Verona sta aspettando!

Часть 1. Влюблённые Четыре года пролетели над Вероной, словно ветер, коснувшийся её каменных стен. Город остался неизменным, хранителем своей вековой истории. Те же мостовые, извилистые улочки, те же дома, стоящие плечом к плечу, как старые верные друг другу враги, прошедшие через столько лет, которых многие жители и не заметили. Для них не поменялось ничего. Те же высокие башни, те же узкие мощёные улочки, те же дома, столетиями хранящие свои тайны за толстыми каменными стенами. На рыночной площади так же шумно торговали пряностями, тканями и свежей рыбой. Те же голоса торговцев, раздающиеся над толпой, те же яркие цвета товарных рядов. Только лишь новые лица появлялись среди завсегдатаев, заменяя ушедших в мир иной. Весна приносила с собой распустившиеся цветы, лето — знойный жар, осень — золотую листву, а зима — свой ледяной покой. Цикл природы неизменно повторялся, как и жизнь в Вероне. В какой-то таверне сменился хозяин, в каком-то доме родился ребёнок, кто-то умер, уступив место новому поколению. Но все эти события были незначительным шёпотом на фоне величественного молчания веков. Верона осталась той же, хранительница своих традиций и тайной истории, не поддаваясь изменениям времени. Четыре года прошли, как одна из множества вёсен, оставив после себя лишь едва заметные следы в бесконечном потоке времени, не тронув при этом величие и непоколебимость города. Четыре года… А вражда осталась неизменной, словно несокрушимый камень на пути к миру. Она закоренела в сердцах людей, став неотъемлемой частью Вероны, отпечатавшись в душах каждого её жителя уродливым клеймом. Верона… Каменные клыки домов, впивающиеся в серое небо. Не романтический город любви, как многим приезжим кажется, а серый, душный лабиринт, где каждая улочка пахнет грязью, гнилью, кровью и страхом. Город вражды. Но местные жители умели видеть в Вероне красоту и умели любить её такой, какая она есть, не пытаясь изменить. Город, будто живой, не поддавался искусственным переменам. Верона, как строптивая итальянка с горячим нравом, спорила, отбивалась и делала по-своему, будто бы всем назло, сверкая своими тёмными очами, словно смеясь над всеми правителями, что как мужья пытались указывать ей. Но справиться с её крутым нравом не мог никто. За эти четыре года Верона не изменилась так же, как не менялась и все прошлые века. И лишь для двух сердец по истечению этих долгих и томительных лет изменилось всё. Шесть лет назад, при самой первой встрече, они были ещё детьми, что, увидев друг друга, более ни на кого другого уже не могли смотреть. Они были детьми, чья любовь написана целой сагой на фоне вечной Вероны. Робкие свидания, письма, переданные верными слугами, слёзы от бесконечно долгой разлуки и восторг счастья при каждой столь желанной встрече, до которой каждый считал минуты. Они узнали друг друга на всю жизнь, они полюбили друг друга настолько, сколько не проживёт этот мир. Будучи на расстоянии они любили друг друга так сильно, как не любят в браке. Они сохранили веру и преданность в своих душах, чтобы посвятить друг другу свои сердца и тела, взять за руку и никогда не отпускать, даже если Верона провалится в бездну. И сейчас, стоя у алтаря, они дали друг другу клятву в вечной любви одним лишь взглядом. Солнечный луч, пробиваясь сквозь витражи старинной церкви, осветил фигуру Джульетты, стоящей перед Лоренцо. Её свадебное платье, шитое из белого шёлка, переливалось на свету, словно живое сияние. Тонкий пояс из серебра подчёркивал изящную талию, а длинный шлейф плавно расстилался по камню, окутывая её, словно облако. В волосах, украшенных жемчугом и свежими цветами, скрывалась фата, придающая образу невинность и чистоту. В глазах — нежность и любовь, направленная на своего жениха. Джульетта выросла, но сохранила своё прежнее очарование. Её лицо, округлое в детстве, приобрело более четкие черты, фигура стала более изящной и женственной. Но взгляд сохранил ту нежность, которой она одаривала своих родных и любимых, какой может быть разве что у ангела, который каким-то чудесным образом не успел запачкать свои белоснежные крылья Веронской грязью. Она стояла, дрожа от трепетного волнения, как лист на ветру, что вот-вот унесёт от родного дерева в чужие края. Но Джульетта точно знала, что там, с Валентином, она будет счастлива. Он, стоящий напротив невесты, был одет в светло-синий камзол, вышитый золотом. Шёлковая рубашка с кружевным воротом подчёркивала его молодую красоту, а на перевязи блестел семейный герб. За прошедшие года Валентин преобразился. Из худенького мальчика он превратился в высокого образованного юношу с широкими плечами и крепким телом. Черты лица стали более резкими и выразительными. Лишь тёмные волосы, как и раньше падающие на лоб, так и теперь, непослушно вились, отчего у юного Валентина проявлялись схожие с братом черты. Только в отличии от Меркуцио он в свои 18 имел твёрдую походку и стальной взгляд — мужская уверенность — способный заткнуть любого, не произнося ни слова. Ещё будучи ребёнком он своим характером и поведением казался старше своих лет, сейчас Валентин не изменился и в этой своей особенности был взрослым не по годам. Он как никогда ощущал ответственность, что не давила ему тяжким грузом, а наоборот давала воздух и саму жизнь. Ему казалось, что здесь, у алтаря, именно в этот день, смотря в светлое лицо Джульетты, он начинает жить полной жизнью. И он готов взять ответственность за неё и их будущих детей. Готов послужить своему роду и, когда придёт время, Валентин был точно в этом уверен, он будет готов взойти и на престол Вероны. Атмосфера в церкви была наполнена торжественным волнением. Гости, представители знатных родов Вероны, занимали свои места, наблюдая за церемонией с нескрываемым интересом. Воздух наполнял аромат ладана и свежих цветов. Звуки органной музыки, спокойной и торжественной, возносись под самый купол церкви. Герцог Вероны знатно постарался для этого дня. Для Валентина. Для Джульетты, что отныне для него как дочь. Для будущего этого города, которое, он верил, обязательно принесёт мир, которого он сам добиться уже вряд ли сможет. Синьора и синьор Капулетти торжествовали. Сальваторе, отец невесты, что ждал этого дня, казалось, с момента, когда его дочь из маленькой девочки превратилась в синьорину, горделиво взирал на своё чадо, будто бы хоть что-то этим днём могло быть его заслугой. Тибальт отказывался даже взглянуть на дядю. Он, алчный и развращённый богатой жизнью, готов был чуть ли не продать единственное своё кровное дитя, лишь бы подороже вышло. И Тибальт с ужасом, лишь на миг, представил, что этот счастливый для его кузины день мог обернуться настоящим трауром, если бы на месте Валентина был Парис. Меркуцио, что стоял вместе с возлюбленным в первых рядах со стороны жениха, опустил руку и тихо сплёл свои пальцы с Тибальтовыми. Он краем глаза обернулся на Сальваторе, и оба едва заметно друг другу кивнули. Первая часть их сделки наступила. Долгожданная свадьба, которой синьор Капулетти ждал больше самой Джульетты. Осталось только довести Валентина до престола Вероны. И уже сейчас Меркуцио видел в брате правителя. Справедливого и мудрого, который сможет справиться с этим городом. Именно поэтому сейчас, стоя на собственной свадьбе, на пальце юноши блестел фамильный перстень с Александритом. Перед самой церемонией Меркуцио, избегая официальной передачи, вручил брату старую шкатулку, с которой они, два брата, объединённые общей трагедией, прибыли в Верону. Валентин знал, что там, но долго не решался открыть, выжидающе смотря на Меркуцио, будто надеясь, что он передумает. Что исполнит последнюю волю покойного отца, и, на правах старшего сына Винченцо, примет фамильный перстень. Но Меркуцио лишь ободряюще улыбнулся, похлопал брата по плечу и скрылся в церкви, чтобы занять место гостя рядом с Тибальтом, который успел заметить, как возлюбленный его спешно смахивает выступившие слёзы гордости. Их отца не было на этом торжестве. И Меркуцио пришлось заменить и его, и их мать. — Ты как? — обеспокоено спросил Тибальт, а Меркуцио молча улыбнулся и кивнул, на мгновение утыкаясь лицом в чужое плечо, пропитывая о ткань рубашки выступившие слёзы. Внутри него буря. Настоящее стихийное бедствие. Он жил так долго для того, чтобы воплотить свою мечту. Чтобы отдать перстень брату, и, как оказалось, не был к этому готов. Шквал эмоций обрушился на него волной, что утащил на самое дно, ударив затылком о морские камни, но через миг стало спокойно. Будто бы он всплыл на поверхность другим человеком, наконец начавшим дышать полной грудью. Да, всё было хорошо. И сейчас, смотря на Валентина, который, казалось бы, и не замечает никого, кроме своей невесты, и который принял подарок брата, словно желая тем самым почтить память родителей, Меркуцио прошептал сам себе: — Всё хорошо. Просто прекрасно. А их отец и мать действительно были рядом, чтобы благословить обоих своих сыновей. Меркуцио их чувствовал. Он ощущал запах духов матушки, слышал ободряющий голос отца, а лица их всплывали в огне свечей. И, встретившись взглядом с Валентином, Меркуцио понял, что он тоже их видит. В этот момент связь двух братьев стала сильной, которой никогда не была и не будет. Лучия Капулетти всю церемонию тревожно мяла в руке платок, прижимая его к груди, едва дыша, грозясь вот-вот да упасть в обморок. На глазах блестели слёзы счастья за единственную дочь. Синьора вспоминала день собственной свадьбы, что для неё был поминками детства, молодости и самой жизни. Совсем юная, намного моложе, чем Джульетта сейчас, она оказалась под мужчиной вдвое её старше, что с превеликим удовольствием растлил её невинную душу, отдав и тело её демонам на растерзание. А когда у неё самой появился ребёнок, дочь, что прекрасней райских ангелов, Лучия рыдала, заранее прощаясь со счастьем и для неё. Женщины в Вероне не жили, а существовали тенью своих властных и деспотичных мужей. Всю жизнь Джульетты синьора готовила её к тому, что брака по любви не существует, но вот теперь она убедилась в обратном. То, с какой нежностью и любовью жених и невеста смотрели друг на друга, было подтверждением, что возможно всё. И в своей прекрасной дочери Лучия представляла себя, переживая этот день заново, но по-новому, чувствуя, наконец, столь долгожданное счастье в своей груди, там, где сердце, которое, казалось, не билось уже много-много лет. Она будет молиться за этот брак каждый день, веря в него так сильно, как не верила даже в Господа. По другую сторону, сторону жениха, будто бы принципиально не желая делить место с «красными», находилась чета Монтекки. Некогда верные дружбой Ромео и Меркуцио, как совершенно два друг другу чужих человека, терпели неловкость. Но если для Меркуцио церемония этой свадьбы была радостью, что он разделял с любимым братом, то для всего рода Монтекки это выражалось страхом, что их противники смогли породниться с семьей Принца. А это значило, что объективного равенства в Вероне отныне не будет. — Это твоя месть? — не сдержавшись, прошептал Ромео, практически незаметно обошедший своих родителей, чтобы пробраться к Скалигеру поближе. Под кожей у него несчадно чесалось. Да так, что хотелось разодрать плоть до самой кости. Нервозность среди Монтекки, как чума, кружилась с момента, когда была объявлена помолвка Джульетты и Валентина. — Мне нет дела играть в чужие жизни, Ромео, — вторил ему Меркуцио, не скрывая своей радостной улыбки. Вот только улыбка та была не то от этого разговора, не то от самой церемонии, Ромео не понял. — Моя более чем интересна и без тебя, — лукавый прищур Скалигера дал ответ Ромео на все вопросы. Не произнося более ни слова, он отошёл от Меркуцио на задние ряды, не желая быть на этом празднике жизни. Пусть родители наседают на Эскала и дальше, требуя каких-то гарантий справедливого и равного отношения, он унижаться не станет. Тибальт крепче сжал руку Скалигера, и, сам того не замечая, вплотную притёрся своим плечом к его. Тихое волнение сжимало его грудь. Он, что с самого рождения девочки был с ней рядом, оберегал, заботился, защищал и любил больше своего собственного существования, отпускает её во взрослую жизнь. В объятья мужчины. И будь на этой свадьбе женихом не Валентин, без драки точно не обошлось бы. Но если уж и доверять нежную Джульетту кому-то, то только этому светлому и добродетельному молодому человеку, в глазах которого неприкрыто видна бесконечная любовь и верность. И тоска Тибальтова окрасилась новыми красками. Чем-то томительно светлым и тёплым, что вытравливает страх и тревогу из его сердца, оставляя лишь приятную меланхолию и ностальгию. — И всё же мы породнились, — голос Скалигера отдавал какой-то небывалой нежностью. Но Тибальт даже в нём различил оттенки хитринки, будто бы «я же говорил». — Прям как ты и говорил, — снисходительно, с доброй усмешкой произнёс Тибальт, давая Скалигеру услышать то, что тот хочет. И всё же поразительно, как два единокровных брата так ярко друг от друга отличались. Тибальт без сомнений верил в способность Валентина управлять целым городом, в то время как с сомнением отнёсся бы к возможности Меркуцио покормить Лициссию. Слишком уж повеса был неприспособлен к этой жизни. Будто бы действительно пришёл не в этот мир. Возможно, если все эти волшебные твари, о которых Меркуцио так часто ему говорит, действительно существуют, то сама Королева эльфов обронила его, своего сына, ещё младенцем, там, где его нашли люди, где добродетельная Инес его подобрала, нарекая своим первенцем. И как бы это нелепо ни звучало, то было самым разумным объяснением того, что душа милого Меркуцио отвергает этот безумный и жестокий мир людей. — Je t'aime, Mercutio, — не отрывая взгляда от церемонии произнёс Тибальт. — Et je t'aime, mon Roi Félin, — вторил ему Меркуцио. И их тихие голоса сопровождали клятвы жениха и невесты, будто и они давали друг другу обет вечной и преданной любви. Молодожёны, держащие в руках по белой свече, зажгли их от церковного огня, что преподнёс им Лоренцо, читая молитву о благополучии этого браке и, по окончании речи, влюблённые поцеловались, навеки вечные сплетаясь своими душами.

Четыре года минули, и эти четыре года стали историей вечной любви в вечной Вероне.

***

Служанки бережно расчёсывали длинные волнистые локоны, что в тусклом свете пламени свечей переливались золотом. Длинная лёгкая ночная рубашка, почти до лодыжек, струится по хрупкому девичьему телу, что подрагивает от каждого шороха за дверью, на которую она смотрит огромными голубыми глазами в предвкушении и праведном нетерпении. Через два дня они отправятся на медовый месяц в Пизу, в родовой дворец Валентина, где теперь она — полноправная хозяйка дома. А сегодня… сегодня ночь должна быть особенной. — Белоснежные простыни, будто бы холст, — говорит служанка, разглаживая постель, — интересно, что же нарисует на ней художник? — девушка посмотрела на синьору. — Наверное, прекрасную алую розу, — ответила другая служанка, и добрый девичий смех наполнил тёплую спальню в новом для Джульетте доме. Доме своего мужа, что придёт к ней с минуты на минуту, чтобы возлежать с ней на брачном ложе и закрепить их союз. — Вы уже были с мужчиной? — робко спрашивает Джульетта, пока одна из служанок проводит душистым маслом роз по тонкой шее синьоры. — Каково это? На стенах плясали их тени, что в тусклом свете свечей будто гости из потустороннего мира. И комната для юной девушки вмиг стала какой-то чужой и некомфортной. Но она потрясла головой, отгоняя от себя эти мысли. — Странно и непонятно, — услышала она ответ, в котором точно была какая-то утайка, что напугало Джульетту ещё больше. Она не говорила об этом с мамой. Не говорила с кормилицей. Она так отчаянно желала любви, так в ней тонула, что совсем забыла, что помимо своей души и сердца она отдает ещё и тело. Тело, которое столь хрупко, что можно переломить, что можно изранить и изорвать в лоскуты. Она боялась. Боялась неизбежной неизвестности. Сердечко её тревожно застучало. Да так, что заглушало собственные слова. Стало слишком душно. Дом мужа, в который она вошла женой его, вмиг предстал ей каменным и холодным лабиринтом, будто гробница. Запах плавленого воска, масел ударили по ней. И Джульетта зашаталась. — Ох, госпожа, — служанка с родинкой над губой подхватила её и помогла усадить на стул перед столиком с зеркалом. Вторая поспешила открыть окно, пропуская в комнату свежий ночной летний воздух. — Вы слишком тревожитесь. Не стоит бояться, — обмахивая её веером продолжила говорить девушка. — Брак по любви слишком большая редкость, чтобы тревожиться о мелочах. Вам повезло. Синьор Валентин благородный молодой человек. Мало кому так везёт. Служанки пыталась приободрить её, но Джульетта не могла выбросить из сердца страх, что так омерзительно начал омрачать этот день. Эту ночь. Все её мечты, которые сегодня сбылись. Послышались шаги. Уверенная твёрдая поступь и дверь отворилась. Валентин. В одних брюках да рубашке, что развязана у горла. Такой простой и родной, немного с растрёпанными волосами и столь тёплым взглядом, что грел сильнее огня в камине. Сердце Джульетты пропустило удар. Ей хотелось броситься к его груди, прижаться и обнять, но страх сковал и парализовал до того, что она почувствовала себя вековой статуей. Служанки поклонились и поспешили удалиться, оставляя возлюбленных наедине, даже не замечая, как синьора жалобно на них посмотрела, умоляя остаться, задержаться под любым предлогом. Она не готова. Она не была готова! Не сейчас! Но они вдвоём. Впервые. Не было братьев и нянюшек, не было членов семей, друзей и гостей, чьи голоса и смех доносились где-то в другом конце замка. Веселье продолжалось и без молодожёнов. Джульетта вскочила со стула, выпрямилась и, неловко заламывая пальцы, улыбнулась. Валентин красивый. Очень красивый. И смотрел по-доброму. Он никогда не был с ней груб или жесток. Никогда не сказал ей и слова злого. Но страх вцепился в её сердце животной хваткой хищного зверя. Тишина, которая заполнила пространство между ними, стала громче и невыносимей. А Валентин всё не мог отвести от неё взгляда. Она прекрасна. Нежная и ранимая. Как фарфоровая. Одно касание, и она разобьётся на сотни осколков, которые невозможно собрать и склеить. Она женщина, в которой он так нуждается. Которую надо оберегать и защищать, любить и преклонять колено, преподнося ей весь мир. Он помнил разговор с братом накануне своей свадьбы. Самый странный и нелепый разговор в жизни Валентина, который хотелось забыть. Пожалуй, Меркуцио не был тем, с кем можно советоваться в таком деле, как первая ночь. Учитывая его похождения, ни о каком трепетном и интимном моменте не может быть и речи. Для Меркуцио это физическая потребность, почти животная, сдерживать которую он не может. Для Валентина всё иначе. И все советы брата юноша слушал, кривя лицо. Слишком дерзко и грязно. Вся ситуация стала ещё нелепее, когда так не вовремя зашёл Тибальт и услышал часть разговора. Контекста ему хватило, чтобы понять, что здесь делает жених накануне своей свадьбы. А пляшущие в зелёных глазищах бесята Меркуцио лишь всё подтвердили. Пожалуй, братские чувства Тибальта взяли верх над его разумом: — Хоть прикоснешься к ней, и я тебя убью. Валентин испуганно распахнул глаза, впервые затравленно озираясь, веря, что то была не шутка. Тибальт никогда не шутил, особенно, если дело касалось Джульетты. Тем вечером Меркуцио быстро перевёл как саму тему разговора, так и самого Тибальта в другую комнату, и чем они дальше занимались Валентин не хотел знать совершенно. Не знать, не видеть, и не слышать, поэтому поспешил удалиться из их особняка как можно быстрее. Совета юноша не получил, но сейчас отчего-то он сам знал, что делать. Волосы Джульетты золотыми волнами стекали по хрупким плечам, вниз, по белой ткани ночной сорочки. И девушка почувствовала себя голой. Она зарделась, опустила глаза и обхватила себя руками, будто лебедь крыльями, пытаясь закрыться, спрятаться. Валентину показалось, что она замёрзла. Окно было распахнуто, и юноша в несколько широких шагов пересёк комнату, чтобы закрыть его. Обернулся, но Джульетта не развернулась лицом. Так и стояла к нему спиной, дрожа. Валентин подошёл ближе, положил ладони на её плечи, прижимаясь грудью к её спине, обдавая затылок её горячим дыханием. Держа её нежный стан в своих руках, внутри юноши пробуждался огонь. Девушка вздрогнула. Она лишилась дара речи, не в состоянии произнести ни слова. Ни спросить, ни попросить. Джульетта закрыла глаза и опустила руки вдоль тела, будто бы отдаваясь воле судьбы, борясь с отвратительными слезами от собственной никчёмности и глупости. Валентин был её мечтой, и стоит ей проронить слезу, как, она была в этом уверена, обидит его. Что может быть хуже, чем показать любимому мужу в первую их ночь своё недоверие к нему? Она боялась представить, как Валентин может воспринять её отказ, её испуг и подступающую панику. Что будет, если он почувствует себя отвергнутым? Это может стать концом любви в их браке. Джульетта знала, что порой хватает одной ошибки, чтобы двое влюблённых друг друга возненавидели. Матушка и нянюшка учили её уважать мужа, не отказывать в его потребностях, быть понимающей, мудрой и послушной. И если раньше Джульетта не понимала этих наставлений, то теперь они стали для неё наказанием. Валентин чувствовал её в своих руках. Чувствовал всё. Он обнял её, опираясь своим подбородком о её макушку. Тело Джульетты напряглось. Она вытянулась как струна, лишаясь всей нежности и мягкости. Ещё чуть-чуть и начнёт сопротивляться и вырываться, отбиваясь и крича. Как вольная птичка, которую поймали и посадили в клетку. Валентин не обижался. Он мог понять её переживания. Он понимал и принимал, но из объятий выпустил не сразу. Наконец отстранился, успев запечатлеть на её макушке целомудренный поцелуй, мягко развернул её к себе лицом и с ласковой улыбкой со смеющимися глазами заглянул ей в лицо, что бело как луна. — Сегодня был хороший день, да? — Угу, — боясь смотреть в его голубые как море глаза, едва слышно ответила Джульетта, сдерживая так и просящиеся наружу слёзы. Скажи она хоть словечко, так они польются бесконечным водопадом по щекам. — Я так устал. Не против, если мы ляжем спать? Сил никаких. Голос его лёгкий и непринуждённый. Ни капли обиды, сожаления и расстройства. И, не дожидаясь ответа, он подошёл к постели, на ходу скидывая сапоги. Валентин прям в одежде завалился на правую половину кровати поверх покрывала, устраивая руки под головой, прикрыл глаза, и только тогда Джульетта смогла дышать. Она удивлённо уставилась на него, хлопая глазами, пока в голове всё смешалось окончательно в какое-то месиво. — Ты останешься здесь? — голос её будто чужой, так и пропитан страхом непонимания. Испугом, что этот жест может означать. — Я бы не хотел тебя сегодня оставлять одну в незнакомом тебе доме. Да и в другие дни тоже. Но если ты желаешь, я пойду в свою спальню, — он открыл один глаз, отчего лицо его сделалось каким-то по-лисьи хитрым. И Джульетта не сдержала улыбки, а затем и смеха. На это, видимо, юноша и рассчитывал. Валентин всегда оказывал на неё такое влияние. Всегда легко мог рассмешить. Джульетта знала, что муж и жена спят в разных комнатах. Она это правило знала… Но то, что предлагал Валентин, нравилось ей намного больше. — Оставайся навсегда, — пружинной игривой походкой, босиком, она подошла к постели и забралась под одеяло, прижимая к груди колени. — Если позволишь, — Валентин вытянул руку, приглашая Джульетту в свои объятья. Он будет ждать её столько, сколько ей потребуется. Сегодня она перешла в другую семью. Выпорхнула из родного дома, оказавшись в другом, что мог её пугать. Сегодня она обвенчалась с человеком, от которого будет зависима в соответствии со своей ролью их эпохи. И Валентин знал, что одной любви мало, надо заслужить доверие. — Только если ты позволишь мне, Джули. Девушка засмеялась и упала к нему, устраивая голову на его плече, а руку свою кладя на его грудь, где столь размеренно билось его благородное сердце. От юноши пахло маслом, что заливают в лампаду, лесной свежестью, терпкой землёй и совсем немного вином. И запах этот казался ей столь родным, что она только сейчас осознала, как устала за этот день. И лишь на утро, когда первые лучи солнца сквозь стекло коснулись её лица, девушка, пробудившись, поняла, что заснула. И заснула быстро. Она осторожно выпуталась из объятий Валентина, что всё ещё мирно спал, и посмотрела на его светлое лицо, освещённое восходом. Лицо мужа. Человека, который, теперь она знала точно, позаботится о ней, не поставит свои интересы выше неё, не обидит. И в этот миг она ощутила, как сердце её переполнилось к нему любовью. Любовью чистой и искренней. И этой любви было так много, что тело её начало гореть. Джульетта без сомнений наклонилась и осторожно прикоснулась своими губами к его, вмиг чувствуя, как Валентин ей отвечает, будто бы он не спал вовсе, а лишь притворялся, чтобы не потревожить её сон. Она углубила поцелуй, обвивая шею мужа руками. Она готова. Здесь и сейчас. Она готова отдать Валентину всю свою любовь, сердце, душу и тело. И они слились в единое целое, комкая покрывало, отбрасывая на пол одеяло. И сладостные стоны их выливались в ещё пустой после ночных гуляний коридор, перевоплощая чужой и холодный лабиринт замка в новый и родной дом. Часть 2. Новое начало старого конца Сумерки давно опустились на прекрасную Верону, тенью окутывая её, будто пряча от чужого взора. Словно ревнивый муж, что накрывает красавицу жену вуалью. Вот только огни фонарей загорались, как маяк, приглашая к себе затерявшихся путников. Для каждого мужчины у неё есть своя ласковая улыбка, что ядом проникнет в кровь любого, не отпуская до самого конца жизни несчастных. Верона прекрасная. Верона ужасная. Верона, тонувшая во вражде, что отравляла опухоль, которую невозможно вырезать. И в самом её сердце замок. В гостиной горел камин, разнося своё тепло по полу, поднимаясь горячим воздухом вверх. Эскал, сидя в своём кресле, смотрел на языки пламени, танцевавших в очаге. Воздух насыщен запахом горящего дерева, смешанного с тонким ароматом старого паркета. Комната огромна, но уютна. Мягкий свет камина приглушал роскошь обстановки: тяжёлые занавеси из бархата, инкрустированная мебель, стенные гобелены с изображениями сцен из Библии. Эскал, со своим измождённым лицом, испещрённым морщинами, словно карта старой Вероны, был погружён в свои мысли. Он наблюдал за игрой теней, за пляшущим светом свечей, за спокойным пламенем, будто бы не слыша суеты вокруг. В ней он нашёл покой. Покой в голосе, криках и смехе детей. Двойняшек, что бегали по комнате от Меркуцио, пытавшегося их догнать, но только время от времени снося ковёр, о который тот потом неизменно запнётся. Дети, голубоглазые русоволосые мальчик и девочка, такая поразительная копия Валентина и Джульетты, оживили замок своим появлением на свет в год, когда отец их взошёл на престол Вероны. 10 лет прошло с его с Джульеттой венчания, а лишь 6 лет назад Господь подарил им наследников. — Меркуцио, осторожно, ради бога! — наигранно строго произнесла Джульетта, сидя на диване со сборником стихов, страниц которых не переворачивала уже добрые 20 минут. Слишком хорошо ей было этим вечером в кругу семьи, в объятьях мужа, что вёл беседу с Тибальтом, своим помощником. Тибальт, назначенный подестом Вероны добрые 5 лет назад, стал правой рукой Принца Валентина. Молодой и идеалистичный правитель, мечтающий о процветании Вероны и прекращении кровной вражды между знатными родинами, видел в Тибальте силу и опыт, необходимые для управления городом. Тибальт, в свою очередь, наконец смог направить свой резкий нрав на благополучие Вероны. Он, знающий город с детства, знающий каждого, имеющий кое-какой авторитет на наиболее резвых субъектов, имел возможность повлиять на них так, как того требует Принц. Их совместное правление было своеобразным танцем противоположностей. Валентин, с его мечтами о мире и справедливости, часто в первые свои года правления проявлял нерешительную наивность в политических интригах, позволяя опытному Тибальту, которого он лично просил о помощи, брать на себя ответственность за решение трудных вопросов, обучаясь у него, перенимая знания. Они нашли баланс в использовании мирной дипломатии и железной силы, как кнут и пряник. Валентин был разумом города — символом благородства, милосердия и юности. Тибальт — железным кулаком, скрывался в тени, обеспечивая стабильность и порядок. Они два столпа, на которых держался город, два вида силы, взаимодействующих и влияющих на Верону, не позволяя ей утонуть в крови. — Хорошо! — хором отозвались мальчик и его дядя, с трудом огибая кресло Герцога, едва на него не заваливаясь. — Это ты старшему или младшему? — по-доброму усмехнулся Тибальт, краем глаза смотря за возлюбленным, что резвится с племянниками, будто ему не 34 года, а 6. В день рождения детей, Валентин и Джульетта, не раздумывая, окрестили сына своего именем Меркуцио. Как бы старший брат нынешнего Принца Вероны ни желал стереть о себе память в сердцах людей, вычеркнув о себе всякое упоминание, не оставив своих портретов, имя его будет живо, передаваясь из поколения в поколение, символизируя того, кто любит свою семью, сражается за благо рода, кто пожертвует всем во имя близких. — Полагаю, что обоим, — вторил Валентин, ласково целуя жену в висок, что пригрелась под боком мужа. Они пронесут свою любовь через года и века, сохранив верность и веру друг друга. И сердце Тибальта было спокойно за кузину и благодарно Валентину. Внезапно смех детей сменился на дикий вопль веселья. Аллегра наконец догнала брата, «саля» его и теперь радостно визжа, ломанулась из гостиной, нарушая правила игры. И даже платье ей не мешало юрко выскользнуть в коридор, маленьким шуршащим юбками ураганом взлетая по лестнице куда-то наверх, где брат её точно не найдёт. — Не честно! — крикнул ей вслед маленький Меркуцио, однако всё равно кинулся за ней, пытаясь перескочить через ступеньку, чтобы догнать сестру. Детские шумные голоса наполнили этот дом теплом и уютом, которых Эскал не знал никогда. Они подарили ему семью, стали несбывшейся когда-то мечтой. — А ты стой! — Тибальт ловко перехватил за талию своего Меркуцио, одёргивая его и усаживая к себе на колени. Тот тяжело дышал, явно нуждаясь в перерыве и воде. Поупиравшись ещё немного для приличия, он послушно обмяк, разваливаясь на предоставленном ему месте, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Прошло 16 лет с их первого Рождественского бала. 16 лет, что превратились в одну долгую счастливую семейную жизнь, не без нелепостей и глупостей. Без них Меркуцио, уже вполне себе статный и взрослый, обойтись не мог. Без них Меркуцио не Меркуцио. И хоть тёмные кудри его лишились былого блеска, и начала прокрадываться ещё редкая седина, глаза его, совсем молодые, как у юноши, которого Тибальт знал, так и блестели каким-то безумным азартом. Он стал любимым дядюшкой, что готов развлекать племянников день и ночь. И Джульетта, которая в свои юные года не питала особого доверия к этому странному молодому человеку, полюбила его, доверяя самое ценное и дорогое, что у неё есть, пуще нянюшек. Тибальт возмужал. Седая борода и первые морщинки статусно представляли его. Семейный быт и государственные дела, на удивление, не тяготили. Он чувствовал себя на своём месте. В своей семье. Рядом возлюбленный, что дороже любых сокровищ, любимая кузина и племянники, названный отец, которым для него стал Эскал. Он, когда-то безродный бастард, сын служанки, чьего лица и ласки уже и не помнит, обрёл семью, что приняла его в свой род, окрестив Скалигером, вписав в семейное древо и заказав портрет, на котором он, однако, так и не привык узнавать себя. Мужчина на холсте был из высшего сословия, проживший всю жизнь в роскоши, веселье и беззаботности. Но ему нравилось себя таким видеть. Возможно, однажды, рядом с его портретом будет и его милый Меркуцио. Надежда вернуть повесе уверенность в своём достоинстве этого рода всё не угасает, а после появления на свет Меркуцио-младшего и вовсе возросла. То, насколько тесной стала связь с этим ребёнком, не поддаётся никакому описанию и разумному объяснению. Тибальт видел. И душа его от этого вмиг успокаивалась. Меркуцио стал спокойней. Компания Горацио и неизменной троицы Капулетти внесли за всего несколько лет тесной дружбы какое-то душевное спокойствие в мечущийся израненный дух, в то время как Монтекки на протяжении десятилетия лишь больше бередили старые незажившие детские раны. И для Тибальта стало меньше тревоги, и именно поэтому спустя год престолонаследования Валентином, когда новый Принц Вероны предложил кузену жены пост подеста, надеясь окружить себя людьми, которым он, совсем молодой ещё правитель, сможет доверять, Тибальт не отказал. Он привлёк на стратегически важные должности тех, в ком был уверен, обеспечивая новому правителю сохранность. Балдассаре стал капитаном городской стражи и личной гвардии Принца, отвечая за безопасность Валентина и его семьи в любое время дня и ночи. Давид нашёл место в качестве начальника-основателя тайной канцелярии, что занимается делами об оскорблениях правителя, покушениях и изменах, взяточничестве и заговорах. Луиджи — начальник городской почты, что позволяло ему контролировать всю поступающую в город, из города и внутри Вероны информацию, позволяя узнавать секреты и интриги раньше других, передавая их в дальнейшем куда следует. Горацио занял пост управляющего городскими складами, ответственно распределяя стратегические запасы Вероны, контролируя ресурсы, исключая возможности коррупции, в коих был уличён прошлый управляющий. Капулетти были связаны одной системой, где каждый ответственно исполнял свою роль. Такая провокационная смена представителей важнейших должностей в городе была встречена неоднозначно. В одночасье род Капулетти стал приближённым к главенствующей в Вероне семье Принца. Однако цель такой смены заключалась исключительно в безопасности правителя, в исключении коррупции и минимизации вероятности переворота власти. Валентину нужна была помощь, для чего он и обратился к Тибальту. А Тибальту нужны люди, которым он верит и в которых он не сомневается. Меркуцио-старший на все уговоры Валентина и Тибальта оказать помощь в обустройстве новой власти в Вероне отказывал. Он избегал огласки своей личности, избегал любой возможности быть упомянутым в истории города и своей семьи. Ему достаточно быть просто дядей для своих племянников, которые запомнят его как чудного и весёлого брата своего отца. И с ролью этой он отлично справлялся. — Они там не поубиваются? — встревожено спросила Джульетта, поднимая голову вверх, откуда на этаже выше доносился слоновий топот и визги Аллегры и Меркуцио-младшего. В детстве ни ей, ни Тибальту, как бы они ни хотели, такие активные игры не позволялись. Валентину в их возрасте о веселье пришлось забыть. С малых лет он только и знал, что учебу, как единственное занятие. А сейчас, став родителями, они не отказывали детям ни в чём. — Не переживай. Шишки до Рождества заживут, — слишком уверенно заявил Валентин, привыкнув, что его дети регулярно набивают синяки и ссадины. И даже Аллегра не была исключением, которая, казалось, каким-то невиданным образом переняла характер своего дяди Меркуцио. Весёлая и звонкая, она постоянно провоцировала брата на проказы. А брат её, подобно Тибальту в годы их юности, вёлся, вписываясь в любую затею. Джульетта на увещевания мужа что-то пробубнила, но согласилась. Пусть они резвятся и наслаждаются своим законным детством, давая возможность взрослым поговорить ни о чём под созревшее красное вино. — Я получил от Бенволио письмо! — Меркуцио-старший развалился на Тибальте, что стоически его терпел. Такова уж была его работа, которая Кошачьему Царю очень и очень нравилась даже по истечению 16 лет их совместной жизни, почти что брака. — Неужели! — всплеснув руками воскликнула Джульетта так, что книга со стихами тихо упала на ковёр. — Он о Сильвии писал что-нибудь? — тут же оживился Тибальт. Судьба Бенволио его не заботила совершенно, в отличие от сводной сестры, с которой он хоть и был знаком совсем немного, но по которой скучал. Сердце его тосковало по её тёплым нежным словам в письмах. — У них всё очень и очень хорошо. Они женаты, и в браке 13 лет назад родили дочь, назвали Тиберия, — лукавой улыбкой Меркуцио одарил Тибальта, играя аккуратными бровями. Очевидно, что идея такого имени принадлежит Сильвии, которая столь сильно прикипела к сводному брату, которого почти не знает, в то время как её родной, Валенцио, с которым она росла, был вполне справедливо выкинут из её жизни. А зная мягкий характер Бенволио, тот наверняка не противился. — Бенволио дослужился до секретаря местного Дожа Генуя. Он пишет, что им очень стыдно было объявляться в нашей жизни без гроша в кармане после побега, а потом стыдно из-за долгого отсутствия. А теперь, спустя столько лет, они так соскучились, что сердечно приглашают нас после Рождества к ним. Меркуцио смотрел на возлюбленного огромным, сияющим зелёными глазищами взглядом, который был только у него одного. Смотрел долго и выжидающе, пока Тибальт сам сообразит, что от него хотят. И эти бесконечные игры вызывали у него улыбку полную смеха до того, что эта смешинка отчётливо виднелась и в его постоянно печальных серых глазах. — Я соскучился по сестре. И с удовольствием познакомился бы с ещё одной племянницей. —Да! — слишком громко воскликнул Меркуцио, припадая к Тибальтовым губам влажным и чрезмерно пошлым поцелуем, отчего Джульетта захихикала, пряча своё лицо на груди улыбающегося мужа. И пока вечер тянулся своим ленивым и медленным темпом, будто лакрица, пока наследие рода делла Скала болтало ни о чём за уже второй бутылкой вина, смеясь, вспоминая дни минувшие, планируя будущее, а сверху доносились радостные крики детей, Эскал так и сидел тихо в своём кресле, смотря на любимых, благоговейно улыбаясь, зная, что всё было не зря. Внезапно он обернулся назад, в последний момент успевая поймать плед, что едва не упал на пол с больных колен. Обернулся на своих дорогих гостей, что тихо всё это время были в сторонке немыми наблюдателями. — Спасибо, что пришли сюда сегодня. Нам будет вас очень и очень не хватать, — он не видел лиц, не знал имён. —Вы так долго были с нами… С самого начала и до конца, что стали нашими дорогими друзьями. И мы с нетерпением будем ждать этой встречи вновь. Прошу, заглядывайте к нам время от времени. Знаю, что порой вам было нелегко. Наша тяжелая история и долгое ожидание — тяжелое испытание. Но без вас мы бы не справились. Верона будет ждать вас. Всегда. Приезжайте к нам в любое время года. Во все времена и эпохи, мы будем ждать вас, наших гостей, наших героев, что прошли этот путь с нами под руку. Мы вас никогда не видели. Мы вас не знаем, но мы благодарны за эти долгие годы рядом. Вопреки всему. Приезжайте в прекрасную Верону. Она будет ждать вас даже тогда, когда не будет никого из нас. Верона вечная, Верона прекрасная, Верона ужасная… Она будет такой, как вы решите. Молодой или старой. Заметённой снегами, или расцветшей под летним жарким солнцем Италии. Спасибо вам, гости вечной Вероны. Вероны кровавой. Вероны страстной. — Заглядывайте в охотничий домик Капулетти, — вторил старому Герцогу Тибальт. — И на Рождественский бал, — улыбнулся Меркуцио. — Приходите к фонтану на площади, где мы с мужем познакомились, — звал голос Джульетты, что так и прижималась к груди Валентина. — Наш родовой дворец в Пизе всегда вам будет рад, — сказал Принц Вероны. Эскал закрыл глаза и почтенно склонил голову перед незримыми гостями. И примеру его последовали все в комнате, с нетерпением ожидая новой встречи в прекрасной Вероне, надеясь на неё.

Верона прекрасная.

Верона кровавая.

Верона страстная.

Верона ужасная.

Верона вечная.

Верона ждёт вас!