(Не)Сломайся

Обратный путь Ирвин не запомнил. Лес сам вёл домой, пока он погрузился в мрачные мысли. Как защитить людей? Самых дорогих и уязвимых. Если враги уже проникли в заповедную чащу, нашли схрон, почему не нападают? Опасаются единорогов? Но ведь в покое они неотличимы от лошадей. Если не знать… Или всё намного хуже? Как давно птицы приносили от них последние вести? Нужно срочно отправить кого-нибудь быстрокрылого. Ирвин изнывал от беспокойства и, вернувшись, бегом направился к себе, оставив оленя подоспевшим слугам. Но, взбежав по лестнице, вдруг натолкнулся на неожиданную преграду. Охрана заступила путь в покои. Что? Кто посмел?! Ирвин разгневанно вскинулся и отшатнулся. Вражеские солдаты! На плечо сзади легла тяжёлая рука. — Куда собрался? Я тебя не отпускал. Привыкай ходить следом и спрашивать разрешения. Ладонь переместилась по спине, прихватив шею. Ирвин замер, коря себя за рассеянность. Как можно было так забыться? Он больше не хозяин в собственном доме. Эвендур повлек его за собой, как-то свысока, по-хозяйски держа за загривок. Еще немного и за шиворот потащит! Так унизительно. Никто и никогда не смел его так хватать! А этот гад будто специально, испытывая терпение, провел большим пальцем по шее и скуле. Как кота почесал. Внутри аж вскипело всё от возмущения и злости! — Сегодня отдыхай. Завтра поедем на Стылый утёс, — и подтолкнул в сторону скучающих на посту солдат. — Проводите моё высочество и заприте хорошенько. Ирвин снова оказался в маленькой комнатушке на самом верху. Помылся, переоделся, торопливо поужинал и, наконец, оставшись один, свистнул птицам. На такой высоте можно встретить прекрасных летунов. Например, стрижей или ласточек. Но не в это время. Солнце уже село, оставив на небе последние отсветы заката. Дневные птахи устраивались на сон, пробуждались ночные хищники. Пришлось отправить в схрон некрупного шустрого сычика. За ночь малыш должен успеть проведать родных и к утру принести оттуда новости. Почти сразу за ним пришли. Ничего не объясняя, помогли одеться и отвели вниз в его собственные бывшие покои. Ирвин замер на пороге, не веря своим глазам. Во что превратилась его уютная гостиная?! В воздухе витал запах сырости и прели, мокрой шерсти и еще какие-то тяжёлые непонятные ароматы. Посреди комнаты громоздилась огромная ёмкость, похожая на низкую широкую бочку, в которой развалился Император. Над краем виднелась лишь его чёрная бородатая голова. Завидев Ирвина, он взмахом руки отпустил слуг. — Подойди. Ирвин неохотно приблизился, под ногами хлюпала вода. Шкуры, служившие коврами, насквозь промокли и были безнадёжно испорчены. Мебель, стоявшая в лужах, набухла от воды и наверняка высохнет криво. Наблюдать это в собственных покоях, которые ему больше не принадлежали — очередное испытание выдержки. — Зачем я здесь? — не пытаясь скрыть недовольство, спросил он. — Будешь прислуживать мне при купании. Так это купание?! Про лесной народ говорят, что они могут помыться стаканом воды. И это действительно так. Хотя недостатка в воде здесь не испытывали, но и транжирить её не привыкли. Ледяные речушки, что бежали с гор и несли свои быстрые воды через лес, другому не способствовали. Лесные озёра принадлежали их жителям, в них не то что купаться, подходить небезопасно. Оставались родники и колодцы со студеной подземной водой. Для купания лесные использовали кусок влажной ткани, потом натирались мыльным корнем и также влажной тканью смывали. Всё. Чистота и легкий травяной аромат обеспечены. А это… какое-то мерзкое болото. — Принеси кувшин, — Эвендур приподнялся, расплёскивая воду, облокотился спиной на край ёмкости. Стали видны мощные плечи и руки в клочках пены, покрытая мокрыми чёрными кудряшками грудь. Указующий перст ткнул в направлении ёмкости поменьше с чистой водой и кувшина с носиком. Ирвин с облегчением отвернулся. — Лицо попроще сделай. Что за выражение? — встретил его очередной приказ, когда, зачерпнув чистой воды, Ирвин приблизился к Императору. — Смывай всё тщательно. Всё это неимоверно раздражало. Да просто бесило! Какая необходимость заставлять прислуживать лично Ирвина? Прислуга из принца не то чтобы хорошая получается. Зачем демонстрировать весь этот разгром? Чтобы лишний раз потыкать в больное? Ирвин перевернул весь кувшин на чёрную голову разом. Он бы с удовольствием и кувшином приложил, только этой черепушке такого явно мало будет. Вода плеснула во все стороны, намочив Ирвину одежду и добавив новых луж на полу. Эвендур потряс головой, отфыркиваясь, как медведь. — Ещё. После второго бестолково опрокинутого кувшина он молча отобрал посудину и принялся поливаться сам. И вдруг поднялся во весь свой могучий рост, устроив заодно небольшой потоп. Ирвин отшатнулся от неожиданности, оторопело разглядывая представшую перед ним картину: необъятная грудь в чёрных завитках, бугрящиеся мышцами плечи, перевитые венами предплечья, каждое бедро в обхвате с талию Ирвина. И шрамы. Шрамы по всему телу. Колотые, резаные, от меча, ножа, стрел и даже огня. Это тело изведало всё. И было оно какое-то слишком. Во всём — слишком. В размере, силе, стати. И член, расслабленно свисающий из кудрей, тоже был слишком. Страшно представить, какой он будет в возбуждённом состоянии. Ирвин отвел взгляд. Всё это не скрылось от внимания Эвендура, который продолжал с усмешкой выливать на себя один кувшин за другим. Ирвин никогда не видел, чтобы воду лили так бессмысленно и неэкономно. Но продолжал с молчаливым осуждением наполнять и подавать посудину, стараясь не смотреть на творящееся безобразие. — Полотенце, — потребовал Эвендур, перешагивая борт своей бочки. Ирвин принес и не глядя ткнул полотенцем в сторону голого монстра. Тут же был схвачен за руку. — Не очень-то ты учтив. Где твои манеры? — поддёрнув за руку к себе, недобро проговорил Эвендур. — Прислуживать не обучен, — также недобро буркнул Ирвин, с вызовом глядя в ответ. Эвендур усмехнулся. — Учись. Теперь это тебе пригодится, — обернул бедра полотенцем. — Тащи второе и вытирай насухо. — Пол? — ужаснулся Ирвин, осматривая моря разливанные. — Нет. Наконец, до Ирвина дошло, что от него требуется, и проклиная всех и вся, принялся тереть полотенцем мощные руки и плечи, стараясь поменьше прикасаться к коже. — Ты бесполезен, — Эвендур отобрал полотенце, сам вытерся и, бросив его прямо на пол, прошёл в соседнюю спальню. Его, Ирвина спальню! — Скажи там, чтоб убрали, и сюда иди, — прозвучал ленивый приказ. Ирвин с ненавистью просверлил взглядом широкую спину, покрытую множеством шрамов. Даже, сидя в тюремной яме, он чувствовал бы себя лучше, чем выслушивая эти беспардонные помыкания. В собственном доме. В своих родных комнатах, которые росли вместе с ним, в которых прошла вся сознательная жизнь. Невыносимо. Он прошлёпал по лужам до двери и кликнул слуг. Уйдя в спальню, плотно прикрыл за собой дверь, предоставив им разгребать весь этот кошмар. Император развалился на постели, лениво жуя порезанные фрукты. Когда-то собственная кровать казалась Ирвину большой, но этому гиганту она была едва ли не впритык, особенно по длине. — Зачем я здесь? — снова не сдержался Ирвин. — Что ты хочешь от меня? — Только лишь исполнения твоего обещания. Уже забыл, как обещал слушаться? — Но волки всё ещё здесь. Я видел их на улицах города. — Потому что кто-то всё ещё слишком задирает свой горделивый нос, — он сел на краю жалобно скрипнувшей кровати и поманил пальцем. И когда Ирвин неохотно приблизился, строго вопросил, — Что это сейчас было? — Что? — тот сделал вид, что не понял. — Что за поведение? Что за выражение лица? Я желаю видеть покорность и послушание. Или я должен вбивать это в тебя кулаками? Тебя секли когда-нибудь? Ирвин вскинулся. Что за? Да как он смеет?! И, опомнившись, отвел взгляд. — Вот-вот. Про это я и говорю. Так не пойдёт, — Эвендур отправил в рот еще кусочек яблока. — Принеси-ка вон тот ремень. Пора заняться твоим воспитанием. Ирвин, помедлив, подчинился. Гоня недобрые предчувствия, принес широкий ремень из толстой кожи с большой пряжкой, на которой было выбито уже знакомое бородатое солнце. — А теперь раздевайся. — Что? З-зачем? — Затем, что я велел. Быстро! Ирвин непослушными руками потянул узел пояса. Он стоял прямо напротив сидящего Эвендура, который не сводил с него глаз, поигрывая сложенным вдвое ремнём. Совсем близко, руку протяни и достанешь. В голове метались панические мысли: «Что собирается делать этот монстр? Зачем ему ремень? Что он задумал? Он же не станет всерьёз…» Мокрая одежда липла к телу, пальцы вдруг стали неловкими, не находили крючков, путались в завязках. Внутри все звенело от напряжения и противного постыдного страха. И больше всего хотелось выпустить его криком или ударом. Да хотя бы оплеуху отвесить по этой насмешливой роже! Ирвин кое-как стянул с себя рубаху, уронил на пол и замер, опустив руки, еле сдерживая желание прикрыться от сверлящих чёрных глаз. «Доволен, упырь?» — спрашивал его взгляд исподлобья. Лишь сидя на низкой кровати, Эвендур сравнялся с ним ростом. Вдруг беспардонно и по-хозяйски схватил его и подтащил к себе. Поставил между колен и принялся рассматривать, крутя в руках туда-сюда, как куклу. От грубых прикосновений Ирвин вздрагивал и передёргивался. Когда шершавые пальцы гладили бока, обрисовали ключицы, когда жали как назло прямо на не сошедшие еще синяки, особенно большой, цветущий на пол-живота всеми цветами радуги, когда прошлись по заживающей царапине на боку, заставляя сжиматься от боли. Раздражение внутри копилось, росло и ширилось. — Что ты жмешься, как девочка, — Эвендур, наконец отпустил, но отойти не дал, прихватил за загривок широкой ладонью, потянул к себе. — Я твой хозяин, пойми уже. И покорись. — Нет! — Ирвин нырком освободился, отскочил. — Никогда! — Глупец. Думаешь, один такой? Ха. Сколько я повидал таких же гордых. Принцев и принцесс, князьков, герцогов, ярлов… — он встал и угрожающе надвинулся, расправляя ремень. Имея из одежды лишь полотенце, этот монстр не переставал внушать животный страх. — Все сломались. Все! Покорились моей воле. И ты сломаешься, стоит надавить посильнее. Нужно лишь знать, чего ты боишься. Смерти? Позора? Может, темноты или боли? — он сделал паузу. — Или за близких? Последние слова заставили на миг оцепенеть. И проклятый Император сразу заметил. — Я прав. Вы не просто спрятали своих женщин. Вы оставили их под защитой единорогов, — Ирвин вздрогнул, как от удара. Почему именно единорогов? Никто не должен был знать, что… — Ты не привык ездить на олене, и в седле. Это заметно. А единорогов вы бережёте не меньше чем своих близких. Поэтому ты вышел против меня пешим. Очень глупо. У вас был единственный шанс — объединить все силы, — он еще приблизился, по-хозяйски взял оцепеневшего Ирвина за подбородок и поднял к себе ошарашенное лицо. — И вы упустили его. Я легко победил тебя. И твоё лесное царство. И твой лес. Скоро ваши драгоценные единороги тоже склонятся передо мной. Потому что мне покоряются все! — одним движением он набросил на застывшего в ужасе Ирвина ременную петлю. — Или умирают, — в руке Эвендура блеснул нож. Большой охотничий кинжал. Ирвин дёрнулся, в шею впилась жёсткая кожа, перекрывая дыхание, удерживая на месте. — Стой спокойно, — прибил к месту низкий голос. — Не убью я тебя. Пока… Руки убери. В голове метались панические мысли: «Он всё знает. Он всё знает. Как? Откуда? Что теперь делать?» Страх не за себя, за самых дорогих, близких и бесконечно ценных существ обессиливал. Ирвин оцепенел, перестав на время воспринимать окружающее. Эвендур, пользуясь его замешательством, развернул спиной и спокойно занялся делом. Немного ослабил петлю, подбирая удобную длину, разобрался с пряжкой, пробил новое отверстие, отрезал лишнее. Лишь, когда к ногам упал отрезанный кусок ремня, Ирвин вздрогнул, приходя в себя. — Ну вот. Так-то лучше, — Эвендур потянул на петлю, просунув под неё палец. — Снимать запрещается! — он снова сел, притянул ничего не понимающего Ирвина к себе. Задрал ему подбородок, внимательно осмотрел шею, погладил кадык, передвинул ремень пряжкой вперед. «Это же ошейник!» — дошла, наконец, до Ирвина очевидная мысль. Кровь бросилась в лицо. На него нацепили ошейник! Как на собаку! Ирвин оттолкнул чужую руку, вырвался, отскочил. Рванул пряжку. Снять! Немедленно снять! — Только попробуй, — негромко проговорил Эвендур таким тоном, что руки на ошейнике застыли сами собой. — Это тебе напоминание. Чтоб не забывал своё место. Так в этом ещё и ходить придётся?! Какой позор. Невозможно! От ненависти и унижения аж потряхивало. Он замер под пристальным взглядом чёрных глаз, вцепившись в пряжку с бородатым солнцем, и тяжело дышал через стиснутые зубы. — Подойди, — новый приказ. Ирвин, помедлив, шагнул на непослушных ногах. И снова попал в захват. — Что ты всё шарахаешься. Расслабься, — Эвендур оторвал судорожно сжатые руки от ошейника, отвёл назад. Прижал, не давая шевелиться, впечатал в себя, преодолевая молчаливое сопротивление. Поддев пальцем ошейник, поднял перекошенное злостью лицо и жёстко поцеловал. Таким же пожирающим поцелуем, ломая и подчиняя. Выкрутил ошейник, перекрывая дыхание, заставляя Ирвина распахнуть рот в попытке глотнуть воздуха. Моментально протолкнул язык внутрь и всё там заполнил. Ирвин боролся не только против монстра, но уже и за жизнь. В ход пошли зубы. Лишь тогда пытка прекратилась. — Дикий кот, — Эвендур довольно облизнул окровавленные губы. А Ирвин получил возможность отдышаться. Однако, мучения на этом не закончились. Эвендур притиснул к себе, грубо схватив за задницу. Под полотенцем у него бугрилось, затвердевая, что-то огромное. Проговорил, насмешливо глядя в кошачьи глаза, — Так трёшься. Будто специально напрашиваешься. Что?! Кулак впечатался в ухмыляющуюся харю сам собой, Ирвин даже сообразить не успел, а руку уже прострелило болью, будто бил по стволу дерева. Мир крутанулся. В следующий миг его вдавило в кровать лицом. — Ты зарвался, — выкрученная рука больно вреза́лась промеж лопаток, огромная лапа пригвоздила затылок. Возле самого уха раздалось. — По-хорошему понимать не хочешь. Придётся объяснить по-плохому, — раздвигая бедра, между ног втиснулось колено. Скрученный болью и злой силой, Ирвин не мог пошевелиться. Только мычать в подушку, глотая подступающие злые слёзы. — А-а-а-а-а-а! — ночную тишину прорезал женский крик. — Дьявол! — Эвендур отпустил в тот же миг. И будто исчез, оставив лишь звук шагов и стук двери. Когда Ирвин поднялся, в комнате он был один. Огляделся, приходя в себя и пытаясь понять, что случилось. Дверь в кабинет осталась приоткрыта, из-за неё доносились голоса. Подобрав и накинув рубаху, Ирвин потихоньку заглянул туда. В кабинете никого, но голоса стали громче и отчетливее. — …люди, это были люди. Такие злые… они хотели убить меня. И тебя… — всхлипывая говорил тонкий дрожащий голосок. Ирвин узнал его. Аоба. — Ну, тише-тише, не надо плакать. Это просто сон. Всё хорошо, — казалось невозможным слышать в этом низком жёстком голосе нежные, утешающие интонации. — Расскажи мне, как они выглядели? — Очень страшно… — опять послышались тихие всхлипывания. Ирвин открыл дверь, напротив обнаружилась еще одна. Новая. Грубо вырубленная в стене топором, судя по неестественно ровным краям. Кому-то потребовалось срочно соединить бывшие покои Ирвина с бывшими покоями Рэндалла. Настолько срочно, что не смогли подождать неделю на проращивание, а изуродовали живую стену топором. Понятно, кому! — Аоба, постарайся, девочка. Я с тобой. Но ты должна всё рассказать. Во что они были одеты, какое оружие, флаги? — через приоткрытую дверь виднелась кровать, где Эвендур в наскоро накинутом халате неловко, будто боясь раздавить, обнимал сжавшуюся в комочек девушку. — Зелёный плащ… У главного был зелёный плащ, — слабым голосом ответила Аоба. — И зверёк на флаге. Голубой, длинный такой, на зелёном поле. — Горностай. Это Шахрийцы, — заключил Эвендур. И тут увидел застывшего в дверях Ирвина. Чёрные брови сошлись на переносице. — Пошёл вон! Дверь закрой! Жди в спальне. Прошёл по меньшей мере час, прежде чем он вышел. — Глупая девчонка со своими глупыми капризами! Иди к ней. И не спрашивай ни о чём. Аоба была напугана больше обычного. Пришлось опять выманивать из-под кровати, куда она успела забиться за те пару минут, что оставалась одна. Потом долго успокаивать. Девушка дрожала и жалась к Ирвину, и чуть что начинала тихо плакать. Но ничего не рассказывала. Похоже ей тоже запретили разговаривать. Ирвин пытался развлечь её, отвлечь от мрачных мыслей, как это делают с детьми. Но ничего не помогало. Ни косы, ни светлячки, ни песенки… Наконец, Аоба устало задремала, а Ирвин боялся пошевелиться, чтобы не потревожить. Спала она очень чутко, чуть что просыпалась и хваталась за Ирвина. Так он и просидел всю ночь в её постели, тихонько поглаживая по голове и позволяя себя обнимать. Лишь под утро ненадолго задремал. У Императора всю ночь горел свет. Доносились голоса, бегали посыльные. Утро началось со звуков горна. Ирвин подошёл к окну. Во дворе шло построение, армия Императора вытягивалась в походную колонну. Отдельной группкой собирались лесные-проводники. — Что происходит? Куда они? Аоба, заинтересованная его словами, тоже осторожно выглянула в окно и судорожно вцепилась пальцами в раму. — Они уходят. Совсем. А как же я? Он меня бросает? — нескрываемый страх, почти обречённость сквозили в её голосе. — Но это же хорошо. Разве нет? — Нет! Ты не понимаешь! — она не на шутку перепугалась. С отчаянием глядя на сборы во дворе и заламывая руки, она будто разрывалась, не решаясь на что-то страшное. — Доминик заботился обо мне. Защищал… А теперь. Они убьют меня… убьют… Опять она за своё! — Да кому нужно тебя убивать, Аоба? За что? — Ирвин не знал, как её утешить. Разве пленница не должна радоваться освобождению? Или он чего-то не понимает? — Есть за что. Только ты пока не знаешь… — в огромных глазах опять блестели слёзы. Это казалось бредом. Ирвин не мог представить себе, за что можно хотеть её убить. Скорее всего бедняжку запугали, чтобы сделать послушной. Сколько времени она уже с Эвендуром? Одни Боги знают, что он внушал ей всё это время. В итоге она так боится остаться одна, что цепляется даже за монстра. — Я позабочусь о тебе. Не бойся, — он хотел обнять её, чтобы успокоить, но Аоба отстранилась. — Нет. Скоро ты тоже возненавидишь меня… И захочешь убить… — обреченно прошептала она, складываясь в комочек. Ну что с тобой поделать? Тем временем, сборы продолжались. Ирвин наблюдал, как войско строится и в спешном порядке покидает придворцовую площадь. Куда же так спешит Император? И зачем такая срочность? Неужели всё это из-за того, что случилось ночью? — Аоба, кто такие шахрийцы? — нарочито спокойно спросил Ирвин, будто интересовался меню на завтрак. — Княжество на заходе солнца. Они тоже меня ненавидят… — не поднимая головы так же спокойно ответила девушка. — Там что-то случилось? Поэтому войска уходят? Она испуганно глянула, открыла рот и… промолчала. Так это правда! Он угадал! И это значит… — Что ты видела во сне, Аоба? — Мне нельзя говорить об этом, — она опустила голову, прячась за волосами. — Эвендур запретил? Но ведь он бросил тебя. Почему ты продолжаешь выполнять его приказы? — он присел перед ней, взял в руки холодную ладошку. — Расскажи мне, пожалуйста. Что ты видела? Она молчала, нервно накручивая волосы на пальцы свободной руки. Казалось, что она вовсе не слышит Ирвина. На худом лице застыл отсутствующий взгляд. — Аоба! — Ирвин слегка встряхнул её за плечи. — Расскажи мне, о чём вы говорили ночью? Куда он уехал? Зачем? Он не хотел ещё больше пугать её, но это было слишком важно. — Я не знаю! Не знаю! Я просто рассказала свой сон. Кошмар. Там была война, смерть, кровь… — Кто это был? Шахрийцы? Они подняли бунт? Поэтому Император возвращается туда? Аоба не ответила. Сидела, закрыв голову руками и раскачиваясь взад-вперёд, повторяла: — Смерть… кровь… смерть… Ирвин понял, что больше ничего не добьётся. Тем временем основные части покинули город. Обоз спешно собирался вдогонку. Там внизу творилась страшная суета. А в голове Ирвина начал зарождаться дерзкий план. «Единственный шанс — объединить все силы», — вспыхнуло в памяти. Эвендур сам признал, что такой шанс был. И ведь не поздно это проверить. Пока жив — не поздно! Только надо убедиться, что войско покинуло пределы леса. Он свистнул, подзывая птиц. Среди слетевшихся лесных пичуг оказалась шустрая сойка, пара быстрокрылых стрижей, робкая кукушка… Ирвин принялся объяснять им задачу. — А ты умеешь разговаривать с птицами? Ты колдун? — Аоба неожиданно оживилась при виде пёстрых пташек, которые бойко пересвистывались с Ирвином. Поднялась и заинтересованно подошла к окну. — Нет, Аоба. Я не умею колдовать, — улыбнулся он, успокаивая своих подопечных, всполошившихся при виде нового человека. — Птицы всегда поют о том, что видят. Нужно только внимательно слушать. А еще способны понять, куда лететь и кого найти. Если знать, как объяснить. Он просвистел им свою просьбу и отпустил. Как раз вовремя, в дверь постучали и сразу же вошли двое солдат. — Госпожа, пройдёмте. Вас ожидает карета. — Ах, он не забыл! Он не бросил меня! — воскликнула она, просияв, и кинулась складывать вещи. В сундук споро полетели щетки-расчёски и прочая мелочёвка с туалетного столика. Было заметно, что девушка умеет быстро собираться в дорогу и делает это не в первый раз. Вдруг она остановилась. — А Ирвин? Он тоже едет с нами? — Да. Приказ Императора — проводить госпожу Аобу и его высочество, — отозвался один из солдат. — Нет, — негромко, но твёрдо отрезал Ирвин и повернулся от окна. На лице читалась мрачная решимость. Солдаты лишь переглянулись с ухмылкой. Куда ему деться в замкнутом помещении от двух вооружённых здоровяков? — Ирвин. Не делай этого! — девушка заломила руки, но не двинулась с места. В её взгляде не было ни удивления, ни страха, только печаль и… понимание. — Ты будешь сожалеть… потом… Он не ответил. Аоба смотрела глазами столетней старухи, которая знает и понимает всё и изведала в жизни такое, что и не снилось обычным людям. Не снилось… Ирвин стряхнул наваждение. Надо спешить, нельзя позволить сомнениям поколебать решимость. Он взялся за раму. К ногам упал обрезок ремня, брезгливо и с облегчением отброшенный символ несвободы. Громко брякнула тяжёлая пряжка. Как сигнал к атаке, этот звук сорвал всех с места. Солдаты рванули к Ирвину, а он выскочил в окно и моментально скрылся среди выступов-наростов грибовидного дворца. — Пожалуйста, не ненавидь меня… — догнал его полный сожаления крик.