Verona sta aspettando!

Освоившись в переезде, былой жизненный восторг, который начал столь неожиданно возвращаться к Меркуцио, начал точно также и спадать. Дни без дела и компании начали склеиваться в одни длинные и томительные сутки без радости к жизни, которые юноша глушил вином. И если раньше Тибальт уговорами вытаскивал возлюбленного в город, в компанию своих старых добрых приятелей, то по истечении времени Меркуцио отказывался, выпроваживая самого Тибальта, чтобы остаться наедине со своим одиночеством и кошкой. Балдассаре, Давид и Луиджи, в отличие от других Капулетти, были теми, кто готов выстраивать мост дружбы с самой громкообсуждаемой парой Вероны вопреки провокационным слухам и болтовне. Они были одними из немногих, кто оказал поддержку в критической ситуации и они стали единственными, с кем во всём городе Меркуцио и Тибальт продолжили поддерживать дружеские отношения. Со дня, когда их отношения открылись всему городу, всё перевернулось вверх дном. Тибальт, считающий, что он один и не имеет друзей, внезапно обрёл их в лице своих приятелей, что все эти годы были рядом, но в которых он не верил; Меркуцио же, который искренне верил и держался за дружбу с Монтекки — остался один. И хоть троица Капулетти смогла залатать брешь в сердце Меркуцио, что так отчаянно нуждался в дружбе, характер дружбы «синих» и «красных» значительно отличался. Капулетти — смелые и доблестные, спокойные и сдержанные в своих порывах, хоть в драку кидались с не меньшим пылом, чем Монтекки. Монтекки — шальные и взбалмошные, привыкшие сначала делать, а потом думать, не отличались ни умом, ни сообразительностью, готовые были влезть в любой кураж, смеясь и задыхаясь весельем. И Меркуцио скучал по этому безудержному восторженному энтузиазму. Ему не хватало привычной их суеты, гама и шума. Капулетти были от этого далеки, и теперь Меркуцио завядал в хандре. Здесь, вдали от города, он наслаждался тишиной и покоем, но там, в Вероне, где на каждом углу носились Монтекки, заливисто смеясь, где они обосновались у фонтана на площади, Меркуцио чувствовал себя оторванным от жизни. И видеть то, как бывшие друзья наслаждаются жизнью и молодостью без него, ничуть не скучая и не вспоминая, было для юноши невыносимо. Они его будто бы не замечали, что было хуже, чем если бы они смеялись над ним и травили. Безразличие — самая худшая месть. Он оставил им виллу. Она ему была не нужна. И юноша точно знал, что пройдёт зима, и никто из Монтекки и не вспомнит, кому она изначально принадлежала. Имя Меркуцио растворится в их сознании и растает, будто снег весной, в то время как сам Меркуцио всю оставшуюся жизнь будет помнить о детстве и юношестве, проведённом с этими людьми, как будет помнить и о их предательстве. Ромео. Это имя окрасилось траурной печалью. Бенволио. Тоска разлуки. Меркуцио всё ещё надеялся однажды получить от него письмо с добрыми известиями о здравии, но готовил себя к тому, что больше не увидит лучшего друга никогда в жизни. Бенволио сбежал от Вероны и всего того, что с ней связано. Он не захочет напоминать о себе. Меркуцио бы точно не хотел. Он нуждался в дружбе как в воздухе. Как он нуждается в семье и в Тибальте. Сердце Меркуцио слишком большое. И как бы он ни любил Тибальта, а Тибальт ни любил его, этого мало, чтобы утихомирить удушающую тоску. А в этом гнилом городе не осталось более никого, кому бы Меркуцио мог предложить свою верную и преданную собачью дружбу.

***

Таверна, где раньше Монтекки и Капулетти развязывали свои ежедневные баталии, тонула в тишине и спокойствии. Капулетти избавились от назойливых щенков, коих Ромео в одиночку не мог ни сдерживать, ни управлять. Против Тибальта, что, вопреки ныне сомнительной репутации, смог восстановить былые уставы, кучка глупых нескоординированных мальчишек не справлялась. — При Меркуцио они были как-то более сплочены, — заметил Давид, почёсывая тёмную щетину, что заметно отросла. Давид считал, что это придавало ему мужественности, которая так нравится женскому полу. — Из своры диких собак они превратились в глупых мартышек, — Балдассаре крутил в руке уже почти пустую пинту, обдумывая, заказать ли выпить ещё, или остановиться и добрести сегодня до дома в относительной трезвости. — Только у собак хоть клыки есть, — Давид чуть не подавился от собственной шутки, которая показалась ему несправедливо смешной. И Тибальт решил, что на сегодня пить приятелю хватит. — А мартышки только и могут, что кричать, — Луиджи смотрел в окно, под которым проходили Монтекки какой-то странной шатающейся кучкой. — Почему Меркуцио не пришёл? — троица Капулетти привыкла к шебутному мальчишке, который как щенок радовался всему новому. Некогда бесячий повеса оказался вполне интересным собеседником, красиво распевающим песни и время от времени, будучи подвыпившим, переходящим на французский, и отчего-то довольно трогательно вешающимся на Тибальта. Изнеженное избалованное дитя, которого все трое, не считая самого Тибальта, взяли под свою опеку. Молодые люди слышали про ссору Скалигера с Ромео, про его «изгнание» из Монтекки, к коим он, ради справедливости сказать, никогда кровно и не был причастен. Вот только о деталях поездки в Пизу они могли только догадываться, наблюдая белую повязку на запястье, что торчала из-под фиолетовых манжет. Но все тактично молчали, видя, как этот мальчишка не находит себе места, то и дело преданно оборачиваясь на знакомые голоса некогда друзей. — Он скучает по бывалому куражу с друзьями. Никак не могу его вытянуть. Отказывается. Запирается в доме и глушит одну бутылку вина за другой, — вздыхая, произносит Тибальт, что уже сломал голову, не представляя, что ему делать. Его сердце болит за Меркуцио каждый раз. Он, знавший юношу всю свою осознанную жизнь как неугомонного избалованного повесу, привык видеть его таким. Тибальт полюбил его таким, и Тибальт знает, что именно таким Меркуцио и должен быть. Это неписанный закон природы. И если Меркуцио начинает затихать, значит быть беде. А он, Тибальт, поклялся самой Жизни в вечном долгу перед возлюбленном, обещая защищать и оберегать его. — А ты чего? — Луиджи навалился грудью на стол, утаскивая из тарелки Тибальта кусочек вяленого оленьего мяса. Балдассаре, как истинный охотник, раскритиковал закуску по всем фронтам, обозначив друзьям, что мясо жёсткое, а значит олень был старым и, вероятно, больным, однако свою порцию этой закуски он умял в первые 5 минут. — Сидел бы с ним и развлекал, или надоело? Тибальт бросил на приятеля испепеляющий взгляд, призывая Луиджи заткнуться: — Думай головой, что и кому говоришь. Я бы за ним и в изгнание поехал, но Меркуцио чуть ли не выпроваживает меня, беспокоясь, что я стану таким же «изгоем», как и он, — закатил он глаза. Тибальт всю свою жизнь был изгоем, что никак не может найти себе место в этом городе и в этой жизни. — Он начал спиваться. Утром он уже с бокалом, а вечером пьян. Капулетти молчали. Они не могли дать Меркуцио то, в потребности чего он нуждался. Слишком отличалось воспитание Капулетти от Монтекки. Слишком разные интересы и взгляды на мир. — Надо его с кем-нибудь подружить, — предложение Луиджи звучало глупо, нелепо и по-детски. От того оно и было верным, как бы ни кривились остальные сидящие за столом. — Что вы так морды свои перекосили? Только попробуйте сказать, что я не прав! — молодой человек откинулся на спинку стула, складывая руки на груди и вскидывая бровь. — Да прав ты… Но человек точно должен быть не из Вероны. Тут не вариант. Нужна другая кровь. — Балдассаре, ты рассуждаешь так, как будто жертвоприношение собрался делать, — покосился на друга Давид. — Учитывая, что мы хотим свести ни в чём не повинного человека с Меркуцио — это определённо будет жертва, — и троица Капулетти громко, на всю таверну, засмеялась, в то время как Тибальт каждому дал подзатыльник, что не заткнуло молодых людей, а только больше раззадорило. Эта была добрая шутка, как шутят старшие братья над младшими. — О-о! — воскликнул Давид, стуча по столу ладонью и давясь собственным хохотом. Живот от смеха начал болеть. —У меня брат троюродный приехал обучаться у моего отца кожаному ремеслу. Из Палермо. Там у нас родственники дальние. Город больше, чем Верона, и там работы нет. Так что Горацио приехал с намерением остаться тут жить. Он пока остановился у меня, надеюсь, не на долго. Нет, я родных люблю, но лишний рот, который кормить надо, да и больно уж он умный… — Э-э! Ты немного не туда ушёл. Возвращайся к главной мысли, — пощёлкал перед носом друга Луиджи. — Ах, да, кхм. Вот. Горацио. Он вырос в более свободных нравах, чем все мы тут. Ну, ни Капулетти, ни Монтекки. Скучает тут, бедолага. Говорит, что мы все какие-то строгие и суровые, а Монтекки на голову больные. Может, его с Меркуцио познакомить? — А Меркуцио у нас на голову будто бы здоровый? — заржал Балдассаре и Тибальт попросту спихнул его со стула. Ничего, пусть поваляется немного, пыль прособирает. Балдассаре что-то недовольно просопел, но возражать не стал. Сам знал, что при Тибальте шутить про Меркуцио не стоит. Рука у Кошачьего Царя была тяжёлая, а верность мальчишке граничила с собачьей. И всё же, думал охотник, Меркуцио явно околдовал друга. Всё детство в драках и склоках, а тут великая любовь, которую Тибальт презирал. Но влезать в их отношения Балдассаре не станет. Пусть Тибальт сам разбирается со своей зазнобой. Однако помочь им никто из троих Капулетти не откажется.

***

Свести двух молодых людей, едва не насильно их подружив, казалось Тибальту задачей глупой и обречённой на провал. Невозможно заставить их общаться, невозможно заставить их дружить. И Тибальт, глубоко внутри, и не желал этого. Умышленно впускать в душу ранимого Меркуцио постороннего человека, который способен разбить и без того раненное сердце Скалигера, слишком рискованно, но ещё страшнее позволить Меркуцио спиться до смерти. Он, всю жизнь бывший в шумной компании, рядом с людьми, на которых, как думал, мог положиться, просто не привык обходиться без них. И Тибальт принимал эту особенность возлюбленного, не обижаясь, но переживая. И теперь, когда жизнь их начала налаживаться, последней критической проблемой для счастья стала тоска Меркуцио по дружбе. Как последний кусочек мозаики в витраже. Без него работа не будет закончена. Без этого маленького кусочка не получится насладиться витражом. И Тибальт готов потерпеть, подождать и сделать всё для того, чтобы они наконец обрели ту жизнь, которую заслуживают. Свести двух людей, что не знают о существовании друг друга, казалось безумным и невозможным, но на деле оказалось всё намного легче, чем все думали. Надо было лишь заманить их в одно место. Давид затащил кузена в таверну выпить. Тибальт едва не силой вытянул Меркуцио, отвлекая его от созерцания тлеющих в камине брёвен и опустошения очередной бутылки вина. И в общей компании, где непременно не могли не присутствовать Балдассаре и Луиджи, крайне сомнительная орава молодых людей разместилась в сторонке, занимая больше пространства, чем рассчитывали. И стоило только каждому уговорить по пинте эля, а на столе появиться игральным картам, как некогда незнакомые друг другу люди будто бы объединились в произвольную команду, чтобы обыграть всех «зануд» за столом. Горацио не высок, но крепко сложен, с широкими плечами и сильными руками. Его волосы тёмные, почти чёрные, как ночное небо, и небрежно падают на лоб, закрывая часть лица. Глаза у Горацио тёмно-карие, словно глубокие колодцы, в которых отражается какая-то природная лёгкость к жизни. Он как ветер, который закруживает листья и заставляет их танцевать. Он был жизнерадостным и остроумным, его смех заразный, а шутки ещё более забавные. И Меркуцио не заметил, как он уже смеялся вместе с ним и чувствовал себя свободным и расслабленным, после долгих недель непривычных для него покоя и тишины. Горацио был как свет в тёмном лесу, он рассеивал мрачные мысли Меркуцио и заряжал его энергией, которая обычно появлялась в кураже с Монтекки. Вот только от Горацио веяло чем-то добрым и светлым. Так бывает, когда перед тобой по-настоящему хороший и добрый человек. Горацио не был аристократом, он был просто весёлым человеком, который любил жизнь и делился своей радостью со всеми. Он видел добро в каждом, и он не боялся быть собой. Меркуцио поражал его весёлый характер и искренность. Юноша чувствовал, что впервые за долгое время он по-настоящему расслабился. Меркуцио ощущал прилив жизни. Он всё также вешался на Тибальта, задорно хохоча на всю таверну, заполняя своим голосом всё пространство. И тогда Тибальт наконец увидел своего милого Меркуцио, который живёт, а не существует. И Тибальт, на удивление, не испытывал ревности, чётко понимая, что их с Меркуцио любовь друг к другу выше всего, но радость, что он испытывал, глядя на двух молодых людей, что привнесли в тихую таверну Капулетти капельку хауса и безумия, была столь естественной, будто была прописана каким-то законом Всевышнего. Горацио — это тот друг, который был Меркуцио нужен. В тот вечер Меркуцио и Горация, ранее никогда друг друга не видевшие, выглядели как люди, что знакомы по меньшей мере пол жизни. От безумных игрищ они, как молодые жеребцы, перескакивали на внезапные песни и пляски, грозясь лишь вдвоём разнести всю таверну. И другие представители рода Капулетти то и дело странно на них оглядывались, пытаясь сообразить, что это за безумцы, что принялись играть в дартс метательными ножами, угрожая всем остальным проделать в них пару лишних дырок. Меркуцио, даже едва стоя на ногах, удивительно точно попадал в цель, пока Горацио едва не лишил трактирщика глаза. И их молодые и звонкие пьяные голоса доносились на улицу, отчего прохожие, то и дело любопытствуя, заглядывали в окна, расспрашивая друг друга о празднике, в честь которого такое веселье. Они стали неразлучными друзьями, которые много ночей проводили в гостиной особняка, оживлённо споря о чём-то и хохоча, а когда Меркуцио засыпал, утомлённый беседой, Горацио тихо стучался в кабинет Тибальта, где молодой человек неизменно ожидал, чтобы взять спящего возлюбленного на руки и унести в спальню. И хоть такой вид отношений был для Горацио далёк от понимания, он не обращал на это внимания, первым делом видя в новом друге отличного собеседника и напарника для озорства. Будучи ровесником Скалигера, приехав в Верону, юноша страдал от неизменной тоски. Его окружали люди, с которыми он не мог найти общего языка. Меркуцио же источал жизнь и веселье, и если бы Горацио знал о том тяжком периоде, что Скалигер переживал в своей недавней жизни, ни за что не поверил бы, что это один и тот же человек. Меркуцио, который заражает своим смехом и улыбкой, который знает 1000 и 1 забавную и чуточку позорную историю как про Капулетти, так и про Монтекки, который готов вписаться в любую авантюру, просто не мог быть тем, кто хандрит, отстраняясь и запираясь от всего мира. А Тибальт, видя благоразумие Горацио, наконец спокойно выдохнул, впервые веря в дружбу, что образовалась у его милого Меркуцио. Наконец за него пропал страх. Тибальт, более тихий и спокойный, с большим удовольствием проводил столь же тихие и спокойные дни и вечера, нежели Меркуцио, который так и жаждал приключений, что пробуждались в его бунтарской душе. Поэтому частыми вечерами юноша, с горящими глазами, рассказывал о тех или иных стычках с Судьбой. И каждый раз Тибальт, зная, что всё со слов Меркуцио надо делить на три, слушал его с неподдельным интересом, где в каждом рассказе через слово фигурировало имя Горацио, чувствуя, что витраж наконец готов, и им можно любоваться. И Тибальт любовался, даже когда всё доходило до нелепого и смешного абсурда. Однажды тёплой летней ночью, когда компания неразлучных друзей возвращалась в особняк, чьим частым гостем стал Горацио, обзаведясь и своей комнатой, Меркуцио в звёздной темноте увидел нечто, шарящееся у бочки с отходами, что стояла у таверны на территории Капулетти. Богатое воображение сразу начало рисовать в его воспалённом мозгу монстра, что непременно вышел из тёмного веронского леса, чтобы найти себе жертву. Горацио, что по истечению долгих лет дружбы в будущем так и не привык к такому богатому воображению друга, быстро определил в страшном огромном и клыкастом монстре маленькую голодную и напуганную собачонку. Болонка, некогда ухоженная и белоснежная, действительно сейчас больше походила на маленькое и безобидное чудовище. Истощавшаяся, грязная, с колтунами и колючками в некогда шелковистой шерсти, она пыталась добыть себе пропитание из объедков и, услышав чужие людские голоса, заскулила, видимо, уже ощутив на себе жестокость улиц Вероны, и спряталась за деревянную бочку с отходами. — Друг мой, — смеялся Горацио, положив руку Меркуцио на плечо, — это просто маленькая собачонка. — Собачонка? — Меркуцио в скептицизме похлопал глазами, издалека пытаясь разглядеть животное, что определённо боялось его больше, чем он его. — Напоминает болонку, — Горацио уже взял Скалигера под локоть, оттягивая его вперёд, в сторону дома. Довольно быстро определив, что этот молодой повеса будто не от мира сего, Горацио понял и принял факт того, что в его компании он, Меркуцио, является его ответственностью. По крайней мере, юный кожаных дел мастер видел неподдельный трепет компании Капулетти к этому чудному молодому человеку, видел живое беспокойство Тибальта, которому каждый раз клялся, что вернёт это создание в целости и сохранности. Сначала было странно, но Горацио привык. Привык и к странностям и нелепостям, даже подыгрывал им, когда Скалигеру вдруг взбредает в голову идти в лес и охотиться на фей. И в этой, казалось бы, детской глупой игре, Горацио погружался в действительно волшебный и дивный мир. На любое здравое объяснение у Скалигера было своё, которое не поддаётся человеческой логике, но которое делало эту жизнь намного ярче, интереснее и добрее. И сейчас, в достаточно позднем времени суток, Меркуцио надо было вернуть домой, к Тибальту, который каждый раз ждал возвращения возлюбленного за какой-нибудь книгой. Иногда, не столь часто, Тибальт вписывался в их всеобщее веселье, но всё больше и чаще предпочитал наслаждаться столь долгожданным покоем, время от времени гостеприимно уваживая заглянувших к нему Джульетту и Валентина. — Идём, Меркуцио, — Горацио встал за спиной Скалигера, упираясь ладонями ему в лопатки и толкая вперёд упирающегося друга. — Подожди-и-и! — капризно протянул Меркуцио, на что Горацио шумно вздохнул, выражая своё недовольство. —Подожди… Лициссия? — Меркуцио согнулся, оперевшись ладонями в собственные колени. — Лициссия, — повторил он имя одной знакомой болонки. — Что за Лициссия? — Горацио смирился, что увести Меркуцио у него не получится. Будь Меркуцио девушкой, он бы его силой поднял на руки, но каким бы хрупким Скалигер ни казался, весил тот определённо не как пёрышко. — Так звали собаку Бенволио. Моего друга. Он уехал из Вероны в начале этого лета, но я думал, что собаку он забрал с собой… Он её так любил. Она всегда была ухоженней всякой богатой местной дамы. Ну же, Лициссия, — в третий раз подозвал он собачонку, уже уверенный в том, что ошибся. Но грязное и голодное существо, услышав своё имя, опасливо показалось из-за бочки, медленно, виляя облезлым хвостом, прижимаясь к земле, выползая и собирая тощим пузом грязь. — Это она. Меркуцио выпрямился: — Будь так добр её поймать. — Ха-ха, чего? — Горацио не скупился на смех, будучи полностью уверенным, что это глупая шутка. Не думает же Меркуцио, что он действительно будет ловить эту грязную собаку? — Я не могу оставить на улице любимицу моего друга. Ты посмотри на неё. Она же не выживет! — будто неразумному ребёнку объяснял он саму истину, а у самого болело сердце от непонимания, как можно было её оставить на произвол судьбы. Меркуцио лишь надеялся, что у Бенволио на это были веские причины, о коих он не хотел и не мог думать, чтобы не разочароваться в последнем человеке, благодаря которому его детство и юношество всё ещё всплывали в его воспоминаниях в свете солнца, а не ночной тьмы. — Сам и лови тогда. — Я её боюсь. И она меня никогда не любила. Даже как-то до самого шрама укусила. — Ага, и ты решил, что мне шрам от укуса тоже нужен? — Горацио поотнекивался какое-то время, но в конце концов сдался. Пришлось ловить эту собачку. Меркуцио благоразумно отошёл на пару шагов назад, предоставляя другу весь простор для поимки. Напуганную Лициссию, что после побега хозяина выкинули на улицу как ненужную вещь, пришлось поуговаривать. Она боялась человеческой злобы, но смотрела добрыми жалостливыми глазами, махала хвостом, будто упрашивая не бросать её. Добрых 15 минут Меркуцио и Горацио подзывали её, пока Горацио не стянул с себя жилетку, без предупреждения набрасывая на тот час заскулившую Лициссию, что, оказавшись на руках, сначала попыталась укусить спасающую её руку, но, почувствовав человеческое тепло, перестала дрожать, прижавшись всем своим маленьким тельцем. Домой молодые люди заявились под ночь, да ещё и с собакой, чем ввели Тибальта, что по обычаю встречал возлюбленного гуляку, в неподдельный ступор. Он забыл все слова. И на итальянском, и на французском. — Это… что? — ткнул пальцем Тибальт в чумазую собачку на руках Горацио. Мера, увидев непрошеного четвероногого гостя, возмущённо замяукала. — Это Лициссия. Она будет жить с нами, — не спрашивая мнение самого Тибальта, Меркуцио просто ставил перед фактом. Он забрал болонку из рук друга и всучил все еще недоумевающему Тибальту грязное животное. Собачку эту Кошачий Царь помнил хорошо, как и тот позорный инцидент на площади у фонтана. От воспоминаний до сих пор глаз дёргался, как и эта собака сейчас, которой не нравилось, как её держат. И пока Тибальт вспоминал человеческую речь, чтобы красноречиво высказаться возлюбленному, почему «нет», то увидел в глазах Скалигера аргумент, который не потерпит препирательств. Меркуцио бросили и предали, как и эту собачку, что верно любила своего хозяина без каких-либо условностей. Собаки — самые преданные существа во всём мире. А эту собаку предал тот, кого она считала своим миром. Она избита и изранена сердцем и душой точно также, как был и Меркуцио. Только у Меркуцио были родные, что стоят за него горой, в то время как у этой невинной души во всей вселенной не было никого. Лициссия, которая не понимает, за что её человек её оставил, за что её выгнали из дома, где она жила, послушно охраняя его и соблюдая все правила, попросту не переживёт зиму. И взглянув в её слезящиеся глазки-пуговки, Тибальт не мог не представить, как это крохотное создание ещё много дней подряд сидело под воротами дома Монтекки, скуля и переминаясь с лапы на лапу в надежде, что вернётся Бенволио и заберёт её домой. Но Бенволио не вернулся. Как и никто не пустил её в теплый и родной дом. И Тибальт смирился, приняв собачку, как нового члена семьи, как принял когда-то и саму Меру. Их особняк достаточно большой, чтобы позволить содержать ещё как минимум пятерых собак, но крайне маленький, чтобы Лициссия вместе с Мерой не обосновались в хозяйской спальне, как и подобает домашним любимцам. В любви, тепле и сытости собака вскоре превратилась в прежнюю красавицу, служа верой и правдой Тибальту, и, по настроению, Меркуцио, грозно облаивая всех гостей, виляя хвостом, обнюхивая, будто бы раздумывая, можно ли им доверять. Шерсть её, скомканная и грязная, со временем стала такой же шелковистой, какой и была, облезлый и покусанный хвост зарос, а глаза, наполненные скорбью и печалью, забыли о том предательстве хозяина, смотря теперь с небывалой любовью на новых людей, для которых она стала неизменной любимицей. И каждый вхожий в особняк Меркуцио и Тибальта с восторгом расхваливал маленькую собачку, что первой бежала всех встречать, оповещая звонким лаем своих хозяев о гостях, то и дело получая лакомства и игрушки. А Мера, что до последнего отказывалась верить, что это громкое и слюнявое животное теперь будет жить с ней в одном доме, спустя время привыкла и смирилась, играя с ней, забираясь на высокий комод и с удовольствием наблюдая, как собачонка скачет на задних лапах в бессмысленной попытке достать до кошки.