Verona sta aspettando!

Карета, запряженная парой коней, медленно покачивалась на ухабистой дороге, оставляя за собой пыльный шлейф. Из окошка Меркуцио наблюдал за меняющимся ландшафтом. Весна уже сменилась началом лета, и вся Италия сияла жизнью. Пейзаж за окном кареты был ярким и многообразным: зелёные холмы, покрытые цветами и пышными виноградниками, сменялись золотистыми полями пшеницы, где между колосьями бегали красногрудые скворцы. Вдалеке блестели голубые воды Средиземного моря, а в небе парили белоснежные чайки. И вглядываясь в даль горизонта, юноша почти что слышал шум прибоя, ощущал морской запах, что проникает в самые лёгкие, очищая. Ему надо было увидеть море. Зарыться руками в мелкий песок и ощутить кожей бриз, что несёт в себе морскую соль и крошечные песчинки, которые непременно застрянут в волосах. — Мы можем сделать остановку? — спрашивает он у Тибальта и Валентина, зная, что ему не откажут. В воздухе стоял аромат цветов и земли, который наполнял карету нежным и сладковатым запахом. Меркуцио чувствовал, как его душа отдыхает от заботы и усталости пути. По дороге они проезжали маленькие деревни, затонувшие в зелени, с их красивыми церквями, дворцами и домами с красно-черепичными крышами. Меркуцио видел, как жители занимались своими делами: крестьяне пахали землю, женщины стирали бельё в реке, дети играли в догонялки. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в яркие красные и оранжевые тона, когда карета остановилась на берегу Средиземного моря. Воздух стал прохладнее, неся с собой солёный запах воды и лёгкий ветер. Меркуцио вышел из кареты и сделал глубокий вдох, почувствовав, как прохладный морской воздух освежает его усталое тело. Он огляделся вокруг. Море раскинулось перед ним, словно бескрайняя голубая пустыня, отражая яркие цвета заката. Волны спокойно катились к берегу, оставляя за собой белые пенные гребни. На горизонте виднелись парусники, словно белоснежные птицы, парящие над водной гладью. Меркуцио прошёлся по песку, чувствуя его мягкость под ногами. Опустился на колени, зарываясь в него руками и глупо улыбаясь. В детстве он часто бывал на этом самом берегу, копошась в песке, мечтая, что найдёт сокровище. Ему хватило бы и безделушки, чтобы ощутить себя настоящим кладоискателем. А если он найдёт бутылку с посланием? Маленьким, он придумывал 1000 и 1 историю, крутя сюжетные повороты, представляя себя искателем приключений. Сейчас он стоял на берегу, уставившись в бескрайний простор моря, и чувствовал свою душу, как будто очищенную от всего ненужного и пустого. И в этот момент он чувствовал себя свободным, как птица, парящая в небе. Его взгляд был прикован к морю, словно в нём отражалась его недавняя душевная буря. Ветер свистел в ушах, неся с собой соль и запах влажной земли. Волны с неистовой силой били о скалы неподалёку, разбрасывая пену и грохоча, словно о чём-то предупреждая. Юноша вновь вдохнул глубоко, почувствовав влажный воздух, который проникал в его лёгкие, словно даря ему силы бороться дальше. И он стоял твёрдо, уставившись в бурлящие воды, словно хотел увидеть в них отражение своей собственной души. Он чувствовал некую тоску и печаль, что не оставляли его в покое. Но он также чувствовал и нечто иное — притягательную красоту моря, что оставляла солёный привкус на губах, и песчинки в растрёпанных ветром волосах. Море — это бушующая красота, полная силы и непокорности. Она завораживала Меркуцио, притягивала к себе, словно хотела показать ему, что даже в безумии и хаосе можно найти красоту и ощутить покой. Меркуцио стоял на берегу, как на грани двух миров: мира его недавних мук и мира дикой, но привлекательной красоты. И он чувствовал, что сможет со всем справиться. Тибальт, никогда прежде не видевший моря, не мог остаться в стороне. Он стоял на берегу, неподалёку от возлюбленного, чтобы не нарушать его покой и попытку договориться с самим собой, завороженный величием моря. Его глаза расширились, словно увидел он не земные красоты, а чудеса небесные. Тибальт вдохнул глубоко, почувствовав солёный ветер и влагу, что несла с собой волна. Он снял сапоги, закатал штанины и подошёл совсем близко к берегу, когда очередная волна запенилась и подобралась совсем близко. Море оказалось холодным, но Тибальт не сдержал детского смеха. Смеха только что проснувшегося в нём ребёнка, которому однажды пришлось рано повзрослеть и стать серьёзным. «О, чудо!» — прошептал он, его голос был полон восторга и удивления. Он ходил вдоль берега, словно хотел охватить взором всё его великолепие, но море казалось бесконечным, как само небо. Валентин, с жадностью наблюдающий со стороны, не выдержал и бросился бежать вместе с Тибальтом по песку, играя в догонялки. И ветер разносил их задорный смех туда, за горизонт, к белым парусам. Они бегали по воде, оставляя за собой россыпь брызг, совершенно не беспокоясь, что будут мокрыми. Они бросали камни в воду, наблюдая, как те падают и исчезают в пелене брызг. И Меркуцио не смог не поддаться всеобщему веселью и не броситься к ним, заливисто смеясь. Сейчас они все стали детьми, кубарем катаясь в песках, обрызгивая друг друга солёной водой и встречая закат старого дня. И только Мера игнорировала ребячий крик и смех, так и продолжая спать в карете на своей подушке, лишь время от времени приоткрывая один глаз, наблюдая за странными людьми.

***

Карета въехала в Верону через Арку Скалигеров. Меркуцио выглянул в окно, его взору открылся оживлённый и красочный город. Таким его видят те, кто здесь никогда не жил. И таким его видят те, кто его слишком сильно любит. Улицы были заполнены людьми, которые спешили по своим делам и просто наслаждались прекрасным тёплым днём. Везде можно было увидеть яркие цвета. Здания в Вероне представляли собой причудливую смесь архитектурных стилей, от романского до готического. Узкие улочки, вымощенные булыжником, вели к площадям, украшенным фонтанами и статуями. Воздух был наполнен звуками: стуком колёс карет, звоном колоколов церквей и оживлённым говором прохожих. Меркуцио мог уловить запахи свежего хлеба, жареного мяса и сладких цветов. Карета проезжала мимо домов знатных семейств, с их резными фасадами и балконами, увитыми цветами. За стенами города простирались холмы, покрытые виноградниками и оливковыми рощами. Леса. Солнце нового дня уже поднялось высоко, окрашивая небо в тёплые оттенки голубого и белого. Но Меркуцио, несмотря на прекрасную погоду и жизнерадостную атмосферу Вероны, не испытывал никакого восторга. Город казался ему слишком тесным, слишком шумным и слишком насыщенным жизнью, которая была ему не по душе. Узкие улицы, вымощенные булыжником, казались ему лабиринтом, из которого он не мог выбраться. Он чувствовал себя запертым в этом городе, словно в клетке. Город казался ему слишком пустым, что давило на него своей тяжестью. Меркуцио не любил Верону. Но она взывала к нему. Она словно тянула его к себе невидимыми нитями, не давая уехать. Он чувствовал это в каждой каменной плите, в каждом звуке, в каждом запахе города. Он слышал голоса прохожих, звон колоколов, шум карет. Он видел яркие цвета одежды, радужные узоры тканей, яркие фрески на стенах домов. Он чувствовал вкус свежего хлеба, аромат специй и цветов. Верона была живой, она дышала и двигалась, она была наполнена энергией и красотой. И она не давала Меркуцио забыть о себе. Даже когда он пытался убежать от неё, закрываясь в своём родовом дворце и погружаясь в чертоги разума, Верона находила способ проникнуть в его сознание. Он видит её в своих сновидениях, слышит её звуки в своём воображении. Он не может убежать от её притягательности. Меркуцио понимал, что он никогда не сможет уехать отсюда. Верона стала его частью, она вошла в его жизнь, и она не отпустит его. А значит, он должен принять её такой, какая она есть. Он должен принять её шум, её суету, её красоту и уродство. Он должен понять, что она не просто город, а часть его судьбы и жизни. Город продолжал жить вопреки всему. Он будет жить во времена войн, во времена чумы, во времена смерти правителя. Этот город восстанет из пепла вопреки всему, как и сам Меркуцио. Верона не встречала их. Казалось, что она и не заметила отсутствия ни Тибальта, ни Меркуцио, ни тем более Валентина. Лишь один только Эскал ждал приезда любимых племянников по истечению нескольких недель их отсутствия. Без Меркуцио замок казался ему каким-то пустым и призрачным. Юноша ступал по коридорам, проходя из комнаты в комнату, будто бы что-то вспоминая, пока наконец не дошёл до своей спальни. До своей крепости, которой та когда-то была. Он остановился в дверном проёме, опасливо заглядывая внутрь, пытаясь уличить следы недавней трагедии, но их не было. Разбитое зеркало заменено на новое, карниз с новыми шторами весел на месте, подобраны все осколки и отмыт пол. Новый ковёр и ваза. Всё прибрано и подчищено. Его комната. Его крепость. Она выполнена по исключительно его проекту. Дерево «пурпурное сердце» везлось из другого конца света, как и все остальные предметы интерьера, превращая спальню в его крохотный мирок, радуя роскошным уютом. Вот только теперь спальня не казалась ему безопасным местом. Она была чужой. Она напоминала об опасности. — Что такое? — Тибальт заглянул Меркуцио через плечо, всматриваясь в комнату, пытаясь понять, что видит возлюбленный. — Я здесь не останусь, — решительно ответил он, даже не думая объясняться. Это больше была не крепость, а могила. Могила для живого человека. И Меркуцио отказывается даже ступать туда ногой. Посему слуги подготовили им другую спальню, перенеся туда все личные вещи молодых господ. Однако проблема была не только в личных покоях. Проблема была во всём этом замке, где случилось слишком много всего плохого. Один только Парис оставил неизгладимое пятно на этом доме, который был призван защищать и оберегать. Только вот раньше Меркуцио цеплялся за призрачную надежду безопасности, что всё наладится и будет так, как должно быть. Но это всё пустое. Ничего не решится само собой, и у юноши больше нет сил ждать. Он не хотел здесь жить. В этом замке Эскала всё было пропитано болью, тревогой и кровью. Он это чувствовал. Ему мерещились крики и тёмная горячая кровь, что будто бы стекает по ступеням. Всё здесь нагнетало его, давило настолько, что невозможно вздохнуть. Меркуцио какое-то время пытался привыкнуть к новой спальне, к новому себе, но всё чаще стал замечать, что избегает дома, шатаясь по ставшим ему чужим улицам Вероны, сбегая даже от Тибальта. Меркуцио пытался разобраться в себе: в своей жизни и своей душе. И сделать это он должен был сам, как бы Тибальт ни хотел помочь. Ноги юноши привели его к порогу церкви. Он не был религиозным. Веру в Бога юноша потерял очень и очень давно, когда милостивый Бог отобрал у него родителей, но почему-то в это мгновение Скалигер почувствовал странную тягу к этому священному месту. Пребывая в сомнениях несколько минут, юноша всё же сделал неуверенный шаг на ступень, и ноги его сами понесли вперёд. Церковь брата Лоренцо не была величественным собором с высокими сводами и богатым убранством. Она была скромной, почти сельской, но в своей простоте таила величественную силу. Внешние стены из грубого камня были выкрашены в мягкий охристый цвет, что делало их тёплыми и уютными. Деревянные двери просты, но крепки, охраняя внутреннее святилище. Над входом возвышался небольшой треугольный фронтон, украшенный деревянным крестом. Внутри церковь была светлой, но не яркой. Окна были небольшими, но пропускали достаточно света, чтобы освещать стену с фреской, изображающей Мадонну с младенцем. Фреска была старой, её краски поблекли, но она всё ещё излучала некую духовную силу. Пол вымощен камнем, покрытым тонким слоем пыли, что делало его мягким и тёплым под ногами. Вдоль стен стояли деревянные скамьи, одетые в простую ткань. На алтаре лежала небольшая деревянная скульптура Иисуса Христа. Она сделана с простотой и изяществом, но в ней чувствовалась глубокая душа и преданность. Меркуцио слышал, как Эскал не раз предлагал брату Лоренцо выделить средства на облагораживание церкви. Провести реконструкцию, добавить в отделку позолоту и мрамор, дорогих камней, но священнослужитель отказывался, каждый раз по-доброму улыбаясь, считая, что всё это пустое и мирское. Церковь и вера должна притягивать духовным, а не материальным. Она должна приносить умиротворение душе, а не радость глазам. И Меркуцио мог понять такой подход. Стоило ему переступить порог, как в нос ударил запах ладьи, что с непривычки вскружил голову, запах свечей — плавленого воска — и жар огня, что странным образом имел свой аромат. Меркуцио тихо, стараясь не шуметь, ибо в том было своё неизвестное ему таинство, которое, однако, он чётко ощущал, прошёл вперед к скамьям, где Лоренцо собирал свою паству. Длинные старые пустые деревянные скамейки приглашали присесть, и Меркуцио не смог отказаться. С краю, вдалеке, чтобы можно было сбежать при первой возможности. Он закрыл глаза, прислушиваясь к своим ощущениям, прислушиваясь к тишине и запахам. — Меркуцио, рад тебя здесь видеть, — голос над самым ухом заставил юношу распахнуть глаза и вздрогнуть. Лоренцо подкрался бесшумно, как-то слишком незаметно. И сейчас Скалигер уставился на него как-то виновато, будто его застукали за чем-то постыдным. Он резко вскочил, намереваясь сбежать и больше никогда не оказываться даже рядом с этим местом, которого Меркуцио избегал как пепелища. Вот только Лоренцо перегородил проход, не позволяя израненной душе сбежать от спасения. Улыбка мужчины вызывала какое-то странное спокойствие. Такая же улыбка была и у дядюшки Эскала. А ещё добрые старые глаза, хотя брат Лоренцо не был старым. Но все исповеди, все те грехи, что он пропускал через себя, не могли не оставить следа. Его чёрная ряса стара, поистрепалась, скромна, как и сама церковь, как и сама Верона. — Я просто… — Меркуцио не знал, как закончить предложение. Он выдохнул, болезненно усмехаясь. — Просто решил зайти и посмотреть, что тут изменилось. Ничего. Был здесь последний раз 10, нет, 11 лет назад, — исправился он, вспоминая, что пропустил собственный 19 день рождения. — Церковь — отражение города, — улыбнулся Лоренцо, раскидывая руки, призывая взглянуть на скромное внутреннее убранство. — Да, Вероне далеко до Рима или Пизы, — не сдержал юноша тихого смеха. — На самом деле, я хотел попробовать найти здесь то, что находят другие. — Хочешь исповедоваться? — А это поможет? — Только если ты сам в это веришь. Меркуцио понимающе кивнул. Исповедоваться он не хотел. Ничего лучше не очищает душу, как разговор с родителями. — Хочешь помолиться? — Я не верю, что мои молитвы услышат, — ни молитвы, ни вера не спасли его родителей. — Люди молятся не для того, чтобы Господь услышал их желания, они молятся для самих себя, — попытался объяснить Лоренцо то, что понимает далеко не каждый. Нельзя воспринимать веру как бартер верования и исполнения желаний. — Это помогает им справиться с проблемами собственных демонов. Это помогает верить в лучшее, даже когда всё плохо. На проповедях я часто говорю, что жизнь заканчивается только хорошим, а если сейчас всё плохо, значит, она ещё не кончилась. — Это же мне совсем недавно говорил Тибальт, — Меркуцио растерянно уставился на Лоренцо, который как-то по-отечески добро улыбнулся, будто говорит с неразумным дитём. — Тибальт часто приходит ко мне. Мы много разговариваем. — И это помогает? — Скалигер не скрывал свой скептицизм. Он продолжал противиться, но разговор прекращать не хотел. Отчего-то ему была необходима эта беседа. — Тебе помогло? Недолго думая, юноша согласно кивнул. — Значит помогает и Тибальту. Ты не знал, что он приходит? — Не знал. Эта вера не принимает нашу любовь. Она её порицает, — Скалигер ощетинился, готовясь защищаться. Он подобрался и сложил руки на груди, закрываясь от всего мира. — Каждая вера поощряет любовь. И Богу не важно, что это за любовь, если она добровольна и принята осознанным и здравым смыслом, если она не причиняет вреда. Меркуцио, тебе кажется, что все против тебя, но это не так. Знай, что здесь ты можешь обрести поддержку и найти помощь, если сам этого хочешь. И ты никогда не будешь одинок вне зависимости от того, веришь ты во всё это или нет. У тебя есть родные, которые верят в тебя, а это сильнее всего на свете. И отчего-то это столь сильно врезалось в сознание юноши, что Меркуцио и не заметил, как по щеке его потекла слеза. Одинокая слеза, которую он тут же постыдно смахнул рукой, и как бы невзначай поправил непослушные кудри, будто бы они лезут в его лицо. Он опустил голову и как-то неловко поковырял носком сапога пол, что-то обдумывая. — Я не верю во всё это, — наконец после молчания, что брат Лоренцо не смел прерывать, позволяя Меркуцио собраться с мыслями и прийти к тому заключению, в котором он нуждается, сказал юноша, обводя церковь взглядом зелёных глаз. — Но я хотел бы иногда сюда приходить… к Вам за разговорами. Вы умный человек, теперь я это вижу. И я хочу извиниться лично перед Вами за все те глупости, что о Вас думал. Мужчина медленно кивнул в знак почтения. Нет более сильного человека, чем тот, кто может признать свою неправоту и искренне извиниться. И когда Меркуцио вышел, Верона показалась ему чуть светлее, чем была 20 минут назад.

***

Меркуцио всё же не смог оставаться в замке Эскала дольше нескольких недель. Он остро нуждался в своём месте. И рано или поздно эта необходимость должна была подняться. И именно для этого Эскал на окраине города долгие годы строил два особняка. Для Меркуцио и Валентина. Вот только пока Валентин не получил образование и катался между Римом и Вероной, его старший брат осел в этом городе навечно. Особняк этот стоял на возвышенности, на границе леса и города, словно прячась от посторонних людских глаз. Он был построен из светлого камня, выкрашенного в мягкий оттенок слоновой кости, что делало его похожим на сказочный домик, уютный и приглашающий. Крыша покрыта деревянной черепицей, имеющей неравномерную форму и оттенок, словно время само поработало над её красотой. Стены украшали рельефные каменные детали и витые балконы, обвитые плющом. Окна особняка были большими, с новыми рамами, одетыми в прозрачные стёкла, что делали их похожими на глаза, глядящие в мир. На каждом окне висели шторы из тяжёлой ткани, сшитые из натуральных материалов, что позволяло совсем скрыться от внешнего мира. Внутри особняк был пропитан ароматом дерева, сосновой коры и земли, словно сам воздух дышал лесом. Пол был вымощен деревянными досками, обработанными и отполированными до блеска, а по стенам тянулись деревянные панели, покрытые резьбой и росписью. Очаг в гостиной был огромным, его каменная обивка и деревянная мантия были совершенно чистыми, ещё не знавшими чёрной вековой сажи. Каждая комната особняка была просторной и светлой, с высокими потолками, украшенными деревянными балками. В комнатах были установлены деревянные шкафы и комоды с резными дверцами, и массивные деревянные столы с широкими скамьями, на которых можно было собраться всем добрым и близким друзьям за трапезой. Особняк был не просто домом, а истинным убежищем, местом, где Меркуцио мог бы отдохнуть от суеты мира и найти спокойствие и уют для своего воспалённого рассудка. Полностью отличающийся по стилю от комнаты молодого Скалигера, что пестрила тяжёлой для психики вычурностью, особняк создавал для привыкшего глаза к оттенкам фиолетового в золотой облицовке яркий, но приятный контраст. И Тибальт, впервые перешагнувший порог этого дома, за созданием которого время от времени он наблюдал издалека, шумно выдохнул в каком-то немом восхищении. Тибальт видел убранство замка Капулетти и Эскала, видел неподдельную богатую роскошь дворца Скалигеров, но эти все богатство тяжело давили на скромность его души. Он, выросший в печальном недостатке, когда из всех богатств мира ему были доступны гиратора, подарённая братом, да крошечная коллекция кинжалов, что до нынешних времен знатно разрослась благодаря сердечным подаркам Меркуцио, что Тибальт так и не научился принимать, сейчас, видя эту простую, но изящную деревянную облицовку, наконец, чувствовал себя в своей тарелке. — Тебе нравится? — спрашивает Меркуцио, беря возлюбленного за руку, смотря на него с каким-то живым благоговением, благодарностью за весь тот тяжёлый путь, что он был рядом. — Очень. Напоминает тот охотничий домик Капулетти, помнишь? Нет, конечно здесь намного… намного! Просторней и богаче, но как-то по-настоящему уютно, — сжал он руку Меркуцио, с бесконечной любовью смотря в эти родные зелёные глаза, которые помогли ему в самые тяжёлые периоды его жизни. — Но в первую очередь тебе должно нравится, — голос его неожиданно приобрёл серьёзной стали. Тибальт, зная тонкую душевную организацию Меркуцио, готов был мириться со многой вычурностью повесы, лишь бы это приносило ему спокойствие в больную душу. Скалигер долго обхаживал особняк, внимательно рассматривая детали и представляя, на что тот или иной элемент можно было заменить. Особое внимание он уделил спальне, которая была словно кусочек дикого леса, перенесённый внутрь дома. Она дышала спокойствием и силой природы, отражая характер своего хозяина. Стены были обшиты тёмным деревом. На них висели трофеи охоты: головы оленей с величественными рогами, шкуры волков с яркими глазами из бисера и деревянные птицы с расправленными крыльями. Пол был выложен деревянными досками, на которых лежал большой шерстяной коврик с узором из охотничьих собак и стрел. В центре комнаты стояла массивная кровать из тёмного дерева с высоким изголовьем. На ней лежали мягкие подушки и одеяла из шерсти и льна. Над кроватью висел балдахин из тёмной ткани. Рядом с кроватью стоял деревянный комод с резными дверцами. Напротив кровати располагался большой каменный камин, над ним висела полка с охотничьими ружьями и ножами с блестящими лезвиями. Рядом с камином стоял массивный деревянный стол с пишущими принадлежностями, а по правую сторону книжный стеллаж. Меркуцио внимательно разглядывал всё с несвойственной ему педантичностью. Это жильё всецело должно было стать его и Тибальта. Их мир, где они обретут покой и гармонию. И Меркуцио, всю свою жизнь обожающий блестящее богатство, внезапно осознал, что ему хочется покоя для глаз. Нынешняя обстановка особняка бальзамом легла ему на сердце, и он наконец почувствовал себя на своём месте. — Я дома, Тибальт, по-настоящему дома. И Мера, которую запустили в новый дом, смело пошла вперёд, с интересом осматривая каждую щель и каждый угол, мурча, и вскочила на качающееся перед камином кресло в гостиной, где улеглась в ленивом желании вздремнуть.