Дети пустого города

       Хеви покалечил никто иной, профессор Амбридж. Другого объяснения не было. Отобрала письмо, прочла, отследила, когда были прошлые махинации с камином в Доме Гриффиндора, объявилась там же. В этом мы с Роном и Гермионой сошлись безоговорочно, как только, на уроке заклинаний, нам выпала возможность без помех и лишних ушей перекинуться словами.        Сука.        Чёртова старая сука...        — Силенцио. СИЛЕНЦИО!        Ворон Рона, которого тот пытался заколдовать каркнул снова. Начало звука было почти полностью удушенным, но им он выпер из себя весь блок и продолжил выражать своё отношение к своему незадачливому заклинателю уже на полной громкости.        — Ты неправильно действуешь палочкой, — сказала Гермиона, критически наблюдая за его манипуляциями. — Не маши, а делай выпад.        — Вороны упрямей лягушек, — с досадой сказал Рон.        — Отлично. Меняемся. — Она схватила его ворона и заменила своей толстой лягушкой. — Силенцио!        Ворон сперва продолжал разевать острый клюв, но из него не выходило ни звука и он возмущённо дёрнул головой и отвернулся; мол, да ну вас всех!        — Очень хорошо, мисс Грейнджер! — Раздался за нашими спинами писклявый голосок профессора Флитвика, отчего Рон и Гермиона вздрогнули, а я, вдобавок к этому снова чуть не задушил многострадальную лягушку.        — А теперь попробуйте вы, мистер Уизли.        — А?.. Да, да, сейчас, — встрепенулся Рон, мгновенно валившись краской. — Э-э... Силенцио!        От усердия он ткнул лягушку в глаз, но она, легко отфыркнув подавляющую магию и оглушительно квакнув, спрыгнула на пол.        Мы никогда не умели переключаться между темами, как Гермиона. В один момент думать об одном, в следующий о другом. А потому, когда в Хогвартсе начинался какой-то кабздец, учёба у нас стабильно проседала. Никого не удивило, когда нам было велено поупражняться в заклятии немоты еще и в свободное время.        Зато на перемене, которую, из-за ливня, нам разрешили провести в помещении, сквозь гомонящую толпу к нам протиснулась Анджелина Джонсон.        — Я получила разрешение. Можем собирать команду!        — Замечательно! — Воскликнули мы с Роном.        — Да. — Анджелина сияла. — Я пошла к МакГонагалл, и, думаю, она поговорила с Дамблдором. В общем, Амбридж должна была уступить. Ха! Жду вас на поле в семь часов — нам надо наверстывать. Вы понимаете, что первый матч у нас всего через три недели?        Она отошла от нас, увильнув от чернильной пульки Пивза, угодившей в первокурсника рядом, и скрылась. Рон взглянул на окно, по которому барабанил дождь, и улыбка его увяла.        — Надеюсь, к вечеру перестанет. Что с тобой, Гермиона?        Она тоже смотрела в окно, но так, будто не видела его.        — Да вот подумала... — ответила она, по-прежнему глядя в сторону окна.        — Про Си... Нюхалза? — Спросил я.        — Нет... не совсем... — медленно проговорила она. — Скорее... Правильно ли мы делаем... Как по вашему?        Мы с Роном переглянулись.        — Ага, это сильно проясняет дело, — сказал Рон. — А ты не могла бы выразиться членораздельнее?        Гермиона посмотрела на него так, словно только что вспомнила о его присутствии.        — Я просто подумала, — голос ее окреп, — правильно ли мы поступаем, затевая этот кружок по Защите от Темных искусств.        — Что? — Сказали мы хором.        — Это была твоя идея! — Возмутился Рон.        — Знаю. — Гермиона переплела пальцы. — Но после разговора с Нюхалзом...        — Он целиком за это, — сказал я.        — Да, — сказала она, снова уставясь в окно. — Поэтому я и засомневалась, так ли хорошо мы придумали.        Пивз оказался над нами с трубкой наготове; мы трое инстинктивно подняли сумки над головой, дожидаясь, чтобы он улетел.        — Давай начистоту, — сердито сказал я, когда мы поставили сумки на подоконник. — Сириус нас поддержал, и поэтому ты думаешь, что нам надо отказаться?        Вид у Гермионы был довольно несчастный. Глядя на свои руки, она сказала:        — А ты доверяешь его мнению, если честно?        — Это единственный человек, чьему мнению я доверяю почти на все сто процентов.        Доверяешь. И боишься.        Рон тоже побаивается, что о нём подумают родители, что с того?        Чернильная пулька пролетела мимо и попала точно в ухо Кэти Белл. Кэти вскочила и стала бросаться в Пивза всем, что попадало под руку. Понаблюдав за ней, Гермиона заговорила, тщательно подбирая слова:        — Вам не кажется, что он стал... ну... опрометчивым с тех пор, как его упрятали в дом на площади Гриммо? Вам не кажется, что он... как бы... живет через нас?        — Что значит "живет через нас"? — Не понял я.        — В смысле... конечно, он будет рад бунту против министерства, которое сломало его жизнь... По-моему, он в отчаянии от того, что сам ничего не может, сидя взаперти... и, по-моему, как бы сказать... подстрекает нас, чтобы хотя бы мы что-то...        Рон смотрел на Гермиону в мрачной задумчивости.        — А он прав, — сказал он, — ты в самом деле рассуждаешь, как моя мать.        — Я так и не понял, чем это по-твоему плохо. — Пожал я плечами, в адрес Гермионы. — Ты...        Я хотел было сказать, что это обычное состояние, когда ты ни на что не можешь повлиять, и оно паршивое, но на твоё мнение касательно чего-то ещё оно влиять не обязано. Что именно по этому я ждал разговора об идее конкретно с Сириусом. Если бы он попросил не рисковать, я бы, скорее всего, всё равно бы не послушал, но... я хотел просто дать ему понять, что новая головная боль у министерства ещё появится. Для меня это было важно, потому что действительно — в этом Гермиона права — важно для него.        — Ты не поймёшь. — Мирно вздохнул я.        Гермиона прикусила губу и не ответила. Прозвенел звонок, и в ту же секунду, Пивз спикировал и вылил весь пузырек с чернилами на голову Кэти Белл.              ***        День клонился к вечеру, а погода не улучшалась. В семь часов, отправившись к спортивному полю, мы с Роном скоро вымокли до нитки, потому что дурачились и то и дело, помогая порывам ветра, роняли друг друга в мокрую некошеную траву (ибо дорожки для неудачников).        Небо приглядывало за нами немного осуждающе, хмурое, тёмно-серое. В тучах иногда сверкали зарницы, вызывая отдалённый гром. Вообще, я любил грозу. Но не во время тренировки, когда стараешься выкладываться на максимум, а тебя и на земле-то с ног сбивало ветром. А на метле тебя швыряет туда-сюда так, что потом до раздевалки ползком добираешься. И жутко и весело, и тяжело и холодно, а ещё довольно опасно.        Фред и Джордж обсуждали, не прибегнуть ли к Забастовочному завтраку, чтобы отмотаться от тренировки.        — Да она сразу догадается, — вполголоса говорил Фред. — Эх, зачем я предложил ей купить вчера Блевальные батончики?        — Может, попробуем Лихорадный леденец? — Сказал Джордж. — Его ещё никто не видел.        — А он действует? — С надеждой спросил Рон, поскольку дождь забарабанил по крыше еще настойчивее, а ветер за окном завыл еще злее.        — Вообще, да, — сказал Фред, — температура подскакивает.        — А еще выскакивают гнойные чирьи, — сказал Джордж, — и мы пока не придумали, как от них избавиться.        — Никаких чирьев не вижу, — сказал Рон, оглядев братьев, как раз переодевавшихся, с ног до головы.        — И не увидишь, — мрачно ответил Фред. — Они на том месте, которое народу обычно не показывают.        — Но на метлу сесть - все равно что... —        Из капитанской комнаты вышла Анджелина.        — Слушай меня, команда. Я знаю, погода не идеальная, но не исключено, что нам придется играть со Слизерином в таких же условиях. Поэтому, стоит проверить, как мы к ним приноровимся. Гарри, ты ничего не придумал с очками, чтобы их не срывал ветер и не слепил дождь, как в прошлой игре с Пуффендуем?        — Очки я всегда на время тренировок канцелярскими резинками сзади закрепляю. А от дождя - Гермиона придумала. — Я вынул волшебную палочку, постучал по очкам. — Импервиус!        — Давайте все попробуем, — сказала Анджелина. — Если сможем не допускать дождь до лица, это очень улучшит видимость. Ну, вместе: ИМПЕРВИУС. — Все дружно произнесли эти слова, повторив мои движения палочкой у лица. — Всё. Пошли.        Все убрали палочки во внутренние карманы, закинули мётлы на плечи и вышли за Анджелиной из раздевалки. По глубокой грязи добрели до середины поля. Несмотря на заклинание Импервиус, видимость была плохая; день гас, и полотнища дождя охлёстывали землю.        — Ну, по свистку! — Крикнула Анджелина.        Я оттолкнулся от земли и взмыл в воздух; ветер немного сбивал с курса, слава богу не мотало как это бывало иногда. Даже единственный бладжер, который взяли на тренировку, я заметил в самый последний момент и, чтобы не быть сбитым, вынужден был прибегнуть к Вялому Кистевому Крену. Жаль, этого не увидела Анджелина. Впрочем, она вообще ничего не видела - ни один из нас не имел представления о том, что делают остальные. Ветер усиливался; даже издали я слышал шипение дождя по озёрной глади. Анджелина прогоняла нас почти час, прежде чем смириться с поражением. Уводя промокшую и недовольную команду в раздевалку, она твердила, что тренировка не прошла впустую, но убежденности в ее голосе не было. Особенно удрученными выглядели Фред и Джордж, оба шли аккуратно и шипели, ойкали и морщились при каждом движении. Вытирая голову полотенцем, я невольно слушал их сетования.        — У меня вроде несколько штук прорвалось, — глухо говорил Фред.        — У меня нет, — морщась, отвечал Джордж. — Дёргает по-страшному... похоже, еще больше вздулись...        — Аушш! — Вырвалось у меня.        Я зажмурился от боли и прихлопнул к своему лицу полотенце. Шрам на лбу обожгло огнем, глаз задёргало. Такого не было уже несколько недель.        — Что с тобой? — Раздались голоса.        Я отнял полотенце. Раздевалка без очков представляла собой серо-белую плывущую муть с красно-золотыми, искажёнными пятнами раскиданной формы и тёмными и рыжими пятнышками человеческих голов... Я любил это место, гудёж в мышцах и голове после тренировки, шуршание ветра и дождя за тонкими стенами. Блаженную тишину, после криков, команд и свистков. Почему-то, иногда скучал по таким моментам в раздевалке больше, чем по самим тренировкам.        Взгляды надавили и защекотали голые плечи и рёбра как солнечные зайчики или лучи фонариков... или люди по идее не должны чувствовать и этого?        — Ничего. Ткнул себя в глаз.        Но я незаметно кивнул Рону, и, когда команда выходила из раздевалки, кутаясь в плащи, и нахлобучив шляпы на самые уши, мы вместе нарочно отстали.        — Шрам?        Я кивнул.        — Но он же не может быть где-то рядом? — С испугом спросил Рон, оглянувшись к окну и вглядываясь в дождливую темень.        — Нет. — Я сел на скамью и потер лоб. — Он, наверное, за много миль отсюда. А заболело... потому что... он злится.        Я не собирался произносить последние слова. Они вырвались сами собой, непонятно с чего. Однако я знал: это действительно так. Неизвестно, почему знал, но знал, так же чётко, как то, что зовут Гарри Поттер. А своё имя я знал всегда, даже тогда, когда меня по имени никто не звал.        Раньше мы в нашей комнате устраивали небольшие посиделки в первый субботний вечер учебного года, и играли в карты, "правда или действие", "крокодила" с конфетами, или "было-небыло". Однажды, одна из позванных - Джинни, задала такую тему "забывали ли вы когда-нибудь ни с того ни с сего своё имя, казалось ли оно вам какое-то время чужим, когда вы его вспоминали". Примерно треть из нас призналась, что у них "кажется было", но меня этот вопрос заставил задуматься. Ведь я действительно в детстве иногда забывал своё имя. Но когда понимал это, то почти сразу вспоминал. И оно не казалось мне чужим, наоборот, удивительно своим, своим настолько, что я и сам никому из своих прежних одноклассников или Дурслей не позволил бы себя им звать. Теперь такие люди появились, а ещё многие другие перестали меня спрашивать и эта сокровенность потерялась, исчезла; по крайней мере в том смысле, в котором была. Но и сейчас, когда меня называли по имени малознакомые люди или Слизеринцы (ну, эти специально; они как-то увидели, что у меня на это какой-то триггер); у меня возникало внутри что-то граничащее со злостью. Не трогать, это моё!        Но так же, как я чувствовал своё имя своим, я сейчас чувствовал: где бы ни был сейчас Волан-де-Морт, чем бы он ни занимался, в эту минуту он испытывал гнев.        — Ты его увидел? — С ужасом спросил Рон. — У тебя было видение или что?        Я сидел неподвижно, глядел на ноги, приходя в себя после приступа боли. Прислушался к себе, к мозгу, настроенному восприятием на какую-то нехорошую, чужую волну. В голове возникла путаница смутных форм, наплыв воющих голосов...        — Он хочет, чтобы что-то сделали, но делается это слишком медленно. — Понял я то, что чувствовал.        — Но... откуда ты знаешь? — Сказал Рон.        Я помотал головой, закрыл ладонями глаза и нажал так сильно, что поплыли огненные точки. Рон давил испуганным взглядом.        — И в прошлый раз было из-за этого? — Тихо спросил он. — Когда заболело в кабинете у Амбридж. Сам-Знаешь-Кто злился?        Я помотал головой.        — А что же тогда?        Я попытался вспомнить, как это было. Я смотрел в лицо Амбридж... шрам полоснуло, ожгло... в груди и в животе странное ощущение... как бы подергивания... радостного... тогда я этого не понял, я чувствовал себя ужасно.        — Нет, в прошлый раз потому, что он был доволен. Он думал... произойдет что-то приятное. А в ночь накануне отъезда в школу... — Я вспомнил, как заболел тогда шрам в нашей с Роном комнате на площади Гриммо, — Волан-де-Морт был в бешенстве.        Я открыл глаза и повернулся к Рону, тот смотрел на меня, вытаращив глаза.        — Друг, тебя вместо Трелони пора нанимать.        — Я ничего не предсказываю.        — Нет. А знаешь, что ты делаешь? — Испуганно и в то же время с почтением сказал Рон. — Гарри, ты читаешь мысли Сам-Знаешь-Кого!        Я покачал головой:        — Нет. Не мысли, а скорее... настроения. И приходит это как бы вспышками. Дамблдор сказал, что в прошлом году происходило примерно то же. Сказал, что, когда Волан-де-Морт был совсем близко или испытывал ненависть, я это чувствовал. — И по мне повеяла холодом жуткая догадка: — а значит теперь я еще чувствую, когда он доволен. Это что же, значит что связь между нами усиливается?        Наступило молчание. В маленькое здание раздевалки бешено ломились ветер и дождь.        — Ты должен кому-то рассказать. — Сказал Рон.        — В прошлый раз сказал Сириусу.        — Скажи и теперь.        — Интересно, как? — Угрюмо ответил я. — Амбридж следит за совами и за камином, забыл?        — Тогда Дамблдору.        — Говорю же тебе: он знает. — Я встал, снял с вешалки удобный и тёплый внутри и непромокаемый снаружи форменный плащ для холодной погоды, закутался с головой. — Зачем говорить ещё раз?        Рон, задумчиво глядя на меня, запахнул свой плащ:        — Дамблдор захотел бы об этом узнать.        Я неопределённо повёл плечом.        — Пойдем, — сказал я, — нам ещё упражняться в заклятии немоты.        Мы торопливо пошли по тёмному лугу, спотыкаясь и оскальзываясь на мокрой траве. Оба молчали. Я напряженно думал. Что такое понадобилось Волан-де-Морту, если он так злится на задержку?        У него есть и другие планы... которые он надеется осуществить без всякого шума... То, чем он может завладеть только исподтишка... некое... подобие оружия. То, чего у него не было в прошлый раз.        Давно я не задумывался над этими словами, сказанными Сириусом в первый вечер на площади Гриммо, слишком поглощен был делами в Хогвартсе, слишком много душевных сил отбирала война с Амбридж, но теперь они вспомнились и заставили задуматься. Гнев Волан-де-Морта объясним, если он никак не может добраться до оружия, неизвестно какого. Орден помешал ему, расстроил его планы? Где оно хранится? У кого оно сейчас?        — Мимбулус мимблетония, — раздался голос Рона.        Я опомнился и следом за ним прошел через портретный проем в Дом Гриффиндора. Видимо, Гермиона отправилась спать пораньше, а Живоглот лежал, свернувшись в кресле возле камина, перед столом, заваленным нескладными вязаными шапочками для эльфов. Я даже обрадовался, что её нет, не хотелось мне продолжать разговоры о шраме и слушать, как меня посылают к Дамблдору. Рон беспокойно поглядывал на меня, а я вынул книги по зельям и принялся дописывать сочинение. Но только изображал сосредоточенность и к тому времени, когда Рон пошел спать, едва ли написал несколько строк. Наступила и прошла полночь, а я все читал и перечитывал страницу об использовании ложечницы, любистка и чихотной травы, не усваивая ни буковки.        «Сии травы наипаче способны к воспалению ума и посему употребляемы для Смутительных и Дурманных Настоев, ежели волхв пожелал наградить кого Горячностью и Опрометчивостью...»        ...Гермиона сказала, что Сириус сделался опрометчив, сидя взаперти на площади Гриммо...        «...наиболее способны к воспалению ума и посему употребляемы...»        ...В «Ежедневном пророке» сочтут, что у меня воспаление ума, если пронюхают, что я чувствую настроения Волан-де-Морта... Слава Мерлину, а вернее Гермионе Грейнджер, там больше не работает Рита Скитер, что, впрочем, успела в прошлом году подслушать и слить в газету несколько важных разговоров, превращаясь в жука...        «...употребляемы для Смутительных и Дурманных Настоев...»        ...«Смутительных» — подходящее слово; почему мне ведомы чувства Волан-де-Морта? Что за жуткая связь, и почему Дамблдор не может её толком объяснить?..        ...Или не хочет?        «...ежели волхв пожелал...»        ...И до чего спать хочется...        «...наградить кого Горячностью...»        ...А в кресле у камина, закутавшись в оставленный кем-то плед, так тепло и уютно. Когда дождь хлещет по стёклам, сохнут и вновь встают торчком, освободившись от тяжёлой воды волосы, мурлычет Живоглот и мирно дрыхнут по уютным местам ещё несколько чьих-то котов, потрескивают в огне поленья, а мышцы приятно ноют от усталости...        Книга выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на коврик перед камином. Голова моя свесилась набок. Я снова шёл по знакомому коридору без окон, и шаги гулко отдавались в тишине.        Все ближе дверь в конце прохода, все чаще удары сердца... если бы открыть ее... войти туда... до неё рукой подать... я протянул её...        — Гарри Поттер, сэр!        Я вздрогнул и проснулся. Свечи и лампы в гостиной уже не горели, но что-то двигалось рядом с ним.        — Кто там? — Я выпрямился в кресле.        Камин почти погас, в гостиной тьма. На автомате я чуть было не перефокусировал глаза в "режим ночного видения", но опомнился: это только когда рядом никого.        — У Добби ваша сова, сэр! — Раздался писклявый голос.        — Добби? — Прохрипел я, вглядываясь в темноту.        Добби, мой знакомый домовый эльф, стоял у стола, где Гермиона оставила полдюжины вязаных шапок. Его большие остроконечные уши торчали, кажется, из-под полной коллекции шапок, сотворенных Гермионой: одна на другой, одна на другой, так что голова удлинилась на два или три фута, и на самом верхнем помпоне, мирно ухая, сидела совершенно здоровая Хедвиг.        — Добби вызвался отнести Гарри Поттеру сову, — с обожанием на лице пропищал эльф. — Профессор Граббли-Дерг говорит, что она в полном здравии, сэр.        Он отвесил глубокий поклон, ткнувшись карандаш­ным своим носом в вытертый коврик, а Хедвиг возмущенно ухнула и перепорхнула на подлокотник кресла.        — Спасибо, Добби!        Я гладил Хеви по голове и моргал, пытаясь прогнать видение двери и коридора... уж больно оно было ярким, словно я долго смотрел на его ослепительно светящиеся контуры и теперь они отпечатана на моём поле зрения. Присмотревшись к Добби, я обнаружил, что на эльфе к тому же несколько шарфов и без счета носков — ноги похожи на тумбы.        — Ты что же, всю одежду забрал, которую оставляет Гермиона?        — О нет, сэр, — радостно сообщил эльф. — Добби и для Винки брал.        — Как там Винки? — Рассеянно спросил я.        — Винки по-прежнему выпивает, сэр, — печально отвечал эльф, потупив круглые зеленые глаза, большие, как теннисные мячики. — И совсем не интересуется одеждой, сэр Гарри Поттер. Как и остальные домовые эльфы. Никто из них больше не хочет прибирать в башне Гриффиндора, когда всюду рассованы шапки и носки. Они находят это оскорбительным, сэр. А Добби не возражает, сэр, он всегда надеется повстречать Гарри Поттера, и сегодня ночью, сэр, его желание сбылось! — Добби снова отвесил поклон. — Но сэр Гарри Поттер, кажется, опечален, — продолжал он, выпрямившись и робко глядя на собеседника. — Добби слышал, как он разговаривал во сне. Гарри Поттер видел плохой сон?        — Не самый плохой, — сказал я, зевнув и протирая глаза. — Бывали похуже.        Добби наставил на меня свои зеленые шары-глаза. Потом, свесив уши, сказал с чувством:        — Добби очень хотел бы помочь Гарри Поттеру, потому что Гарри Поттер освободил Добби, и теперь Добби гораздо, гораздо счастливее.        Я улыбнулся:        — Помочь ты не в силах, приятель, но спасибо за предложение.        Я нагнулся и подобрал книгу по зельям. Завтра надо дописать. Я закрыл книгу, при этом тусклый огонь камина осветил белые рубцы на тыльной стороне руки — следы отсидок у Амбридж...        — Подожди-ка, Добби. Кое с чем ты можешь мне помочь, — медленно проговорил я.        Эльф радостно обернулся:        — Только скажите, сэр Гарри Поттер!        — Мне надо подыскать место, где могли бы упражняться в защите от Темных искусств двадцать восемь человек, и так, чтобы не знали преподаватели. Особенно, — я посмотрел на него с прицельным прищуром, — профессор Долорес Амбридж.        По всей логике, сейчас улыбка должна была сойти с лица эльфа, а уши повиснуть. Должен был прозвучать ответ, что это невозможно или что Добби попробует поискать, хотя надежды на успех мало. И я даже удивился своему неудивлению, когда Добби подпрыгнул, весело тряхнул ушами и хлопнул в ладоши.        — Добби знает чудесное помещение, сэр! Добби услышал о нем от других эльфов, когда прибыл в Хогвартс. Оно называется Комната Так-и-Сяк, сэр, иначе - Выручай-комната.        ***        — Это здесь. Теперь необходимо три раза пройти мимо этой стены, сосредоточившись на своём желании. Добби может отойти.        Я ссадил его со спины, и начал ходить туда-сюда мимо стены, зажмурив глаза.        Мы должны уметь сражаться... ребята должны уметь сражаться. Я буду хоть сам учить заклятья для следующих занятий прямо на месте. Они должны уметь себя защитить, себя, и других... хоть кто-то должен это уметь, когда Волан-Де-Морт выйдет на сцену... Я расскажу им всё что знаю, покажу всё, чему могу научить...        На третий раз я нервами ощутил за стеной нужное мне пространство, и открыв глаза, увидел перед собой полированную дверь. Я тут же подошёл и открыл её.        Постепенно, пока я оглядывал предложенный комнатой вариант помещения, моё лицо растягивалось в предвкушающую, азартную улыбку.        — То что надо, Добби! Это оно, лучше и не придумаешь.        — Добби говорил, что в ней появляется всё, что вам нужно, сэр. — Скромно и счастливо улыбнулся эльф.