(Не)Сломайся

Ирвин уже бывал пару раз в замке соседа-герцога. Помнил это угрюмое холодное строение, такое же неживое, как и всё, что строили люди. Каменные своды будто давили на голову своей массой. Спускаясь вслед за прислугой на ужин, Ирвин вздрагивал от холода, несмотря на разгар лета. Весь день он провел взаперти, наблюдая через зарешеченное окно лишь небольшой кусок двора. Обходились с ним уважительно и даже учтиво, помогли привести себя в порядок и обработали новые раны. Но ответить на его вопросы опять никто не смог. Поэтому приглашение на ужин даже порадовало, хотя есть совсем не хотелось. Император восседал во главе длинного стола. Напротив расположился герцог с сыновьями. Ирвин сел, куда указали — совсем рядом с самым злостным своим врагом. Ужин проходил в гробовом молчании, что совершенно не напрягало Эвендура. Остальные же сидели явно как не в своей тарелке. Быстро расправившись с едой, Император довольно откинулся в кресле, обвел глазами присутствующих. Казалось, люди сжимаются под его взглядом, невольно пытаясь стать незаметнее. Ирвин же наоборот постарался расправить плечи. У него были вопросы, но задавать их при всех не хотелось. — Ты ничего не съел. Почему? — обычная фраза в устах Эвендура звучала обвинением, грозящим неприятными последствиями. — Не хочется. — Очередной марш протеста? Решил заморить себя голодом? — насмешка в голосе сквозила такой издёвкой, что Ирвин тут же черпнул, не глядя чего, из тарелки и демонстративно забросил в рот. Прожевал, не чувствуя вкуса, уставившись в чёрные глаза, и с усилием проглотил, подавляя невесть откуда взявшийся приступ тошноты. Эвендур довольно ухмылялся, но вдруг нахмурился и протянув руку через стол дернул воротник не успевшего отшатнуться Ирвина. — Где мой подарок? Почему не надел? Тот не сразу понял, что под подарком подразумевается ошейник. А когда понял, так глянул на Эвендура, что тот разразился низким самодовольным хохотом. Который оборвался также резко, как возник. — Носи, не снимая. Это приказ. Принесите принцу Ирвину его знак отличия. Где ты оставил свой ошейник? — Выбросил. — Найдите, — он не повышал голоса, но стало очевидно, что люди перероют весь замок, но найдут проклятый ошейник. — Я хочу, чтобы он был надет, когда ты будешь произносить клятву. Ирвин вскинулся. Это как раз то, что его волновало больше всего. — Прежде я должен увидеть Гуна… моего… — он покосился на присутствующих людей, — коня. Существование единорогов многие считали сказками. И лесные охотно поддерживали эту точку зрения, ревностно пряча редких волшебных существ от чужих глаз. В спокойном состоянии единорог выглядит как обычная лошадь. Ну разве что поизящнее и красивой золотистой масти. Сияющий рог становился виден, лишь когда единороги использовали свою природную магию в бою. Император просто качнул головой в сторону окна, и Ирвин подскочил с места. От резкого движения вдруг потемнело в глазах, пришлось опереться о стол руками, пережидая приступ слабости. Рука стрельнула усилившейся болью. По взмокшей спине сбежала липкая капля. Да что же с ним творится? Не первое в жизни ранение, отчего же кидает то в жар, то в холод? Хотя, если подумать, понятно почему так: дома, как известно, стены помогают, а еще феи — крошки-целители, облегчающие страдания одним своим присутствием. Немного придя в себя, Ирвин поспешил к окну. Из него прекрасно просматривался весь замковый двор, конюшни и дворовые постройки. В небольшом загоне понуро стоял Гун. Сердце в груди тревожно сжалось. Он казался отсюда таким одиноким и брошенным… — Ему… его нельзя так запирать, — пусть попытка будет безнадёжной, но промолчать Ирвин не мог. — И он никогда не ходил в сбруе и под седлом. Тем более в упряже, — Ирвин повернулся и обнаружил Императора стоящим за плечом. — Ты ведь не собираешься сам на нём ездить? Кривую ответную усмешку можно было расценивать как угодно. — Не беспокойся. Он нужен мне живым и здоровым, — Император тоже разглядывал золотистую спину в загончике. — Иначе я бы так не носился с вами. Ирвин непонимающе уставился на него. Люди незаметно удалились. Обеденный зал опустел. — Только не говори, что не понял! Я думал, ты правильно оценил мои старания, — Эвендур вернулся к столу, вольготно расположился в кресле, поднял кубок. — Все сложилось наилучшим образом. Я взял то, что мне нужно с наименьшими жертвами. Мог бы стереть твой драгоценный лес с лица земли. Но я не стал этого делать. Добился своего без особых потерь. — Без особых потерь?! — Сотню-другую человек за потери можно не считать. А у твоих волшебных друзей ни единой царапины. Подумай, что бы было, если бы я отправил на штурм волчьих наездников? Да, со скрипом и внутренней борьбой приходилось признать, что единорогов Эвендур действительно заполучил без потерь. Вот только… Да тут столько возражений, что самое сложное — выбрать, с которого начать! Откуда-то появилась робко кланяющаяся фигура. — Ваше Императорское Величество, я не знал какая именно клятва вас интересует. Поэтому… тут клятва чести, а вот это клятва крови. — Клятвы чести достаточно. Наш дорогой принц так носится со своей честью, что вряд ли сможет её нарушить. Надевай, — ошейник тоже каким-то чудом оказался в руках прислуги. Ирвин обречённо взял его и принялся застёгивать, неловко орудуя больной левой. Она отекла, пальцы занемели и плохо слушались, отдавая болью при каждом движении. Это не скрылось от пристального чёрного взгляда. — Что с рукой? — Нормально всё. Заживёт… — буркнул Ирвин и взял пожелтевший лист из рук человека, скользнул взглядом. Да, не всё ли равно теперь?! — Я, Ирвин Зайенин… — Погоди, — остановил его Эвендур и обратился к человеку. — Как положено произносить эту клятву? — Преклонив одно колено, — тут же отозвался тот. Ирвин стиснул зубы. Ладно, одним унижением больше, уже не так важно. Лишь бы скорее покончить с этим. Он опустился на одно колено, прямо где стоял. Неловко пошатнулся. Разозлился на себя, еще не хватало рухнуть тут перед ним! И снова уткнулся в ветхий лист. — Я, Ирвин Зайенин, родом из Лесного Царства, признаю Его Императорское Величество тёмного Императора Доминика Эвендура, прозванного Захватчиком, своим полновластным лордом, хозяином и властелином судьбы моей. Вверяю себя в Его руки, пускай воля Его ведёт меня. Клянусь своей честью в вечной и безграничной верности, уважении и послушании. Да не будет у меня другого господина, и не послужу словом или делом никому другому. Заявляю во всеуслышание перед Богами и людьми: отныне и довеку служить покорно, пока господин не освободит меня, — прочитал он. И поднял взгляд. — Всё? Этого достаточно? — Думаю, да, — Эвендур пропустил мимо ушей все нелестные эпитеты в свою честь. Грубое лицо его выражало верх самодовольства. — Можешь пока не вставать. Мне нравится твой покорный вид. Конечно, Ирвин взвился потревоженной перепёлкой. Подскочил, отшвырнув бумажку. И вдруг потерял опору под ногами. В глазах потемнело, зазвенело в ушах. Мир опасно качнулся, поплыл куда-то… Поперек тела схватили, сдавили сильные руки. Ирвин слепо трепыхнулся, вырываясь, но конечно, безуспешно. — Ты чего такой горячий? — голос Эвендура звучал непривычно озабоченным. Ко лбу прикоснулась большая приятно прохладная ладонь. — Что у тебя с рукой? Отвечай! — Волк… порвал… — пролепетал Ирвин, чувствуя как крутится всё вокруг. — Дьявол! Его подхватили и куда-то понесли. Сил сопротивляться не было совсем… Темно. Муторно. Ирвин медленно брёл в липком сером тумане, обступавшем со всех сторон. Где он? Куда идёт? Почему-то не получалось вспомнить. Но точно что-то важное… он должен что-то сделать… Надо вспомнить. Изматывающая давящая головная боль мешала, превращая голову в бесполезный всепоглощающий источник страданий. И рука… её раздуло до отвратительного синюшного бревна, пронизанного дёргающей болью. Надо идти… Ирвин брёл слепо во тьме, не заботясь о том, что земли совсем не видно, и можно легко угодить в яму, переломать ноги. Почему-то это не важно… Он шёл куда-то без цели и ориентира, потому что понимал, если остановится — это конец. — …ты был слишком жесток с ним… он не хочет больше жить… Кажется он знал этот голос… негромкий, высокий… но странно искажённый, будто звучал из пустого гулкого древесного остова. Аоба. — Зачем ты это делаешь? Так нравится мучить его? — голос звенит неподдельным возмущением, обидой. — Ты не был таким раньше… — Ты ошибаешься. Я не изменился, — низкий бас разбудил внутри что-то тёмное, тяжёлое и мучительное. Ирвин остановился, заозирался, силясь разглядеть в тумане людей. — Ведь он тебе понравился… — кажется, это прозвучало слева… — Нет, — а это справа… — Он нужен тебе! — опять слева… — Значит, он будет со мной. Ирвину хотелось закричать «Я здесь. Прекратите обсуждать меня!» Но язык засох во рту, как дохлая улитка на солнце. И никак не получалось заставить его шевелиться. Ирвин опасался, что если будет слишком настойчив, язык лопнет, как переспевший плод, и зальет весь рот гноем. — Он на грани… потерял слишком много… Нужно было ему рассказать, — сокрушённо проговорила Аоба как будто прямо над ухом. Ирвин дёрнулся, потянулся на голос, но в тумане лишь клубились бесформенные сгустки. — Хоть раз это помогло? Вспомни, Аоба? Никто не верил. Всё было бы как всегда. Ты готова к его ненависти? Слова падали камнями в глубокий колодец, отскакивали от стен, меняли тональность, глохли где-то там в глубине… В повисшей вязкой тишине стало еще муторнее. Почему она молчит? Что он спросил? Смысл ускользал, но хотелось слышать эти голоса. Чтобы не оставаться тут в одиночестве. Наконец, издалека долетело глухое раскатистое: — Молчишь? Я так и знал. Так пусть тогда ненавидит меня. — Но он ненавидит себя. Это хуже. Гораздо хуже… Он уходит… Опять навалилась мучительная тишина. В ней молот в голове стучал ещё громче, еще тяжелее. Как сделать, чтобы это прекратилось? — Покажи ему, Аоба. — Я не могу! Ты же знаешь, я не могу… — Просто останься. — Но… — Всё будет как надо. Обещаю тебе. Опять мучительная тишина. — Ты не властен над смертью, — печальный голос не возражал, напоминал, увещевал. И горевал. — Ты не сможешь ему помешать. — Посмотрим. И совсем издалека грозовыми раскатами, заставляющими туман колыхаться и вспухать мутной пеной: — Приведите его коня… Да, прямо в покои! И гонца мне. Самого быстрого! Как же болит рука! Но нужно держать лук. Враг уже близко. Странное гудение нарастает, усиливается, становится оглушающим. Небо над лесом затягивают мрачные тучи, скрывают солнце. Становится всё темнее… И вот он видит их. Мерзкие создания падают прямо с неба. Твари похожи на больших уродливых насекомых — огромные фасеточные глаза, тонкие крылья мельтешат за спиной, полупрозрачное брюшко, в котором что-то копошится. И жвала, хитиновые шипы, когти на сухих членистых лапках. С громким стрёкотом твари падают сверху, вцепляются во что попало и начинают работать жвалами, превращая в труху листья, ветки, стволы деревьев. Он спускает тетиву и сразу выхватывает другую стрелу. Навстречу тварям взлетают тучи стрел. Ломается хитин, брюшки лопаются с сухим треском, вываливая содержимое, существа падают на землю, сучат лапками. Но им на смену приходят новые. Их всё больше. Стая заслоняет собой небо, ни единого просвета. Они нападают, плюются какой-то бурой дрянью, от которой листья и ветки сразу чернеют, дымятся и расползаются киселём, а люди начинают с воплями кататься по земле. На них твари тоже набрасываются. Сразу кучей, толкаясь, скрипя шипами и щелкая жвалами. Они здоровые, размером с лису или собаку. Суетятся, отталкивая друг друга, и вонзают в живые еще жертвы кривые острые яйцеклады. Ирвин мёртв, в теле копошатся личинки тварей… Вокруг лишь трупы и обглоданные остовы деревьев, покрытые чёрным смердящим киселём. А по небу проносятся тучи стрекочущих тварей… Видения приходили одно за другим бесконечной чередой. Вытесняя друг друга из памяти почти бесследно, оставляя лишь смутные тревожные отголоски. Но некоторые были особенно яркими. Ирвин бредёт босиком по каменистой тропе. Точнее дороге, зажатой невысокими заборчиками из неотёсанного камня. За заборчиками дома, прилепившиеся к склонам. Оттуда выходят люди. Они недобро смотрят, идут следом. Злоба копится в воздухе. Ирвин ускоряет шаг, втягивает голову в плечи. Страшно оглянуться… — Ведьма! — раздаётся первый визгливый выкрик. И тут же толпа взрывается: — Ведьма! — Ведьма! Гони её! — Бей! — Будь ты проклята! — Отродье демона! — Убирайся! — Сдохни, проклятая! Ирвин бежит, сбивая босые ноги и не чувствуя боли. Ужас гонит вперёд. Вслед летит мусор: палки, объедки, грязь, куски глины. Первый булыжник врезается в каменную ограду совсем рядом, чудом не попадая в ногу. Длинная юбка путается в ногах, мешает бежать. Визгливые бабьи крики режут уши. Мелькают черные платки… Стая горластых стервятников добивает жертву. Надо спешить, пока мужчины в толпе молчат. Пока женщины выполняют их волю. Пока в ход не пошло настоящее оружие. Но сил так мало… Вперёд гонит смертный ужас. Лишь он удерживает на ногах. Ирвин спотыкается всё чаще. Задыхается. Только не упасть! Это верная смерть! Как страшно! Толпа догоняет, обступает… Он почти натыкается на коня, внезапно оказавшегося на пути. Падает на камни, сбивая колени и руки, успевает лишь прикрыть голову. Конь взвивается на дыбы, бьёт копытами воздух, чудом не попадает по скрючившейся в пыли фигуре. — Господин! — Ирвин поднимает голову, кидается к всаднику, хватает за сапог окровавленными пальцами. Волосы растрепались и лезут в лицо чёрной паутиной. Отчаяние заставляет молить, задыхаясь от ужаса и слёз, — Помогите, прошу! Пожалуйста, добрый господин… Помогите! — Что она сделала? — такой знакомый голос… Иногда были только голоса. Приходили из ниоткуда, заполняя голову бессмысленным гудящим набатом: — … отец… его ранил волк. Плохая рана. Грязная кровь. Он погиб от грязной крови. А в лесу ни одной чёртовой феи… Разум пасовал не в силах уловить смысл, вспомнить говорящего. — Я не разрешал тебе умирать! И ты будешь жить, дьявол тебя забери! Гун бредёт через подсолнухи. Неторопливо и целеустремлённо раздвигает жёсткие стебли. Слишком медленно. Надо спешить! Ведь здесь волки! Волчьи наездники опять догоняют, точнее, загоняют. Но Гун не торопится, а с высоты его спины видно, как колышутся солнечные цветы, очерчивая путь преследователей. Они со всех сторон. Окружили и сжимают кольцо. Они пришли за Ирвином. Он едва держится на спине единорога. Тело вялое, непослушное. Волки уже здесь. Ирвин не заметил момент, когда они появились. Все его усилия направлены на то, чтобы удержаться на покатой спине, ставшей вдруг такой ненадёжной. Ирвин боится обернуться. Потому что волки уже грызут его ноги. Рвут кусками плоть. Хрустят кости. Это совсем не больно. Но жалко. Он не хочет остаться без ног. Но может только держаться и надеяться, что, когда Гун дойдет, от Ирвина ещё что-то останется. Главное, чтобы уцелели руки. Иначе он не сможет держаться. Хотя левую волки обглодали первой… — Здравствуй, сын. Я ждал тебя. — Отец? Ирвин стоит на опушке. Отец вышел из леса, чтобы встретить его. Отец… Внутри тёплой волной разливается счастье. Мучительное ощущение невосполнимой потери замолчало впервые за последние дни. Броситься бы ему на шею, обнять, как в детстве… Отец. Но ведь он же… — Ты закончил свои дела? Готов идти со мной? — он сохраняет дистанцию в несколько шагов, не протягивает руки. Только говорит. — Конечно, как и всегда, — Ирвин не колеблется ни секунды. — Я так соскучился. — Я тоже, сын. Я тоже. Но сейчас важно другое. Подумай и скажи, все ли дела ты закончил? — Дела? — хмурится Ирвин. Какие ещё дела? Внутри вдруг рождается смутное беспокойство, пятнает беспечную светлую радость. Что ещё за дела? Тревога растёт и ширится, расползается мутной заразой. Пока наконец не прорывается воспоминаниями. Ирвина накрывает волна мучительного стыда. — Отец. Мне так тебя не хватает! Я не справился, всех подвел. Погубил. Мне нет больше места в нашем лесу. Нет прощения. Я хочу уйти с тобой. Ты примешь меня после всего? — Я приму тебя любым. Всегда. Ты не виноват, — в его голосе не слышно жалости. Лишь убеждённость. Ирвин благодарен за это. Но… — Но меня осудили, изгнали… — Все совершают ошибки, — отец как всегда немногословен. Кого он сейчас имеет в виду? — Но сейчас важно другое. Спрашиваю в третий раз, подумай и скажи, все ли дела ты закончил? Возврата не будет. Что-то ещё прорывается из памяти. Какой-то нечеловеческий ужас. Непереносимый, жуткий, смертный страх, настолько жестокий, что кажется нереальным, невозможным. — Видения… Я видел как погибает наш лес. И все, кто живёт в нем. Это мор. Никто не спасётся… Не знаю, правда ли это или просто сон? Скажи, отец, наш лес погибнет? — Я не могу этого знать. — Что же делать? — А что ты хочешь? — Хочу узнать правду. Хочу спасти… — Так узнай. И спаси, — разговор окончен. Отец разворачивается и направляется в лес. Ирвин медлит в растерянности, не понимая, как реагировать. — Подожди! Ты не объяснил как! Я не знаю, что мне делать. Меня изгнали из леса. Я даже не принадлежу себе. Этот человек… Он сильнее, мне не справиться. Как я могу? Отец оборачивается, смотрит удивлённо, как в детстве, когда маленький Ирвин не хочет понимать элементарных вещей. — Любое, даже самое совершенное орудие имеет изъян. У всех есть слабости. Найди их… Или стань одной из них, — в руке Ирвина лежит крупный цветок с бордовыми бархатными крапинками. Отец кивает удовлетворённо, он сказал достаточно. — Иди же. Я буду ждать сколько потребуется. Ирвина разбудил свет, который бил прямо в глаза. Аж нос защекотало. Зажмурился сильнее. Просыпаться не хотелось. Наконец, это было не муторное забытье, а просто сон. Без сновидений. И от этого так хорошо! Ирвин лежал на чем-то мягком, но плотном, размеренно покачивающемся вверх-вниз. В одно ухо негромко успокаивающе перестукивало сердечным ритмом. А в другое… в другое лилась песня фей. Так вот что светит в лицо и щекочет нос! Ирвин осторожно приоткрыл один глаз. Маленький огонёк сорвался с носа и улетел. Совсем крошка! Испугался. Сколько же их здесь! Ирвин удивленно распахнул глаза. Воздух звенел и светился, наполненный трепещущими крылышками. Феи! Всех цветов и размеров, от совсем крошечных малышей размером с букашку до гигантов-старожилов — с ладонь. Они все собрались под одним огромным деревом, опустившим гибкие ветви шатром до самой земли. Здесь сотня людей спокойно может расположиться на ночлег. Вековечная ива! Легенда даже среди лесных. Многие рассказывали, что видели это чудесное дерево, которое помнит первые дни Волшебного леса и хранит его мудрость. Но никто не смог показать к нему дороги. Так вот где спрятались феи! Но как…? Гун фыркнул, отпугивая особо расшалившуюся малышню. Он лежал среди корней, изображая для друга матрас с подогревом. — Гун, как я рад тебя видеть, — Ирвин потянулся и обнял его за шею. Так тепло и покойно. — Я умер? Это Вечный Лес? Единорог насмешливо фыркнул. Не угадал. — Ты сбежал и спас меня? — озвучил Ирвин ещё менее вероятное предположение. Гун печально мотнул большой головой. Хотелось бы, но нет. — Но как же мы здесь очутились? Ты принёс меня? — Ирвин с нежностью гладил блестящую шерсть, перебирал, расчесывал гриву. Единорог утвердительно кивнул и потрогал мягкими губами пальцы. — Но как?! Кто тебя отпустил? Кто пустил в лес? Как ты донёс меня и не уронил? Как нашёл это место? Гун довольно прикрывал глаза и, конечно, молчал, нежно тыкаясь в руки мордой. Видимо, посчитал все вопросы риторическими. Нос его, как и пальцы Ирвина, слегка светились, осыпанные пыльцой. Она была здесь повсюду! Лежала на каждой травинке, листочке, веточке, парила в воздухе, оседая на волосы и кожу. Ирвин стянул куртку, дёрнул бинты, освобождая раненую руку. Конечно, ткань не помеха для волшебства, но хотелось прямого контакта. Рука уже не болела, на месте рваных ран остались свежие рубцы. Такое количество пыльцы не оставляло шанса не выздороветь! — Ты использовал свою магию? — он обнял единорога еще крепче, зарылся лицом в гриву. — Спасибо! Гун, ты спас меня! Я так тебя люблю! Единорог негромко фыркнул, будто смутился, и толкнул носом большой розовый цветок с бордовыми бархатными крапинками. Плющ-душегуб. Неспособный расти без поддержки, он обвивает стволы других деревьев. Стелется по ним, карабкается, тянется к свету, цветет красивыми яркими цветами, привлекая бабочек и шмелей. И постепенно крепнет, сжимает в тиски, душит дерево, давшее ему опору. Медленно, но верно убивает, лишая воды, воздуха и света. К этому времени переплетение его побегов такое плотное, что позволяет стоять без посторонней поддержки. В лесу можно встретить такие псевдо-деревья из плюща, внутри которых сохранился след преступления — высохший ствол погибшего или пустота на его месте. Гун с интересом смотрел умными глазами в золотистых ресницах, как Ирвин задумчиво крутит в руках цветок. — Плющ-душегуб? Я всё правильно понял? Единорог в ответ прянул ушами, а может просто прогнал слишком любопытную феечку.