Verona sta aspettando!

Часть 1. Осень Осень в Вероне — словно художник, который раскрасил город в тёплые и глубокие тона. Улицы, вымощенные булыжником, покрылись золотистым листом, падающим с деревьев, растущих вдоль стен древних домов. Солнце светило мягче, его лучи пробивались сквозь листву, окрашивая всё в золотистые и красные оттенки. Воздух пропитан запахом сырой земли и дымом от каминов, которые уже начинали топить в холодные вечера. Верона словно замерла в ожидании зимы, но в этой замершей красоте была некая меланхолия, осознанная прекрасность уходящего года. Высокие башни дворцов, окружённые красными черепичными крышами домов, проглядывали сквозь листву, словно величественные стражи этого города. Фонтаны, украшавшие площади, покрылись жёлтыми листьями, будто их вода превратилась в жидкое золото. В садах, окружающих особняки знатных семей, листья опадали с деревьев, как золотые монеты, рассыпанные на земле. В воздухе было что-то таинственное и завораживающее. Осень в Вероне была временем печали и созерцания, времени тихих размышлений и душевных переживаний, но Верона оставалась прекрасной, даже в своей осенней меланхолии. Будто сеньорита, что наряжается к балу. В воздухе витал аромат специй, который доносился из лавок торговцев, приготовившихся к зимнему сезону. Гвоздика, корица, имбирь — всё, что создавало атмосферу тепла и уюта, что так нужны в холодные дни. Осень в Вероне была временем перемен, временем перехода от тепла к холоду, от жизни к смерти. Но в этих переменах была своя прекрасная тоска, которая заставляла задуматься о жизни и смерти, о прошедшем и будущем. Тибальт и Меркуцио всё больше времени проводили дома, где слуги заботились об уюте своих господ; где в гостиной ярким красным пламенем горел камин, согревая по вечерам и серым дождливым дням, когда за окном завывал ветер, и ты всем своим нутром ощущаешь промерзлость. Тибальт, наконец проживающий жизнь сытого любимого кота, растерял былую враждебность. Ему более не было дел до распрей, до глупых Монтекки и ещё более глупого Ромео. И хоть в сердце его всё ещё таилась ненависть к этому дурному щенку, что причинил столь невыносимую боль его милому Меркуцио, он, по просьбе самого Скалигера, оставил наследника дома Монтекки в покое доживать его жалкую и бесцельную жизнь. Покой. Власть над своей жизнью и своим будущим. Наконец он это получил. Получил вместе с сердцем милого Меркуцио, что сейчас лениво прижимался к его боку на диване в гостиной, витая в облаках, окутанный старым шерстяным одеялом, что было сохранено Тибальтом с их юношества, с того самого грота, и юноша лишь время от времени поправлял Тибальтово произношение. Тот читал вслух стихи некоего французского поэта в оригинале. Меркуцио, больше погрузившийся в себя, чем в тему стихов, лениво гладил мягкую шерсть Меры, что устроилась на коленях. А Лициссия размеренно похрапывала на медвежьей шкуре перед камином, то и дело попискивая во сне и дёргая лапой, будто ей снилась охота на лис. Правда Тибальт был уверен, что это скорее лиса станет охотится на изнеженную болонку, чем наоборот. Снизу, где располагалась кухня, доносился пряный аромат корицы и каких-то других специй. Видимо, Меркуцио распорядился о чае и свежей выпечке, которую вот-вот подадут молодым господам, нарушая тишину и идиллию. Лициссия непременно вскочит, хрюкнет и чихнёт, оглядываясь по сторонам, как настоящая сторожевая собака, разве что способная зализать человека до смерти. Они часто приглашали друзей. Компания Капулетти с Горацио стали не редкими, особенно после удачной сезонной охоты, гостями. Свежее мясо только пойманной дичи, вино из личной коллекции Меркуцио, которое, по правде говоря, было наглым образом прихвачено при переезде из замка дядюшки, лёгкий стук дождя об окна и крышу, треск поленьев в камине и весёлые песни под сопровождение гитары. Меркуцио достиг значительного успеха в струнах, но с наибольшим удовольствием предпочитал подпевать Тибальтовой игре, чтобы в любой момент можно было пуститься в безумный пляс, прихватив с собой и Горацио, который будет неизменно в тщетной попытке хвататься за стол, увещевая, что не хочет, но который под всеобщий смех всё же поддастся другу. Для нежной Джульетты осень — это долгое расставание с Валентином, что до Рождества уезжает продолжать учёбу, но который каждую неделю обязательно пишет ей письма, и объёмом каждое выходит на полноценную книгу. И каждый листочек девочка бережно хранит, перечитывая то или иное перед сном, трогательно прижимая к груди, где как птичка в клетке бьётся её крохотное сердечко, полное любви. И кормилица, верная нянюшка, охает и вздыхает каждый раз, стоит ей только увидать тревожную тоску в светлых глазах подопечной. Мужчины, говорит она девочке каждый раз, вручая ей свежее письмо, непостоянны. Но Джульетта не слушает, ведь только она знает, что и как Валентин ей пишет. И она будет верить и ждать, точно зная, что настанет их весна. Осень в Вероне, это день рождения Тибальта. И этой осенью он его впервые ждёт, потому что знает, что будет не один. И ему не нужен богатый приём или роскошные подарки. Достаточно будет Меркуцио рядом и Джульетты. И желание его сбывается. Эскал устроил в честь Тибальта скромный, по его представлению, ужин, где собрались лишь члены семьи. Меркуцио да Джульетта с кормилицей, Эскал. И стол ломился от блюд и заморских деликатесов, вино лилось рекой и Тибальт впервые видел, чтобы для него так старались. В конце вечера вынесли торт. Огромный торт со свечами, что сеньора Тереза готовила со всей любовью для своего любимца. И Эскал встал, что сделали и остальные, держа бокал, говоря тост: — Тибальт, этот год принёс нам твою дружбу и твою преданную любовь. Ты для меня стал сыном, которого я так желал, и для меня честь быть с тобой знакомым. Я благодарен тебе за Меркуцио, о котором ты заботишься так, как не смог я, благодарен за Валентина, что видит в тебе достойный пример для подражания. И хоть его здесь нет, он написал тебе письмо, в котором, я уверен, выразил самые тёплые поздравления. Спасибо, что ты доверился нам и вступил в нашу семью, вопреки всей её странности… По залу пронёсся смешок, и Герцог не смог не сдержать своей отеческой улыбки. И морщинки у его глаз заулыбались своим теплом. И стало как-то небывало жарко от всех нежных и добрых взглядов, что были устремлены на именинника. 20 лет он жил в ненависти и злобе. 20 лет в нём вскармливали озлобленность, и лишь Джульетта была его отдушиной, что своей детской наивностью последние годы таскала с кухни кексы, в невинной попытке поздравить кузена в день, который должен был быть праздником, но по сути своей ничем не отличался от всех других, что отравляли всё то добро, что в нём было. И вот теперь в день, который он проклинал, день своего рождения, Тибальт наконец почувствовал тот праздник, о котором говорила Джульетта. — И что бы ни случилось, — продолжил Эскал, — Тибальт, мы всегда будет стоять за тебя горой вне зависимости от обстоятельств. Все закричали «С днём рождения!», кидаясь с объятьями, а Тибальт тяжело упал на стул, едва не разбивая бокал. Он закрыл лицо руками и замер. Плечи его задрожали. — Ты чего? — тихо зашептал Меркуцио ему на ухо, аккуратно, в тревоге, касаясь его плеча. Воцарилась беспокойная тишина. Наконец, молодой человек отнял от лица руки, посмотрел на собравшихся вокруг него родных, действительно родных людей, что искренне любят его, сморгнул столь предательские слёзы. Он обвёл всех тоскливым взглядом серых глаз и прошептал: — Спасибо. То был его первый день рождения в кругу семьи. Первый, но далеко не последний. В кругу любящих его людей. И он благодарен всем Скалигерам, что приняли его, что любят его и позволяют любить в ответ. Он благодарен нежной Джульетте за всю ту поддержку, что она ему оказывала на протяжении многих лет. И наконец Тибальт почувствовал, что никому и ничему не должен. Потому что семья — это не про долг, это про искренность и сердечность. И Тибальт любит всех, кто находится с ним в этой комнате, и он сделает всё для того, чтобы они были в безопасности, ничуть не сомневаясь, что то же самое и они сделают для него. И объятья, с которыми и Меркуцио, и Джульетта, и даже Эскал кинулись на него, Тибальт будет вспоминать каждый день, как и каждый день благодарить Бога, что он послал ему Меркуцио, который привёл его к этому счастью едва ли не силой. И всё же осень в Вероне прекрасна. Часть 2. Зима Зима в Вероне была словно величественная королева, которая одевала город в белые шубы и застилала землю бархатным покрывалом снега. Холод проникал под кожу к самым костям, заставлял людей кутаться в тёплую одежду и спешить домой, где горели камины и пахло горячим вином. Снег падал крупными пушистыми хлопьями, покрывая улицы белым покрывалом. Он ложился на крыши домов, на ветви деревьев, на статуи святых и фонтаны, превращая Верону в сказочный мир. Леса, окружающие город, были покрыты белым снежным покрывалом, словно величественные спящие чудовища, вот-вот да очнувшиеся ото сна. И красота их манила, притягивала. Под лучами солнца снеговые шапки на елях переливались крошечными драгоценными камнями, отчего даже в самой чаще было светло. В воздухе витал запах холода, который ощущался каким-то магическим образом, запах дыма от каминов. Жизнь в Вероне зимой становилась неторопливой и спокойной. Люди собирались в тесных комнатах, ведя тихие беседы. Они пекли пироги и готовили горячее вино, чтобы согреться в холодные дни и ночи. Дети катались на санях с холмов, бросались снежками и строили снежных баб. Их смех разносился по холодным улицам, создавая атмосферу веселья и радости. Зима в Вероне была временем спокойствия и созерцания. Это было время для семьи и друзей, время для тепла и уюта. И хотя зима была холодной и суровой, она приносила с собой собственную прекрасную красоту, которая завораживала и притягивала к себе. И в то же время зима в Вероне была суровой и непредсказуемой, как сама жизнь. Мороз сковывал город, превращая мощеные улицы в ледяные дорожки, а реку Адидже в хрустальную ленту, покрытую льдом. Дыхание зимы проникало в каждый дом, заставляя людей кутаться в тёплые одеяла и греться у очага, где трещали поленья. Снег падал хлопьями, покрывая город белым покрывалом, превращая его в волшебную страну. Но этот волшебный сон часто прерывался ледяным ветром, пронизывающим до костей, и холодной, промозглой погодой, что заставляла людей прятаться в своих домах и избегать прогулок по городу. Днём веронцы собирались в тавернах, чтобы согреться, поделиться новостями и провести время за игрой в карты или беседой. Ночи были длинными и тёмными, и люди собирались вместе, чтобы рассказать истории, петь песни и читать стихи у тёплого очага. Даже старая вражда забывалась, сводя потасовки и драки к минимуму. Зима в Вероне была временем тишины и спокойствия, но она также несла в себе ощущение мистического ожидания. В её снежном покрывале и ледяном ветерке чувствовалось предвкушение наступления весны, когда жизнь снова заиграет яркими красками и город оживёт в своём вечном танце. И в этом замёрзшем времени, как колокольный звон, слышались юные смешные голоса, что разрезали покой своим весельем. Меркуцио и Горацио, что носились по заледенелым улицам Вероны, вносили в эту мёртвую тишину искру жизни. И город с ними оживал, разжигая огонь былой страсти. А Тибальт с троицей Капулетти неизменно стояли неподалёку, готовые в любой момент вытаскивать молодняк из сугроба или вступиться за них перед сварливыми веронцами, что недовольны таким ребячеством. Время от времени Тибальт утягивал к себе возлюбленного, чтобы вытащить из-за воротника шубы Скалигера горсть снега, плотнее нахлобучить на его буйную голову шапку, что почти что сваливается, будто ребёнку, что пытается вырваться из хватки и продолжить с другом своё безудержное веселье, которое непременно закончится замёрзшими красными носами и снегом в сапогах. Но какими бы Капулетти ни казались серьёзными, стоило только Меркуцио и Горацио вытянуть всех к ледяной горке, как даже с бравых воинов Луиджи, Давида и Балдассаре сходил напускной поток серьёзности. Они, как и Тибальт, поддавались мальчишечьему ребячеству, позволяя себе просто наслаждаться жизнью, просто жить, впитывая каждый миг простого счастья и веселья. А в преддверии Рождества, Верона преображается. На центральной площади, где когда-то гудели разъярённые толпы, теперь царит праздничный гомон. Деревянные ларьки, словно россыпь драгоценных камней, украшают мостовую. В них — не золото и серебро, а сокровища, доступные каждому: ручная работа, ароматы специй и вина, тепло семейного очага. Лавки, подобно персонажам из сказок, живут своей собственной жизнью. В одной переливаются розовые и синие стеклянные шары, отражая рождественские огни, словно маленькие звёзды. В другой — пряники в виде домов и звёзд, с шоколадом, миндалём и разноцветными конфетами. В третьей — ручная вышивка на скатертях и салфетках, похожая на затейливые орнаменты средневековых манускриптов. Тибальт, по доброй традиции, никогда не пропускал ярмарку. В прошлые годы на них он присматривал скромный подарок для Джульетты, в этот год, для кузины и милого Меркуцио. Для друзей, что определённо придут на праздничный ужин в этот год. Даже для Эскала здесь найдётся что-то тёплое и душевное, как, например, домашнее вино, что Герцог определённо никогда не пробовал. Он выбирал ответственно, придирчиво, будто подарок был для самого Венецианского Дожа. И краем глаза Кошачий Царь обязательно поглядывал в сторону своей фурии, что неизменно крутился то у одного прилавка, то у другого, перелапав всё, до чего только мог Меркуцио дотянуться. А Тибальту только и оставалось разве что ходить за ним следом и всё оплачивать. Сущие безделушки, к которым Скалигер испытывал какую-то странную тягу и любовь. Тибальт рассматривал сладости, с виду больше похожие на произведения искусств. Получив он такой подарок, ни за что не стал бы есть, а вот Джульетта, никогда не имевшая ограничений, с жадностью умяла бы за обе щеки несчастный пряник, покрытый глазурью. От этих представлений губы Кошачьего Царя растянулись в улыбке. Внезапно под боком он почувствовал движение. Тибальт резко развернулся, уже намереваясь схватить воришку за руку, коих в преддверьях Рождества развелось на улицах города в излишке, как утонул в зелени огромных глаз. Меркуцио игриво щурился, прижимаясь всё ближе и ближе. — Замёрз? –по привычке Тибальт поднял возлюбленному меховой воротник, запахивая его так, что в пору можно и задохнуться. — Перчатки где? Руки с тонкими длинными пальцами покраснели, и Меркуцио, который где-то посеял очередную пару, пытался засунуть руки в карманы Тибальтовой дублёнки, красным носом утыкаясь в его плечо. — Устал? Скоро домой пойдём, — он полюбовно прижался своими горячими губами к виску Меркуцио, оставляя сухой поцелуй, на что юноша в удовольствии по-кошачьи зажмурился, наслаждаясь каждым мгновением нежности. — Тибальт? — голос молодого Скалигера так и пестрел нотками какого-то хитрого заговора, и Тибальту это совершенно не нравилось. Стоило Меркуцио сказать что-то с этим оттенком, как в его зелёных глазищах начинали плясать чёртики. А до добра подобное никогда не доводило. — М? — опасливо покосился на возлюбленного Кошачий Царь, внутренне напрягаясь. Жить с Меркуцио, подобно сидению на пороховой бочке с завязанными глазами, фитиль которой горит уже давно. Рванёт обязательно, только ты не знаешь когда. — Бежим! — выкрикнул Меркуцио, неожиданно срываясь с места и уматывая куда-то сквозь плотную толпу. Тибальт лишь в удивлении распахнул глаза, пока в голове его отчаянно вертелись шестерёнки, пытаясь сообразить, что это за театр одного актёра начался. А дошло до него только через минуту, когда торговец закричал во всю глотку: — Воришка! Меркуцио, оказывается, жадной охапкой сгрёб в замёрзшие ладони горсть леденцов и драпанул, при этом умудрившись впихнуть и в Тибальтову руку что-то, что оказалось пряником. И пока сам Тибальт так и остался стоять истуканом, глупо глядя на свою руку с «краденным», а толстый торговец вылезал из-за прилавка, тут как тут подоспел вернувшийся Меркуцио, хватая Тибальта под локоть и утягивая его за собой в нелепом побеге. — Бежим! — как глухому повторил юноша, и они побежали, расталкивая народ, уворачиваясь от коробок и мешков не то с подарками, не то просто с вещами. А несчастный разъярённый торговец ринулся за ними следом, нещадно отставая. Перескакивая сугробы, едва не падая на льду, борясь с неудобством тяжёлой одежды и мешками в руках, Тибальт и Меркуцио, будто два злостных вора, бежали за черту города к своему особняку, то и дело слыша за спиной всё стихающий и проклинающий их голос торговца, что так и не смог догнать молодых людей. И лишь спрятавшись за двери своего дома, они, наконец, смогли отдышаться, и Меркуцио упал на пол, задыхаясь от смеха и кашляя, надышавшись холодным, почти что ледяным воздухом, отчего лёгкие начали болеть. Тибальт тяжело привалился спиной к двери, расстёгивая ворот дублёнки и оттягивая шарф, будто от нехватки воздуха. Он весь вспотел, ноги дрожали и его потряхивало. В голове всё ещё пытались уложиться события последних 10 минут. Кажется, при побеге он в кого-то врезался, а Меркуцио и вовсе поскользнулся на льду, громко падая на задницу. В голове начали всплывать картинки, как он пытается поднять хохочущего Скалигера и поставить на ноги. — Зачем? — Тибальт тупо уставился на помятый пряник в своей руке и на так и валяющегося на полу Меркуцио. Без шапки. Видимо, когда он падал, шапку всё же потерял. Тёплую, меховую, совсем новую. И тёмные кудри его разметались по полу. Горящие глаза. Звонкий смех сквозь кашель. Раскрасневшееся не то от холода, не то от бега лицо, с алыми щеками и носом. Выглядел он потрясающе, и Тибальт невольно поймал себя на мысли, что не понимает, как вообще раньше жил без всего этого. — Просто, — Меркуцио выдохнул и зашёлся громким кашлем, и Тибальт подумал, что ему срочно надо в горячую ванную. И молока с мёдом. Не хватало только заболеть в преддверии Рождественского бала Герцога. Молодой человек скинул с себя верхние вещи и принялся поднимать Меркуцио, что оказался каким-то больно уж тяжёлым. Либо Тибальт ещё не отошёл от неожиданного марафона. — Меркуцио, мы можем оплатить всё, что ты захочешь. Нельзя так воровать. Да ещё и шапку потерял, — причитал Тибальт, всё же поставив Скалигера на ноги. Но, по правде говоря, юноша ещё пару раз чуть не рухнул, будто оловянный солдатик. Тибальт долго привыкал к факту того, что ему более не надо считать каждую лиру. Что ему не надо постоянно экономить, чтобы прожить. Доход Меркуцио был столь велик, что на то, сколько повеса тратил в месяц, Тибальт мог прожить год, а то и полтора. Тем не менее, молодой человек не раз подходил к Герцогу в твёрдом желании найти своё место. Сидеть на попечении Меркуцио или Эскала Тибальт, став самостоятельным ещё будучи совсем ребенком, не хотел и не мог себе позволить. Только вот Принц Вероны из раза в раз отмахивался, то и дело говоря, что работа Тибальта — это обеспечить как можно более долгую жизнь Меркуцио. Тем не менее, Герцог время от времени поручал ему работу с кое-какими документами, вероятно, желая посвятить Тибальта в дела Вероны на случай, если Эскал не успеет всему обучить Валентина. На шум в прихожей прибежали слуги, молча встречая своих господ, поднимая с пола вещи и складывая всё по своим местам, пока Тибальт стаскивал с Меркуцио шубу. Ещё и несколько пуговиц оторвалось. — Да не воровали мы ничего, — юноша звонко поцеловал Кошачьего Царя в губы и прошёл в гостиную, где над камином грел заледенелые руки. От резкой перепады температуры пальцы заболели, будто в них вонзили сотню иголок. — Ещё с детства у нас с… друзьями, — запнулся он ненадолго, — была такая традиция, таскать с прилавков конфеты и сбегать, а лавочники за нами гонялись. Мы раньше не знали, но потом дядюшка проболтался, что после первого инцидента он каждое рождество оплачивал всем торговцем сладостей, чтобы они позволили нам «воровать», а потом ещё немного и гоняли нас. И традиция эта сохранилась до сих пор. Тибальт решил, что счастливая и довольная улыбка Меркуцио стоила того, чтобы оказаться в тюрьме за воровство конфет, но, благослови тебя Господь, это была лишь шутка, о которой молодой человек и не подозревал. И стоило ему только выслушать эту историю, как всё напряжение упало, как камень с плеч, и Тибальт разразился громогласным смехом. Он, подойдя к Меркуцио, сгрёб его, хохочущего, в охапку, оперевшись подбородком о буйную кудрявую голову, в которой будто бы демоны устраивали оргии, иначе объяснить то, как та или иная проказа приходит ему на ум, Тибальт не может. — Идём в ванную, — улыбаясь, прошептал Тибальт Скалигеру на самое ухо, чувствуя, как в паяце начинает просыпаться нетерпящее возбуждение.

***

Замок Эскала, словно громадный орёл, взирающий на Верону, ожил от необычного шума в Рождественскую ночь. Он, увенчанный снегом, словно застывший в ожидании чуда, расцвёл внутренним светом множества факелов, что освещали широкую лестницу, ведущую в великолепный зал. Сегодня здесь собирался высший свет Вероны, приглашённый на бал-маскарад, что проводился под покровительством самого Принца. Зал, огромный и роскошный, украшен яркими цветами, яркими тканями и блестящими драгоценностями, еловыми ветвями и переливающимися свечами. Воздух наполняли ароматы рождественских специй, вина и сладостей. Звон бокалов перемешивался с нежной мелодией струнных инструментов, исполнявших классические итальянские композиции. А в центре зала расположилась величественная рождественская ёлка, украшенная блестящими игрушками и гирляндами. Возле камина, где трещал живой огонь, гости наслаждались беседой и сладостями: пряниками, марципанами, фруктами в шоколаде. Музыка струнного оркестра лилась по залу, создавая атмосферу волшебства. Гости, одетые в роскошные костюмы, маски скрывали лица, делая себя неузнаваемыми. В масках они чувствовали себя свободными от условностей и общественного мнения, могли быть теми, кем хотели. Мужчины в бархатных камзолах и женщины в широких юбках и шёлковых платьях, с блестящими драгоценностями в волосах и причудливых масках, кружились в танцах затейливых фигур. В ожидании рассвета, бал-маскарад в замке Эскала превращался в тайную загадку, где границы между реальностью и фантазией стали размытыми. И среди танцующих заметным был и сам Эскал, хозяин замка. Его маска — золотой лев, символ мощи и власти, и тем не менее, в его глазах, блестевших под золотом, читалась лёгкая усталость. Лишь правитель знает, что за ноша лежит на плечах, лишь правитель поймёт, каково это — править мудро и беспристрастно, пока подданные уверены, что к ним несправедливы. Но Принц Вероны с честью несёт свою ношу, пытаясь сделать всё, чтобы передать город следующему наследнику лучше, чем Верона была при нём. И работа ему предстоит немалая, но Эскал знает, что у него ещё есть время. Он надеется. Вот только сколько десятилетий он правит, Верона, будто живая, отказывается повиноваться. И Эскал лишь научился управляться в этом хаосе. В хаосе, который виден во всём. Даже в этом балу, что устроен будто у сатаны. И пока маски на лицах гостей, пока никто не знает, кто есть кто, бал этот обойдётся без кровопролития. Но стоит лишь скинуть тайну личности, как тень вражды, что преследует каждого в Вероне, станет столь осязаемой, что место это превратиться в разрушающий ураган. А пока Эскал будет наслаждаться столь исключительным миром, пока слуги его, что обслуживают гостей бала, внимательно следят за каждым, чтобы потом доложить хозяину о заговорах, о мыслях, что способны разложить город, о союзах, которые способны подмять Верону под одну из враждующих семей. И слуги все побраны лично Принцем, в которых он точно уверен, что те способны будут узнать настоящую личность каждого гостя. В одном из углов зала затаилась молодая женщина в маске белого лебедя, её глаза, скрытые под перьями, были полны грусти и печали. Она была не из высшего сословия, но случайно оказалась на балу, приглашённая в качестве гостьи одной из дам. Её сердце билось быстрее от блеска и роскоши, от ощущения непричастности к этому миру, который ей так нравился, и к которому её, как к запретному плоду, тянуло. Она то и дело оглядывалась на знатных синьоров, томно вздыхая и хлопая пушистыми ресницами, надеясь привлечь чьё-нибудь внимание, будто знатный господин способен бескорыстно влюбиться в неё. В другом конце зала двое мужчин, одетые в чёрные плащи с масками волка и медведя, шептались о чём-то в тайне и меняли между собой мешочек с золотыми монетами. Их движения были быстрыми и торопливыми, словно они боялись, что их заметят. Но слуги их видели. И слуги уже точно знали, кто эти сеньоры. Но не все на этом балу что-то затевали. Большая часть гостей пришла насладиться праздником. Самым грандиозным праздником в году. Звуки сальтарелло, исполняемые маэстро с необыкновенным мастерством, заполнили зал. Пары, как снежинки, кружись в бассадансе. Грациозная дама в кремовом платье, украшенном жемчугом, положила руку на плечо своего кавалера, молодого и статного мужчины в тёмно-синем фраке. Их движения были совершенно гармоничны, каждое па — искрометным выражением чувств. Рядом пара пожилых людей двигалась с особой нежностью и вниманием друг к другу. В их танце было что-то от спокойствия и мудрости, от многолетней любви, прошедшей через все жизненные испытания. Их движения, хоть и медленные, были наполнены глубоким смыслом и нежностью. Молодые синьорины порхали по залу с нескрываемым восторгом на лицах. Они танцевали с таким задором и энергией, что казалось, их ноги не касаются пола. Их смех был слышен среди медленных мелодий, придавая балу живость и праздничное настроение. На краю зала одиноко стоящий молодой человек наблюдал за танцующими с лёгкой грустью в печально серых глазах. Его взгляд остановился на одной из танцующих пар, и на его лице сменилось выражение какой-то нежной тоски. Пара эта приковывала внимание многих. Она, в платье лунного цвета, с волосами, подобными распущенному золотому водопаду, казалась воздушной, невесомой. Он, в тёмно-синем костюме, с лёгкой улыбкой на губах, держал её за талию так нежно, словно боялся сломать хрупкую ветку. И музыка окутывала их, словно нежное облако. Они кружились, медленно и плавно, их движения были полны грации и гармонии. Его рука, слегка сжимающая её талию, чувствовала биение её сердца, быстрого и волнительного. Она прижалась к нему, почувствовав тепло его тела и уверенность его рук. Их взгляды встречались кратко, но в них читалась глубина чувств, нежность и любовь. В их танце не было резких движений, только плавность и изящество. Они поворачивались, наклонялись, приближаясь и отдаляясь, словно два цветка, танцующие на ветру. Вокруг них как будто останавливалось время, оставались только они и музыка, погружённая в мире своих чувств. В конце танца он легко поклонился, а она, слегка прикоснувшись к его руке, улыбнулась. И в этой улыбке было всё: счастье, нежность и ожидание новой встречи, новой музыки, нового танца, заполненного чувствами этой прекрасной пары. — У меня дежавю, — голос под ухом отвлёк Тибальта от созерцания. А в следующий миг на плечо его упала рука только подошедшего Меркуцио, что облокотился на возлюбленного всем телом, будто он не был в состоянии стоять. Глаза паяца блестели какой-то летней зеленью, голос так и искрился смехом и весельем. Скалигер ни минуты не мог простоять на месте, не смея пропустить ни одного танца, зазывая каждого, кто попадётся ему на пути. — Опять будешь соблазнять? — Тибальт не смог сдержать улыбки, приобнимая возлюбленного за талию. Сам Кошачий Царь не был любителем танцев. Он лишь тихий гость, что внемлет чужому веселью. — Да. Потому что то, как ты глазеешь на Джульетту и Валентина, попахивает чем-то нездоровым, — шепчет Скалигер, как ему кажется, тихо, вешаясь на Тибальтову шею, отчего молодому человеку приходится поддерживать Меркуцио двумя руками. Они себя на этом балу своим поведением точно раскрыли. — Дорогой мой, ты так возбудился после танцев с дамами? Мне стоит ревновать, — почти смеётся Тибальт, не шевелясь. Одно движение, и Меркуцио воспримет это как сигнал к действию. Руки паяца уже начали блуждать по подтянутому и поджарому телу Тибальта, бесстыдно его лапая. — Я хочу танцевать, — Скалигер непристойно целует в самое ухо, обхватывая губами мочку, покусывая, будто кроме них двоих в этом зале никого больше и нет. — А ты не хочешь, — Меркуцио наигранно ворчит, только для того, чтобы Тибальт заткнул его поцелуем. И эта маленькая манипуляция удаётся. И хоть Тибальт не любитель танцевать, предпочитая наблюдать за всем со стороны, с улыбкой разделяя восторг Скалигера от каждого павана, без тени ревности смотря, как его повеса фурией носится по залу средь дам, он всё же станцевал с ним однажды, не отрываясь друг от друга взглядами, жадно касаясь и прижимая к себе. А после, Скалигер, игнорируя окрики Горацио, что потерял друга в этой толпе, утянул Тибальта в лабиринт коридоров, находя комнату, где два жаром объятых тела смогли станцевать свой особый танец любви и страсти, сорвав друг с друга все маски. А Джульетта и Валентин, игнорируя всё приличие балов, танцевали до самого рассвета лишь друг с другом, наслаждаясь исключительным касанием взглядом после долгой и такой тревожной осенней разлуки. Они нашли друг друга в толпе ещё в самом начале, и в немой клятве поклялись не отпускать друг друга. Никогда. Вопреки всему. Часть 3. Весна Весна в Вероне — это пробуждение после долгой зимней спячки. Солнце, наконец, набирает силу, растопляя остатки снега и льда, освещая старинные камни домов тёплым светом. Воздух, ещё прохладный, наполняется ароматами распускающихся цветов и влажной земли. Река Адидже, сбросив ледяные оковы, бурлит и блестит на солнце, неся свои воды к дальним горизонтам. Вдоль её берегов расцветают первые весенние цветы: нежные фиалки, яркие тюльпаны, скромные подснежники. Город словно дышит новостью: на улицах, ещё не освобождённых от зимней пыли, появляются первые зелёные ростки. На рыночных площадях выставляют свежую зелень и первые фрукты, а воздух наполняется жизнерадостными криками торговцев. В садах и дворах веронцев расцветают розы и лилии, наполняя воздух волшебными ароматами. Птицы начинают вить гнёзда, а их пение пробуждает жизнь и надежду. Весенние дни длинны и солнечны. Люди выходят из своих домов, наслаждаясь теплом и свежим воздухом. На улицах можно увидеть детей, играющих в весенние игры, влюблённых пар, гуляющих под руку, и горожан, наслаждающихся прекрасным временем года. Жители Вероны вновь вспоминают про вражду, вновь ежедневно сталкиваются волны Капулетти и Монтекки, и вновь драки, что то и дело доходят до кровопролития. За городскими стенами, где шум Вероны затихает, раскинулся густой лес. Весна и здесь вступила в свои права, но по-другому, более загадочно и тихо. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву, рисуют на земле причудливые узоры света и тени. Воздух, насыщенный ароматами земли и древесной коры, прохладен и свеж. Он пропитан пением птиц, шёпотом ветра в кронах деревьев и шелестом листьев под ногами. На лесных полянках распускаются цветы невероятной красоты: нежно-голубые колокольчики, ярко-жёлтые лютики, белые ландыши, рассыпанные по зелёному ковру травы, словно жемчужины. Между деревьями пробираются тонкие струйки ручейков, их вода чиста и прозрачна, словно слёзы лесной нимфы. В глубине леса царствуют величественные дубы и буки, их стволы, покрытые седой корой, словно мудрые старики, хранят многовековые тайны. Их ветви, переплетающиеся между собой, образуют зелёный купол, под которым царит полумрак и тайна. Воздух наполнен звуками жизни: шуршание листьев, треск сучьев, жужжание пчёл, щебет птиц. Можно увидеть шустрых белок, скачущих с ветки на ветку, и осторожных зайцев, прячущихся в густой траве. На Меркуцио весна обрушилась, как прилив зелёного яда, что шепчет и трещит. Каждый листок на деревьях казался ему языком, шепчущим непонятные, пугающие слова; каждый цветок — зорким глазом, следящим за каждым его движением. Город, обычно очаровывающий, превратился в лабиринт, стены которого сжимались, а мостовые прорастали колючками сомнений. Его ум кишел образными метафорами, которые переплетались в бесконечный узор расстройства. Адидже, обычно спокойная, теперь казалась ему рекой из жидкого золота, по поверхности которой плыли призрачные лица — знакомые и ужасающие. Это были лица прошлого, лица тех, кого он уже потерял, или тех, кто, как ему казалось, скоро исчезнет из его жизни. Это были лица монстров и чудовищ. Они звали его, манили в глубину, в пучину безумия. Голоса горожан сливались в непрерывный жужжащий рой, напоминая зловещий гул пчелиного улья. Лица людей казались масками, скрывающими истинную природу их мыслей и чувств. Меркуцио казалось, что они знали, видели его болезнь, чёрные дыры в его глазах, дрожь в его руках. Но в этом бурлящем океане безумия был оазис. Был он. Тибальт смягчал ядовитые пары весны, его прикосновения успокаивали бушующие волны расстроенного ума Скалигера. Присутствие возлюбленного не изгоняло призраков и не умолкало шёпота и треска, но придало им новый оттенок, чуть менее ужасающий, более терпимый. Эта весна, хотя и принесла с собой ежегодное обострение болезни, казалась отличной от других. Благодаря его любви, Меркуцио нашёл убежище от окружающего безумия. Это не излечение, но возможность дышать. В период сильной обострённой фазы Тибальт, с его обычным беспокойством, и Меркуцио вместе с друзьями отправлялись в охотничий домик Капулетти. И в окружении живой и настоящей природы Меркуцио становилось лучше. Тишина леса медленно вытесняла хаос в его голове. Тибальт с друзьями Капулетти и Горацио старались создать Меркуцио спокойную атмосферу. Они играли в карты, рассказывали истории. Воздух был насыщен запахами леса: смолы, земли, влажной травы. Они помогли Меркуцио наконец забыть беспокойство города. Он медленно начинал воспринимать мир спокойнее. Зелень не казалась ему угрозой, а пение птиц было не шумом, а убаюкивающей мелодией. Может быть, лес не излечит его болезнь, но на несколько недель он дал ему передышку, момент тишины в бесконечном хаосе его разума, момент, когда он мог просто быть собой, окружённый друзьями и умиротворённостью природы. И даже беспокойные и чрезмерно резвые Мера и Лициссия не могли нарушить этого благого покоя, в котором юноша встретил свои 20 лет и встретит ещё много других дней рождений. Часть 4. Лето Лето в Вероне — это буйство красок и жаркое дыхание жизни. Солнце, стоящее высоко в небе, жарит мостовые до раскалённого состояния, заставляя жителей искать убежище в тени старых домов или под густыми кронами деревьев. Воздух дрожит от жары, наполненный ароматами спелых фруктов, сухой травы и земли, прогретой докрасна. Река Адидже, теперь медленная и спокойная, отражает яркое солнце, словно жидкое золото. Её вода тёплая и приглашающая, и дети часто плещутся в ней, наслаждаясь прохладой. Вдоль берегов раскинулись зелёные луга, усеянные яркими цветами. Жизнь в городе кипит. Рыночные площади переполнены людьми, торгующими свежими фруктами, овощами, рыбой и другими продуктами. Воздух наполнен шумом торговцев, криками детей и звуками жизни. В тавернах всегда многолюдно, люди с рассвета и до поздней ночи проводят время, обсуждая новости и дела. Вечерами, когда жара немного спадает, горожане выходят на улицы, наслаждаясь прохладой, наслаждаясь враждой. Для Меркуцио лето — это обязательная поездка в Пизу на месяц. Родные края. Родной дом. И вместе со своей новой жизнью он возрождает и семейное родовое поместье, реконструируя причудливые цветные гостиные, в каждую заказывая портреты родителей, будто бы боясь, что их прекрасные лица выпадут из памяти, и залы. Одной из таких комнат была синяя гостиная. Стены, обитые глубоким, бархатистым синим шёлком, словно погружают в бездонное ночное небо, усыпанное мириадами звёзд. Этот цвет, насыщенный и таинственный, играет светом и тенями, создавая атмосферу интимности и спокойствия. Пол, выложенный паркетом из драгоценных пород дерева, отражает блеск кристаллов люстр, словно мириады искр, распыляющихся в пространстве. Высокие окна, украшенные изящными шторами из лёгкого шёлка, пропускают мягкий свет, который ласково освещает комнату, подчёркивая красоту мебели и декора. Мебель, изготовленная из драгоценного дерева и обитая шёлковой тканью, создаёт атмосферу безмятежной роскоши. Каждая деталь — от изящных резных ножек стульев до инкрустации на столах — свидетельствует о безупречном вкусе и мастерстве старинных ремесленников. Меркуцио помнил, как его отец любил принимать там гостей. Красная гостиная, что матушка выбрала для себя, не спрашивая никого — это взрыв цвета, роскоши и театральности. В отличие от сдержанной элегантности других залов, эта комната поражает своей яркой, праздничной атмосферой. Стены, обитые насыщенным красным бархатом, словно пылают, заполняя пространство энергией и теплотой. Этот цвет, символ страсти и роскоши, притягивает взгляд и не оставляет равнодушным. Пол, выложенный интарсией из драгоценных пород дерева, в сочетании с красными стенами создаёт эффект театральной сцены, подготовленной к началу зрелищного представления. Свет от массивных кристаллических люстр играет на поверхности полированного дерева, распыляясь в мириадах искр. Высокие окна, задрапированные тяжёлыми шторами, мягко фильтруют дневной свет, подчёркивая глубину цвета стен. Мебель, изготовленная из тёмного дерева, с изящной резьбой и позолотой, создаёт контраст с ярким фоном стен. Каждый стул, каждый столик — искусные произведения мебельного мастерства, свидетельствующие о богатстве и изяществе их семьи. Картины в красных позолоченных рамах, зеркала в витиеватых оправах, массивные канделябры — все детали интерьера продуманы до мелочей, создавая целостную и гармоничную композицию. Здесь роскошь не кажется навязчивой, а предстаёт в виде великолепного театрального действа, где каждая деталь играет свою роль. Именно здесь маленький Меркуцио устраивал свои представления для матери. Именно здесь он пел перед ней и читал наизусть выученные поэмы, цитировал философов, ещё толком не понимая, о чём те говорят, но так отчётливо представлял он себя на сцене. И Инес хлопала ему, кричала «браво», а затем подхватывала на руки и кружила его. И смех их сливался в один, уносясь дальше по коридорам, заполняя собой все остальные комнаты. Проходя из зала в зал, Меркуцио погружался в тёплые детские воспоминания, и лёгкая улыбка печали отражалась на его лице, но он не грустил. Он лишь планировал восстановить всё, чтобы дом этот перешёл Валентину в достойном его виде. И Тибальт был рядом, советовал, когда Меркуцио к нему обращался. Часто дни свои они проводили на побережье моря, наслаждаясь тёплыми волнами, запахом морского бриза и мягким песком, что рассыпался под ногами. Именно тогда они понимали, что действительно счастливы. А мимо них обязательно проносилась Лициссия, из шерсти которой потом придётся не один час вычёсывать песок, а Мера… Мера так и спала на своей любимой подушке, ожидая всех в экипаже. Иногда, время от времени, преимущественно в период полнолуния, как заметил Тибальт, Меркуцио тащил всех, кого только мог, к водоёмам или в леса, то охотясь на русалок с сетью, то за феями, приманивая их чем-то сладким. Не то мёдом, не то вареньем. И Тибальт вынуждено вёлся на это безобразие, чтобы проследить за своей безумной фурией. Зная, насколько Меркуцио «удачлив», Кошачий Царь опасался, что Скалигер в ночи рухнет в реку, запутается в сети и захлебнётся. И ради честности стоит сказать, что Тибальт всё же вытаскивал возлюбленного из тины, потом целый час выискивая на нём пиявок. Для Джульетты лето было особенным периодом. У Валентина начинались долгие каникулы, на весь период которых он приезжал в Верону, к нежной Джульетте, чьё сердечко столь преданно ждало его и только его. И сама кормилица поражённо вздыхала, глядя на эту детскую и столь невинную любовь, что цветёт в них, и будет цвести весь их век, ни за что не увяв.