сил жить, он срывается сюда, чтобы выплеснуть всю свою боль и переродиться. Именно поэтому дядя нас сюда отправил. Смотри. Валентин указал на величественные двери, куда добрых 20 минут назад призраком вошёл Меркуцио. Он стоял в проеме, облокотившись острым плечом о косяк. Бледный, как сама смерть. — Он сейчас пойдёт в наш фамильный склеп. Там урны с прахом родителей. Их кремировали. Он проведёт там по меньшей мере половину дня, прежде чем вернётся к нам. Оставь его, дай время. Мы там его потревожим. И будто загипнотизированный, Меркуцио босиком, в одной тонкой белой рубашке и брюках, пошёл в сторону каменного и холодного сооружения, ведомый каким-то странным порывом. Он даже не взглянул на Тибальта, что совершенно не понимал, что происходит и чем помочь, а Валентин всё так же продолжал удерживать его за руку. Тибальт должен усвоить, что сейчас Меркуцио надо побыть с родителями, каким бы странным и нездоровым это ни казалось. — Ещё вчера он чуть не убил себя, — Кошачий Царь не отводил от Меркуцио встревоженных глаз. — Ты уверен, что нам стоит оставлять его? — Он хочет побыть с родителями, — многозначительно ответил Валентин. — Чего? Что… что он там будет делать? — Говорить с ними. Пойдём. Я покажу дом и вашу спальню. Распоряжусь о завтраке или обеде. Идём. Меркуцио к нам вернётся. Там, в склепе, среди мёртвых родственников, он точно не убьёт себя. Попросту не сможет осквернить то место самоубийством. Переступив порог, Тибальт попадает в мир роскоши и изысканности. Высокие потолки, расписанные фресками, уводят взгляд ввысь. Каждая деталь — от инкрустированных полов до шёлковых драпировок на окнах — говорит о великолепии и вкусе владельцев, что из поколения в поколение, как музей, насыщали свой дом, превращая его в произведение искусства, где столь гармонично сочетаются разные эпохи. Сердце дворца — парадная лестница. Словно путь на Олимп, она величественно поднимается к верхним этажам. Белоснежный мрамор, полированный до блеска, отражает игру света и теней, а резные балюстрады украшены не позолотой, а золотом. В центре лестницы сияет гигантская люстра, сотканная из миллионов кристаллов, словно небесный ангел, освещающий каждый шаг восходящего к великолепию. И стоило им войти во дворец, как Мера грациозно и легко спрыгнула с плеч Валентина, принимаясь исследовать новый дом со спокойствием, будто бы она в нём уже была. Одна из самых запоминающихся комнат — библиотека, утопающая в книгах, словно в волнах знаний. Громадные стеллажи из тёмного дерева хранят сотни лет истории, от древних рукописей до редких изданий. Огромные окна открывают вид на простор, где шелест листьев сопровождает тихое шелестение страниц. А как красива зимняя садовая комната, с нежнейшими голубыми стенами и росписью на потолке, изображающей безмятежное небо, словно убежище от зимних бурь. Из неё открывается вид на сад, украшенный скульптурами и фонтаном, который в зиму превращается в ледяной шедевр. Среди комнат дворца особое место занимает балльный зал, где в прошлом разворачивались великолепные балы и приёмы. Его высокие потолки украшены лепкой и росписью, отражающей изысканность вкусов каждого из рода Скалигеров. Огромные окна заливают зал солнечным светом, а паркетный пол, инкрустированный деревом разных пород, словно картина. До того кажется невозможным человеческому созданию сотворить такую красоту. Гостиная, с мягкими диванами и креслами, обтянутыми бархатом, и мраморным камином, словно приглашает к уютному отдыху и беседе. На стенах висят картины известных художников, рассказывающие о вкусах и интересах владельцев дворца. Столовая, с громадным столом из красного дерева и позолоченной лепкой, где когда-то собиралась элита не только Пизы, но и всей Италии, хранит в себе дух торжеств и праздников. А в кабинете, с массивным столом и библиотекой, отражающей страсть к знаниям, владельцы дворца писали историю и решали судьбы. И каждая из этих комнат несёт в себе не только отпечаток роскоши и великолепия, но и дух своего времени, дух истории, застывший в деталях и атмосфере, дух трагедии, что навсегда поселилась в этом месте. Тибальт никогда не видел такого великолепия. Он боялся ступать по полу, боялся касаться дверных ручек и чего бы то ни было. Он боялся дышать в этом месте, будто может испачкать его, осквернить. Юноша всегда восторгался замком Эскала в Вероне, невероятным вкусом и стилем самого Принца, что под своим чётким наблюдением возвёл такую красоту. Тибальт восторгался изящным богатством, выдержанном в тяжёлой скромности, но этот дворец…настоящий замок из снов. Сеньор Капулетти издох бы от зависти. Тибальт потерял дар речи. Стены украшены бархатом, атласом, повсюду фрески и картины, даже дивные кожаные обои, коих Тибальт никогда не видел. Их так хочется коснуться… Он уже протягивает к этому чуду руку, как голос Валентина возвращает его из сказки в их жестокую реальность. — Говорят, что это человеческая кожа, — мальчик хихикает. Пытается шутить, думает, надеется Тибальт. И в этот момент видит в глазах юного Скалигера маленьких чёртиков. Отчего Валентин, никогда не бывший похожим на Меркуцио ни характером, ни внешностью, сделался копией своего брата. И от этого странного сходства в сердце Кошачьего Царя защемило. — Но узнать доподлинно невозможно, — в тот же миг вся спесь с мальчика спадает, будто её и не было. Он флегматично пожимает плечами и хмыкает. — Этот дом таит много тайн. Тут проводились тайные собрания, устраивались спиритические сеансы и здесь дюжина потайных комнат… Мы с Меркуцио разгадали лишь три. — Откуда ты знаешь про это всё? — Тибальту хочется смеяться с того, как мальчик всерьёз всё это воспринимает. Но в наличии тайных ходов Кошачий Царь не сомневается. Этот дом… дворец, действительно полон тайн. — Меркуцио рассказывал, а дядя никогда не отрицал, но и не соглашался. Идём, покажу кое-что. Тибальт не был трусом. Никогда себя таким не считал, хотя несколько страхов имел. Самый главный — дядя. Вот только загадочных кожаных обоев он так и не коснулся. Валентин привёл гостя в маленькую комнатку, расположенную рядом с библиотекой. Будто кабинет. Маленький и уютный, с камином, который когда-то, когда в этом доме горела жизнь, горел точно также, одаривая своим теплом. А над камином два портрета. Портрет отца Меркуцио, Винченцо Скалигера, написанный масляными красками, представлял собой статного и излишне стройного мужчину с гордым взглядом и густыми чёрными волосами, с отражающими глубину души ясно-зелёными глазами, которые как будто пронизывали пространство и время. Он был одет в богатую одежду из тёмно-красного бархата, с золотыми пуговицами и вышивкой, и с руками, сжатыми в кулаки, как будто готовясь к схватке. На его лице было выражение не жестокости, а твердости характера и непоколебимой веры в справедливость. Именно эти зелёные глаза, полные жизненной силы и неподдельного огня, достались Меркуцио, как и тонкая стать. Вот только глубина взгляда старшего сына отличалась. Она была мягче, игривей. Портрет матери, Инес, отличался ласковой и душевной красотой. Её нежные черты лица с тонким носом и бледными щеками утопали в волнах тёмных волос, окаймлявших овальное лицо. На её губах играла мягкая и нежная улыбка, с оттенком меланхолии, словно она знала о скоротечности жизни. Глаза Инес были светло-голубые, отражающие нежность и чистоту души. И смотря на портрет женщины небывалой красоты и стати, Тибальт будто бы смотрел в глаза Валентину. Сеньора на портрете была одета в изящное платье из голубого шёлка, с вышивкой из серебряных нитей. Её руки, словно из фарфора, были сложены на юбке, как будто она держала что-то очень ценное, нечто невидимое для глаз. Эта улыбка, полная любви и нежности, перешла Валентину, делая его лицо необычайно притягательным и добрым. Два брата стали отражением своих родителей — каждый взял из их черт самое лучшее — один от отца, другой от матери, будто бы разделив их для себя. Ну а души… души их вобрали самое чистое от обоих родителей. — Они как окно в прошлое, — говорил мальчик о портретах, — в ту эпоху, когда жизнь была полна красоты и трагедии, когда люди жили с горячим сердцем и непоколебимой верой в справедливость. Они стали напоминанием о том, что и мы когда-нибудь станем частью истории, за нашим следом останутся портреты и память о наших жизнях. И слушая эту печальную истину, Тибальт думал лишь о том, что у Меркуцио нет и не будет ни единого портрета только от того, что он хочет навсегда исчезнуть из истории, будто бы его никогда и не было, и ему почти удалось.

***

Склеп рода Скалигеров располагался в саду под маленькой домашней церквушкой в глубине земли. Туда вели тяжёлые каменные двери с резными ручками. Массивный замок, давно заржавевший, не запирал двери. Меркуцио остановился. Что-то вело его, звало туда, и юноше не хватало сил сопротивляться, да он и не хотел. Ему надо было поговорить с родителями, увидеть их, высказаться. Шум в голове гудел, сводил с ума, но юноша противился. Он поднял голову. Над ним возвышался каменный ангел с крестом, и Меркуцио показалось, что статуя вот-вот да уронит крест на него, придавливая и навсегда избавляя от мук. Но сколько бы он ни стоял на месте, смотря на недвижимую статую, та не двигалась. А зов предков был всё сильней и сильней. Он откинул тяжёлый засов и, навалившись всем своим ослабевшим телом, толкнул дверь. Его сразу обдало затхлостью и сыростью. Вниз проник солнечный свет, едва-едва освещая помещение, и Меркуцио на едва гнувшихся ногах ступил на ледяные ступени. Босые ноги чувствовали холод и неровность поверхности, но он это будто бы не замечал. Лишь касался влажных заплесневелых стен рукой, чтобы не упасть, и шумы в голове сменились голосами. Десятками знакомых ему голосов. Бабушки и дедушки, покойные тёти и дяди. И родители… В самом низу склеп был просторным и тёмным. Стены были выложены серым камнем, а пол усыпан гробницами из чёрного мрамора, украшенными надгробиями с изображением герба рода и выгравированными именами усопших. Надгробия стояли в непринужденном порядке, как будто их расположили не люди, а невидимая сила. В центре склепа стоял огромный саркофаг, высеченный из цельного куска чёрного мрамора, на крышке которого лежала скульптура ангела с угрюмым лицом и скрещенными на груди руками и гербом в ногах его, на котором изображена лестница, которая будто символизирует, что Скалигеры из поколения в поколение пытаются подняться с земного Ада на небеса, в Рай. Это было место погребения основателя рода Скалигеров, его имя, Мастино I, было выгравировано на надгробии золотыми буквами. О нём ходили легенды и сказания в семье. И каждая была краше и мудреней другой. Меркуцио знал каждую из них и помнил наизусть. — И спустился ангел с небес, чтобы исцелить род людской, да остался он с ними на веки, помогая и защищая, прощая грехи их и приводя каждого к воротам рая. Только с десятилетиями и столетиями, очищая от грехов чужих, вобрал он каждый из них в себя, и сделался смертным, подобно человеку любому. И лишился он крыльев божественных, потеряв навсегда возможность вернуться домой. Оказался он под небом, да только до неба и не дотянуться. Земля и ад — два пути ему осталось. И на земле он будет коли жив, а как исстарится оболочка его — так и рухнет душа божья в огонь адовый. И дорога такая с того времени будет ожидать каждого, кого породить он успеет во грехах своих, — обветренными губами шептал Меркуцио, проводя рукой по надгробию холодному, по лицу ангела на нём. Он чувствовал присутствие смерти в этом месте, но в то же время он ощущал и некую неземную благодать. Внутри него воцарилась удивительная тишина, словно в этом месте он наконец нашёл покой от суеты своей бренной жизни, и разум его воспалённый наконец исцелился. Он оглядывал склеп умиротворённым взглядом, с нежностью проводил рукой по холодному камню надгробий, читая имена усопших. Каждое имя вызывало в его памяти живые образы, воспоминания о смешных случаях, о тёплых объятиях, о горечи утраты; а тех, кого он не застал при жизни, юноша вспоминал по рассказам других. В этом месте смерти он нашёл мир, убежище от беспокойств жизни. Он прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза и вдыхал воздух, пропитанный земляным ароматом и холодным каменным запахом. Наконец он дошёл до вырезанной ниши, где стояло две урны с прахом. На каждой выгравировано имя родителей. Меркуцио опустился на колени и прислонился лбом к холодному камню. Он чувствовал нежность и печаль в их именах, и в его голове всплыли воспоминания о нежной улыбке матери и ласковых глазах отца. И тут его накрыла волна агонии. Он упал на холодный пол, склоняясь в поклоне, касаясь пола лбом, и зарыдал, воя и скуля. Он рассказывал всё, что с ним случилось с последней исповеди. Рассказывал всю свою жизнь, что сливалась в один большой грех, он извинялся, что оказался недостойным сыном своих родителей, молил о прощении. И крики его холодным эхом отскакивали от стен и возносились вверх по лестнице, где тут же растворялись в светлом и тёплом дне. А сердце и душа Меркуцио рвалась на части. Он лежал на полу, свернувшись в клубок, прижимая руки к груди, желая разорвать свою плоть и вынуть сердце, чтобы положить его туда, рядом с мраморными урнами родителей, чтобы остаться здесь, с ними, на веки вечные. Он плакал, закрывал лицо руками, собирая длинными кудрями пыль и паутину. Он оплакивал свою душу и жизнь, свое детство и молодость, что прожил во лжи. У него не было друзей. А те, кого он таковыми считал, лишь использовали его, а он и поддавался, ввязываясь во всё, воплотив вживую Содом и Гоморру. Ему было мерзко от самого себя. От своих постыдных желаний, от своего тела, в которое он пускал каждого. Меркуцио хотелось бы начать жить заново, но время упущено. Он разменял свою честь на веселье, а теперь не осталось ничего настоящего. Меркуцио провёл в склепе, подле праха отца и матери, весь день и ночь. Лишь на утро следующего дня он, ни живой ни мёртвый, вернулся домой. Шаркающими окропленными в собственной крови ногами добрёл до давно ожидающей его спальни и лёг в постель. Он не ел, не пил, не говорил и не шевелился. Лишь смотрел куда-то в угол, где из темноты за ним наблюдало то чудовище без лица, что было из зеркала. И казалось, что на белоснежной постели было лишь тело молодого Скалигера, а душа… душа его осталась рядом с мертвецами. Часть 3. Исцеление Меркуцио лежал на кровати, словно выброшенный на берег морской волной, бессильный и угнетённый. Он зарылся в подушки, пытался спрятаться от мира, от своих мыслей, от себя самого. Комната казалась ему тёмной, хотя солнечные лучи проникали сквозь окно, окрашивая её в тусклые жёлтые тона. Но для него она была словно яма, глубокая и тёмная, из которой он не мог выбраться. Он чувствовал себя тяжёлым, словно наполненным свинцом. Каждая мысль, каждое движение отнимало у него огромные усилия. Ему не хотелось говорить, не хотелось видеть, не хотелось чувствовать. Он хотел просто исчезнуть, раствориться в темноте, в пустоте. Его глаза закрыты, но Меркуцио видел всё. Он видел свои страхи, свои ошибки, свои неудачи. Он пытался вспомнить, когда он стал таким. Когда его жизнь превратилась в этот тусклый и беспросветный туман? Он лежал на кровати, словно загнанный в ловушку зверь, и не видел выхода. Он был один в своей темноте. В комнате мрачно и душно, воздух тяжёл от запаха затхлости и горечи. Теперь Меркуцио лежал на кровати, уставившись в потолок. Его тело было неподвижно, словно каменное изваяние, а в глазах застыла пустота. Он стал тенью самого себя, живым мертвецом, лишённый всякой цели и смысла. Ему не было дела до того, что происходит вокруг, он больше не испытывал ни боли, ни радости. Он просто существовал в подвешенном состоянии между жизнью и смертью. Не осталось ни боли, ни сожалений. Ничего не осталось. Минуты сливались в часы, а часы превращались в дни. И видеть такого Меркуцио Тибальту было больно. — Он не позволяет к себе прикоснуться. Он не ест уже третий день и почти не пьёт, — качает он головой, сидя в гостиной напротив камина. Вероятно, в былые времена это место собирало всю семью за чаепитием и рассказом историй, чтением книг. А может прямо здесь ещё совсем маленький Меркуцио устраивал своим родителям концерты, распевая какую-нибудь глупенькую детскую песню, или сочиняя сказки о феях. И от этих представлений тоскливая улыбка тронула губы Кошачьего Царя. Когда-то в этом мёртвом дворце была бурная и счастливая жизнь. — Такого обычно не бывало… Ему хватало исповеди перед прахом родителей, чтобы, ну… стать обычным, самим собой, — неловко пожимает Валентин плечами, почёсывая Меру за ушком. Лишь одна только кошка выглядела и чувствовала себя счастливой. — Я написал Джульетте, как мы тут, и что мы задержимся. Тибальт издал тяжёлый стон. Он закрыл лицо рукой, тяжело вздыхая. Со всеми этими переживаниями он совсем забыл о кузине, что наверняка переживает за них всех, не находя себе места. — Я убью этого Ромео, если увижу его, — шипел он в злости. Умертвить этого мальчишку надо было ещё очень и очень давно. Достаточно одной сильной хватки, чтобы переломить поганцу шею. — Объясни толком, что произошло. В общих чертах я понял, что он поругался с… друзьями? — произнося последнее слово Валентин скривился в лице, сам не веря в то, что Монтекки были Меркуцио друзьями. Для младшего Скалигера предмет их дружбы, про которую Меркуцио всегда рассказывал с горящими глазами, всё чаще и чаще вызывал сомнения и вопросы, но озвучить это вслух он никогда не решался. Что он, выросший вдали от Вероны, вдали от родного брата, знает о его взаимоотношениях с Монтекки? Ровным счётом ничего. Лишь то, что ему рассказывал брат. — Но что это должна была быть за ссора, если она доводит аж до такого? — Ссора, которая обернулась предательством, — бокал горячительного в руках Тибальта заскрипел. Приложи он немного силы, так бокал со свистом лопнет, разлетевшись на крошечные осколки. — Ромео рассказал Меркуцио, что всё это время они просто использовали дружбу с ним для своей выгоды. Мерзко настолько, что слов приличных нет. Но чтобы так воспринимать это близко к сердцу… Не знаю. Меркуцио, видимо, просто не из этого мира. Тибальту не верилось, что дружба может быть настолько важной. У него не было друзей. Приятели и знакомые — да, но не друзья. И даже сейчас назвать кого-нибудь столь громким словом ему было тяжело. Кто его друг? Разве что Меркуцио и Джультта? Валентин несомненно прелестный юный господин, и брат его возлюбленного, которого Кошачий Царь бесконечно уважает, но не более. А Давид, Балдассаре и Луиджи… добрые приятели с детских времён. Сколько Тибальт себя помнил, он всегда был один, не имея надёжного плеча, которому мог бы довериться. — Для Меркуцио дружба всегда была важна. Не знаю, почему. Тибальт… я не могу его потерять. Просто не могу. Я не знал родителей и не могу разумно оценивать их потерю, но Меркуцио брат мой, которого я знаю с рождения, я не готов терять его, а сейчас вероятность, что этот страх станет реальностью, слишком велика, — Валентин смотрел на Тибальта с немой мольбой в глазах. И сейчас, глядя в ясные глаза Валентина, Тибальт видел его ребёнком, которым тот, по сути, и является. Простым ребёнком, которому пришлось слишком рано повзрослеть. — Я не позволю этому случиться, — он дал слово, сам при этом не представляя, как его исполнит. Меркуцио превратился в тень без голоса.

***

— Mon cher, — ласковый и тихий голос Тибальта не мог скрыть его тревоги. Он предусмотрительно постучал в комнату, но, так и не дождавшись ответа, тихо притворил дверь, будто бы совсем чужой. Коим он себя и чувствовал, не имея возможности даже коснуться возлюбленного. Стоило только его руке повиснуть в воздухе над буйной некогда головой, как Меркуцио отодвигался в сторону, не пророня ни одного слова, и это разбивало ему сердце. Тибальт не раз спрашивал, хочет ли Меркуцио, чтобы он его оставил, но юноша всё так же молчал, и Тибальт не решался уйти, боясь, что этого хватит, чтобы расковырять ещё свежий шрам, так и замотанный белой тканью. А комната молодого Скалигера во дворце была прекрасна. В светлой и просторной спальне Меркуцио воздух был наполнен ароматом роз и лаванды. Стены украшены фресками с изображением сцен из греческой мифологии, а потолок украшали резные деревянные балки. В центре комнаты стояла большая кровать с балдахином из тёмно-красного бархата, расшитого золотыми нитями. Над кроватью висел гобелен, изображавший сцену битвы между рыцарями. Рядом с кроватью стоял массивный дубовый стол, на котором были разложены книги, свитки и чернильница. У окна резной стул, обитый мягкой кожей. Напротив кровати находился камин, облицованный мрамором и украшенный резными фигурами. Над камином висело большое зеркало в позолоченной раме. Комната была обставлена изысканной мебелью, в том числе резными сундуками, шкафами и стульями. На полу лежал толстый персидский ковёр с геометрическим узором. В дальнем углу комнаты находилась небольшая библиотека, в которой хранилась обширная коллекция книг по различным темам, от философии до поэзии. Спальня Меркуцио была отражением его прежней личности: она была роскошной, элегантной и живой. Вот только для самого Меркуцио всё лишилось красок и уюта. Лишь там, в дальнем углу, на него то и дело поглядывало безликое чудовище, будто бы ждавшее своего часа, чтобы выползти и довершить начатое. Меркуцио уже дал слабину, ещё немного дожать его — и его душа отправится к своему первому прародителю Мастино. Фрески с изображением богов, некогда сияющие красками, поблекли, а их детали растворились в тени. Балдахин над кроватью, раньше пышный и величественный, теперь висел, словно уставший от времени, его бархат покрылся пылью и утратил свой яркий цвет. Гобелен с изображением битвы рыцарей померк, лишь призрачные очертания борющихся фигур проглядывали в полумраке. Дубовый стол, уставленный книгами и свитками, теперь был пуст и запылен. Стул у окна, обитый мягкой кожей, стоял неприветливо, словно ожидая неминуемого разочарования. Камин, окружённый резными фигурками, остыл и пустовал. Зеркало над ним отражало не жизнерадостный мир, а мрачную картину заброшенности и отчаяния. Книги, хранящиеся в маленькой библиотеке, покрылись пылью, их переплёты поблёкли, словно их мудрость и знания утратили свою ценность. Комната, некогда олицетворяющая роскошь и элегантность, превратилась в отражение нынешнего состояния души Меркуцио, в угрюмое и мрачное место, где угасала жизнь и надежда. -Скажи, чем тебе помочь, пожалуйста, -тоскливый серый взгляд не мог пробиться через стену, которая была выстроена отчаяньем. — Mon amour (Моя любовь)? — Я так и не выбрался из того сундука, — донёсся хриплый голос из обветренных бледных губ. Меркуцио, лежавший к Тибальту спиной, наконец обернулся, и Тибальт его не узнал. Красивое лицо с аристократической бледностью, некогда излучавшее юношеский задор и жизнерадостность, приобрело болезненный, истощённый вид. Кожа, будто иссушенная знойным ветром, стала тусклой, подчёркивая резкость впалых скул. Под глазами залегли глубокие, тёмные синяки, похожие на следы от печали, отражающие бессонные ночи и угнетающие мысли. Глаза, некогда блестящие и полные жизненной энергии, померкли, как звёзды поутру, лишённые былого огня. В них теперь отражалась бездна пустоты и отчаяния. Копна тёмных кудрей, некогда небрежно падавшая на плечи, словно чёрный шёлковый водопад, поседела, как если бы время ускорило свой бег, спеша угасить красоту молодости. Меркуцио сгорал на глазах, словно свеча, потухающая от нехватки воздуха. Его тело исхудало, очертания стали резкими. Он был призраком своего былого «я», отражением печали и угасания. Тибальт не мог узнать в этом худом, поникшем человеке своего весёлого, жизнерадостного возлюбленного, что не давал ему, Кошачьему Царю, угаснуть в самые худшие времена его жизни. Однажды даже самая яркая звезда утратит своё сияние… — Чем я могу тебе помочь? Меркуцио, не отстраняйся, прошу. Мы справимся вместе, — Тибальт умоляюще присел на корточки возле кровати, смотря в глаза Скалигера, пытаясь отыскать там, глубоко-глубоко внутри, хоть намёк на прежнего Меркуцио. Хоть намёк на то, что его можно вернуть. И Меркуцио смотрел долго, не отрывая своего печального пустого взгляда, пока не выдавил из себя полную грусти измученную улыбку. Юноша протянул свою холодную руку и накрыл Тибальтову, что так отчаянно сжимала покрывало: — Я тебя отпускаю. И Меркуцио перевернулся на другой бок, спиной к Тибальту, заканчивая этот короткий диалог, оставляя Кошачьего Царя в недоумении и страхе от этой пугающей фразы. — Что это значит? Что это значит?! Но Меркуцио молчал, больше не проронив ни слова. И день сменился ночью, а Тибальт так и не отошёл от постели возлюбленного. Лишь кошка Мера прокралась в ночной тиши в спальню хозяев и мягко запрыгнула на кровать, устраиваясь в ногах Скалигера. Она сверкнула своими зелёными глазами в сторону тёмного угла и недовольно завиляла хвостом. Подняла голову, вытягивая шею, и зашипела. Будто бы она видела то, что не видит никто другой. Никто, кроме Меркуцио. Юноша распахнул глаза, готовясь увидеть то же страшное лицо без глаз, что следит за ним с самой Вероны, как он никого и ничего не увидел. Угол был пуст, будто бы там никого и никогда и не было. Меркуцио с трудом приподнялся на локте, осматривая всю комнату. Глаза его давно привыкли к темноте. Но он не увидел ничего, что пугало его, тревожило его сознание. Лишь кошка Мера, что уютно свернулась в калачик, тихо посапывала, жмуря глазки. И Тибальт, так и не вставший с пола, приложивший уставшую тяжёлую голову на кровать в тревожном сне. И всю оставшуюся ночь Меркуцио смотрел на него, прижав колени к груди, силясь понять, почему Тибальт остался с таким как он. А ответ найти так и не мог. Как только лучи утреннего солнца проникли сквозь высокие окна, согревая комнату своим теплом, Тибальт тяжело проснулся, разлепляя глаза от тревожного сна. Только кошка так и продолжала спать, время от времени меняя позы. Лишь ей одной было хорошо и спокойно. — Доброе утро, — солгал Тибальт, выпрямляясь и болезненно хмурясь. Спина нещадно затекла. — Ты не спал? Он и без того знал ответ. Не понимал только, как Меркуцио ещё не повалился от истощения. — Почему ты здесь? — голос Скалигера стал совсем чужим. Невозможно поверить, что этим же голосом юноша заливисто смеялся и кричал на всю Верону, привлекая к своему веселью всеобщее внимание. — Почему? Я тебя отпустил. Ты ничего мне не должен, — повторил он свой вопрос, ловя полный недоумения взгляд Тибальта. — Я люблю тебя, Меркуцио. И я с тобой не из-за какого-то долга. Ты удивительный человек. Самый удивительный из всех, кого я когда либо встречал, — сон как рукой сняло. Он осторожно приподнялся, присаживаясь на край кровати, с болью замечая, как Меркуцио инстинктивно отодвинулся от него. Не в страхе, но из-за чего-то другого. — Я — пустое. Почему ты со мной? — он ждал какого-то другого ответа, а Тибальт не понимал, что Меркуцио хочет от него услышать. Всё стало походить на странную игру, правил которой Тибальт не знал и не мог понять. Меркуцио хотел услышать что-то важное, что либо возродит его, как феникса из пепла, либо похоронит заживо на века. И Меркуцио так отчаянно нуждался в спасении, что смотрел на Тибальта с надеждой, будто бы моля его дать правильный ответ. — Я не понимаю… Je t'aime. Juste aimer. Всего тебя. Ты лёгкий и весёлый, ты показал мне жизнь в счастье и удовольствии, ты вытащил меня из вечной службы цепного пса. Ты заражаешь весельем, придаёшь сил и даришь надежду. Ты показываешь, насколько человек может быть силён и с чем он может справиться, — он говорил от сердца чистейшую правду. — Я всегда таким был? — Да! Да! Меркуцио, всегда. — Но почему это стало заметным только после секса? Никто не видит меня. Лишь моё тело. И тогда, на Рождественском балу, и после него… мы были лишь любовниками. Моё чрезмерное внимание тебя раздражало, и ты с неохотой ко мне привыкал. Так почему? Только ли из-за того, что я сам это позволяю и не заслуживаю большего? Почему я стал интересным только после секса? Я не могу больше ничего дать? Тибальт, помоги мне понять, где я ошибаюсь, и что я делаю не так. Я живой всё ещё вопреки всем обстоятельствам. У меня есть всё материальное в этом мире, и казалась бы, что я должен быть счастлив, но мне кажется, что я так и остался в том тесном сундуке. Что не выбрался из него. Помоги мне наконец обрести свободу, — прошептал он последнюю фразу, боясь, что его услышит то, что не должно слышать от него этих слов. Тибальт замер, раскрыв рот, переваривая всё услышанное. И в этой тихой просьбе вскрылась проблема, которая сейчас разрывала Меркуцио на части. Он перестал видеть себя живой личностью. И сейчас, подвласный всей трагедии, Тибальт силился припомнить, почему раньше так отвергал Меркуцио. — Возможно я завидовал тебе, — пожал Тибальт плечами, стыдливо почёсывая затылок. — Ты мне всегда казался счастливым мальчишкой, у которого всё есть, в то время как у меня не было ничего. И из-за этого я, наверное, не мог воспринимать тебя настоящим. Ты был каким-то сказочным, не реальным. Будто бы из снов… и поэтому я тебя ненавидел. Это зависть. Тебе завидуют. Они не замечают твоего внутреннего мира, что под шутливой обложкой есть человек. Разносторонний человек, с уймой интересов и хобби, который поражает своим воображением. Который способен на бескорыстную дружбу, на сердечное сочувствие. Для этого надо уметь видить и слышать. Я был слеп и глух, как и вся Верона. Лишь Бенволио видел и слышал правду. Он всегда видел тебя настоящим. Понимаешь, Меркуцио, — Тибальт тяжело вздохнул, собирая мысли в кучу. Он, как правило, немногословный, уже давно превысил свой лимит слов. — Люди злы и жестоки по своей природе. Угодить всем невозможно, как бы ты этого ни хотел. И, как бы ни хотелось нам всем, дружить со всеми невозможно. И это надо принять, отпустить и жить дальше. Нельзя переживать из-за каждого мудака, что встречается на твоём пути. Переживаний не хватит. Ты пытаешься противостоять злу, борешься с ним, когда надо отступить и позволить злу уничтожить само себя. — Но мне нужны друзья, любимые люди. Разве это не законное желание и право каждого человека? Меркуцио походил на ребёнка, которым перестал быть уже очень и очень давно, который запутался в жизни, и который потерял свою дорогу: видя впереди себя лишь тернистый тёмный лес, куда даже не проникает солнце. И брёл он по этому лесу, цепляясь за острые голые ветки и разрезая кожу о острые колючки, совершенно один, пытаясь разобраться в себе, примириться с собой и отпустить те грехи, что пожирали его, как дикие и голодные звери вгрызаются в плоть своей добычи. Он пытался найти тропинку, но землю замела осенняя листва, и не видно ничего. И как бы он ни кричал, ни звал на помощь, ответа не слышал. Тишина. Лишь хруст веток под ногами. А деревья над ним всё сгущаются, плотнеют и начинают сдавливать до того, что нечем дышать. — Всё придёт в своё время. Жизнь всегда заканчивается хорошим, а если сейчас всё плохо, значит и жизнь не кончена. И в этой томительной улыбке Меркуцио видел какую-то надежду. Наконец сквозь высокие острые ветви деревьев его тёмного леса виднеются лучи солнца, которые зовут за собой, обещая указать путь. — Я тебе не противен? Я ничем не отличаюсь от проституток, кои ходят по Вероне, ища себе клиента. После всей моей подноготной, которую ты знаешь… тебе не противно касаться меня? Я ведь испачкаю тебя своей грязью. — Ты не грязнее меня, — улыбается Тибальт, и у Меркуцио вырывается из груди хриплый смешок, что роднее для Кошачьего Царя всего на свете. — Мы все пали очень давно и очень глубоко, но это не значит, что мы не заслуживаем счастья. Меркуцио, о лучшей любви я и мечтать не могу. И мне совершенно не важно, что у тебя было до нас, как, я уверен, и тебе не важно, что было до нас и у меня. Наши грехи позади, мы начали жизнь с чистого листа, помогая друг другу и поддерживая. Ты мне не противен, Меркуцио. Ты счастье, которое, я думал, не заслуживаю. И ты сын, которым гордились бы родители. И вдруг тёмный лес начал расступаться, заполняя всё солнечным светом. Колючие ветви отстраняются, кустарники послушно прилегают к земле, а под ногами появляется тропинка. И Меркуцио слышит голоса родных, что там, на другой стороне призрачного леса, зовут его. Валентин. Тибальт. Эскал. Даже звонкий голосок Джульетты. И голоса тех, кого он ещё не обрёл, но точно узнает в будущем. Тибальт увидел эту перемену в Скалигере, что как тонкая грань была бы заметна лишь немногим, но которая стала отрадой для его измученного сердца. И теперь он точно знал, что жизнь вернётся к Меркуцио. Потребуется время, но всё восстановится. Затянутся шрамы, излечится душа. А он будет рядом вопреки всему. — Пойдёшь завтракать? Или завтрак принести тебе сюда? — с надеждой спрашивает Тибальт, но Меркуцио лишь отрицательно качает головой, прося оставить его ещё на немного одного. И как бы Тибальт ни хотел взять Скалигера в объятья и никогда не выпускать из них, повсюду водя, или, скорее, неся за собой, он лишь согласно кивнул, помня, каким небывалым терпением обладал этот шебутной юноша в его, Тибальтовый, депрессивный период жизни. Поэтому он подождёт, сколько будет нужно. — Тибальт, спасибо, — Меркуцио взял его за руку и сжал, и в этом простом и лёгком движении была запечатлена вся любовь юноши, что он несёт в своём израненном сердце. И точно такое же израненное сердце было когда-то и у Тибальта. Но Меркуцио залечил все его раны, поставил надёжные заплатки, и Тибальт сделает для возлюбленного не меньше. Он вышел, лишь задержался на мгновение, чтобы погладить обленившуюся Меру. Кошка недовольно мяукнул, широко разевая пасть, видимо жалуясь, что её потревожили, но стоило только руке хозяина добраться до её любимого места — подбородка, как Мера, прощая, замурчала. Дверь осталась приоткрытой. Видимо, всё для той же кошки, что так и продолжила мурчать, будто читая какое-то, только ей ведомое, заклинание. Ерунда какая… Только вот нет более в комнате монстра, что следит за Меркуцио без глаз, что скрежет своими окровавленными клыками и скребёт когтистой лапой по полу. Юноша сидел в спальне, в мягкой постели ещё какое-то время, прежде чем наконец вылезти из неё, спустить босые ноги на ковёр и встать. Голова предательски закружилась. Комната завертелась, и Меркуцио зажмурился, приводя сознание в порядок, насколько это было возможно. И стоило ему только выйти за пределы комнаты, как Мера проснулась, встала и потянулась, выгибая спинку и грациозно спрыгнула на пол, мягко ступая следом за Скалигером, держа хвост трубой. Она следовала за ним по светлому коридору, стены которого обтянуты шёлком в узорах, следовала по мраморным ступенькам, что вели на этаж выше, туда, в маленький и уютный когда-то кабинет с портретами последней четы Скалигеров. Напротив портретов родителей стоял Меркуцио, внимательно всматриваясь в их лица. Его истощённое тело шаталось и едва держалось на ногах, но он упорно отказывался садиться в кожаное кресло рядом с камином. Мера села в дверном проёме, сложив свой чёрный хвост к лапам, и принялась умываться, становясь непричастным немым слушателем. Меркуцио отчаянно хотел освежить в воспоминаниях лица отца и матери. Там, ниже земли, под самой церквушкой в склепе, где он изливал душу, обнажая её и очищая исповедью за все грехи, он говорил не только с родителями, но и со всеми, кто там лежал. Сейчас же этот разговор был лишь для сына и родителей. — Простите меня, я знаю, что вы не хотели бы видеть меня таким. Простите, что стал разочарованием, но я буду стараться стать лучше. Правда. Ради себя и брата, ради дяди, Тибальта и ради вас. Обещаю вам. Простите за всю боль, что я вам там принёс. Клянусь, что я не брошу Валентина, и, что бы ни случилось, буду держаться ради него, — это была священная клятва, данная, смотря в самые глаза, хоть и в написанные маслом. Там, под землёй, он исповедовался, здесь же, над землёй — он клянётся. — Раньше я думал, что совсем один. Что вы покинули меня. Что смотрели на меня с небес и разочаровывались, смотрели, как я барахтаюсь в грехах, ожидая, когда я очищу землю от себя. Но теперь я знаю, что вы всегда были рядом, помогали, как только могли. Вы послали мне на помощь ангела. Спасибо вам за Тибальта. Я не разочарую и его.

***

Меркуцио блуждал по дворцу до самого вечера. Обходя комнаты, знакомые с самого детства, забытые в долгом сне, юноша погружался в счастливые годы беззаботного детства. Он не хотел вспоминать время горя и печали, время, когда в их светлый дом проникла болезнь. Отныне он хочет жить лишь доброй памятью. А Мера больше не следовала за ним по пятам, удалившись, вероятно, по своим кошачьим делам, зная, что её защита юноше более не нужна. Скалигер спустился в обеденную комнату к ужину, который, правда, уже заканчивался. Но стоило только Меркуцио показаться в дверном проёме, на фоне которого он казался крохотным человечком, как Валентин расплылся счастливой улыбкой, распоряжаясь, чтобы брату принесли съестного. Тибальт отодвинул рядом с собой стул, приглашая и помогая Меркуцио сесть. И впервые за последние долгие и тяжёлые дни они поужинали вместе, болтая о ерунде, которая и внимания не стоит, смеясь и вспоминая нелепости, и Меркуцио улыбался. И впервые за последнее время у него появился аппетит. И юноша никак не мог отпустить руку Кошачьего Царя, соскучившись по теплу родного человека. — Знаешь, мы тут с Тибальтом обсуждали, что здесь вполне можно жить, — разрезая уже подостывшее за разговорами мясо, сказал Валентин. Он бывал в Пизе не столь часто, то и дело каждый раз забывая планировку дворца, но жить здесь в спокойствии, в окружении родных, казалось ему прекрасной идеей. А Верона… Верона найдёт себе другого наследника. — Джульетта была бы в восторге, — подтверждающе кивает Тибальт, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони руки Меркуцио в своей. Он последует за своим милым Скалигером хоть на край света. Только они вдвоём. Хоть на луну. Туда, где ему будет лучше. — Ты не хочешь править Вероной? — спрашивает Меркуцио у брата, ковыряя ложкой кашу. После столь длительной голодовки наслаждаться вкусным мясом ему будет только больше вреда. — Я знаю, что смогу ею править, но готов отказаться, чтобы быть рядом с тобой. А тебе лучше здесь. В спокойствии и тишине, — и вновь его младший брат кажется намного взрослее, чем он есть на самом деле. — Мне действительно здесь хорошо, — Меркуцио переводил спокойный взгляд зелёных глаз с Валентина на Тибальта и обратно. — И мне потребуется ещё несколько дней, чтобы окончательно прийти в себя, но в конечном счёте я хочу вернуться в Верону. Этот город… он течёт у меня в венах как кровь. Он мне нужен. Вся его боль и жестокость мне нужны, сколько бы страданий Верона ни причинит. Мы с ней связаны, и связь эту я не могу объяснить. Она взывает в ночи. Она ждёт. Верона ждёт.