(Не)Сломайся

В этот раз утреннюю песню Ирвин пел с особым чувством. Впервые за долгое время ему вторил звонкий переливчатый хор фей. Столько всего хотелось выразить: восторг от приобщения к святыне, благодарность за спасённую жизнь, облегчение от разговора с отцом. И печаль… Ирвин прощался. С Вековечной Ивой, феями и лесом. С домом и прошлой жизнью. Опять. А потом он сел на Гуна, закрыл глаза и просто доверился ему. Расположение священного места должно остаться в тайне. Пока Гун неспешно пробирался сквозь чащу, Ирвин думал. Вернувшись буквально с того света — с опушки Вечного Леса, он обрёл цель. Призрачную и шаткую, но всё же. Ради её выполнения предстоит немало постараться. Он должен научиться скрывать свои чувства, не лезть на рожон, должен стать тенью этого ужасного человека. Теперь он связан клятвой и честь требует не просто подчиняться, но всеми силами помогать, оберегать и радеть за дело господина. Так что ненависть придется спрятать, раз избавиться от неё невозможно. И выжидать, готовиться, изучать монстра. Проникнуть в его тайны, понять мотивы, сблизиться, прорасти под кожу… Чтобы однажды нанести один единственный верный удар. Сможет ли он? Должен! Ведь, если жуткие видения не врут, впереди его ждёт ещё более сложное испытание. Гун привёз к той ужасной просеке, что успели прорубить солдаты до заключения союза. И покинув своды леса, Ирвин понял, зачем. На вытоптанных лугах теснились палатки и люди герцога, бродили волки и кривоногие наездники, а над этим всем реяли золотые штандарты с ликом сурового солнца. Здесь вновь расположился военный лагерь. Ирвина сразу заметили и проводили в шатёр Императора. Тот лишь бросил хмурый взгляд и ткнул в угол, мол, сиди там, и продолжил свои дела. Пришлось запастись терпением и ждать. Ирвин напомнил себе, что это теперь его удел, и пора начинать изучать противника, как раз удобный момент. Однако, изучать было ровным счётом нечего, потому что Эвендур выполнял обычные дела: просматривал бумаги, вызывал кого-то из подчинённых для доклада, отдавал распоряжения. Был он в это время собран и сосредоточен, что тоже вполне естественно. Из услышанного Ирвин понял, что готовится новый поход. Им предстоит переход через горы? Вроде об этом шла речь ранее. Наконец, Эвендур всех отпустил и поманил Ирвина. Тот подошёл, остановился на безопасном расстоянии, раздумывая, стоит ли благодарить. Ведь если бы его не отпустили с Гуном, был бы уже мёртв. — Ближе, моё высочество, ближе, — нетерпеливо позвал Император и поднялся. Сцапал Ирвина за подбородок, потянул к себе лицо. Заглянул требовательно в глаза. И сказал с неожиданной теплотой в голосе, — Живой. Хвала Богам. Не соврал твой братец, — и тут же без перехода, не дав опомниться, — Раздевайся! — Что? Зачем? — благодарить резко расхотелось. — Раздевайся, не испытывай моё терпение, — и сам вытряхнул Ирвина из куртки. — Руку покажи. — Нормально там всё… — Это я уже слышал. Он сдёргивал бинты так небрежно, будто знал, что это уже фикция. Надобности нет никакой. Ирвин оставил их только чтобы не демонстрировать, как обстоят дела, не вызывать лишнее любопытство. Под слоем ткани — чистая здоровая кожа, куда только подевались рваные раны? Эвендур внимательно осмотрел, пощупал, подавил. Нарочито грубые движения вызывали неприязнь. Хотелось закрыться, спрятаться, отгородиться. Кто бы ему дал. — Как это случилось? — Не знаю, я спал, — выдал Ирвин заготовленный ответ. — А врать-то ты не умеешь. Лицо вспыхнуло. Он действительно не умел врать, неужели настолько очевидно? Плохо… — Меня вылечил лес, — выдавил полуправду под тяжёлым пристальным взглядом. — Точнее сказать не могу — это не моя тайна. — Надеюсь, ты отсыпал себе немножко этого «леса»? — Это не хранится. И в неволе не живёт. — Значит, будь впредь аккуратнее. Мне некогда возиться с издыхающими невольниками. — Так отпусти! Зачем я тебе? — Ирвин проглотил оскорбление. Сейчас важнее разобраться. — Что я должен делать? — То, что я велю, — отрезал Эвендур и протянул ошейник. Да сколько можно?! Ирвин стиснул челюсти. Выхватил осточертевший кусок кожи из протянутой руки. Терпеть! Нацепил, застегнул на ощупь, с вызовом глядя в чёрные глаза. — Уже лучше, — Эвендур передвинул крупную пряжку, погладил кадык, полюбовался, ухмыляясь, похлопал одобрительно по щеке. — И поменьше огня во взгляде. Чувства скрывать ты тоже не умеешь. И отвернулся, оставляя Ирвина пылать гневом без свидетелей. Вышел из шатра, скомандовал там: — Играть общий сбор. Построение. Выступаем через час. Армия маршировала через лес, растянувшись по новой дороге. Прокладывали её явно второпях и не закончили. Не все деревья ещё успели достаточно сдвинуться, освобождая путь. Проход получался узким, змеился, огибая древних великанов, тревожить которых лесной народ не смел даже в таких условиях. К концу дня достигли гор. Встали лагерем у подножья на ночлег. Ирвин потихоньку ушёл с Гуном в чащу. Понимал, чем рискует, но не мог по-другому. Последнюю ночь он должен провести в лесу, встретить рассвет утренней песней. Не в палатке, не в толпе вонючих волчьих наездников, провожающих его странно-голодными взглядами. А в окружении деревьев, птиц и прочих лесных обитателей. И Гуна, конечно. Завтра они простятся со всем этим окончательно. Ирвин готов. Хоть в горы, хоть в степи, хоть в болота. За своей новой целью. Когда он вернулся на рассвете, войско уже строилось в походную колонну. Император скользнул хмурым взглядом и отвернулся. Ирвин поймал себя на вздохе облегчения, успел разозлиться из-за этого и тут разглядел, с кем Эвендур разговаривал. Светловолосый всадник на единороге — Рэндалл! Зачем он здесь? И целая группа лесных-проводников в сторонке. Они будут сопровождать в горах? Соотечественники тоже его заметили. И все как один отводили глаза, даже отворачивались. Что ж, ожидаемо… Но оттого не менее горько. Прозвучал сигнал к выступлению и колонна пришла в движение. Ирвин с удивлением следил, как войско, сопровождаемое лесными, двинулось на восход, минуя путь на перевал. Император решил перейти горы в другом месте? Но он так рвался пройти именно здесь. Кричал, что ему нужна дорога через Волшебный лес. Говорил о государствах на той стороне. И что теперь? Конечно, никто не потрудился ничего объяснить. Армия третий день маршировала на восход вдоль подножья горного хребта. Миновала Стылый утёс, где велось строительство магического обелиска и мелькали белые рясы. Углубилась в отдалённые части леса, где Ирвин бывал крайне редко. Император спешил. Гнал на пределе возможностей людей и животных. До Ирвина никому не было дела. Никому ни до кого не было дела. Люди падали на привале без сил и засыпали, едва успев перехватить паёк. И вот настал день, когда знакомые места кончились. Армия покинула пределы Волшебного леса и углубилась во владения восточного соседа, барона Лабрюйера. Вроде бы ничто не изменилось, те же деревья вокруг, только более редкие и низкие. Но Ирвин сразу почувствовал, что движется по чужой земле. На незримой границе их покинули проводники. Ирвин проводил взглядом группу соотечественников, оставшихся в стороне. Был среди них и Рэндалл. Даже сейчас, понимая, что видит брата в последний раз, он отвернулся. — Тебе лучше забыть его. Ирвин оглянулся на голос. Аоба ехала в закрытой карете, но для Ирвина открывала шторки. Он пристроился к ней, как только обнаружил в колонне войска карету. Иногда им удавалось переброситься парой слов. Сейчас же он лишь горько усмехнулся. Не важно, чем продиктованы эти слова, сочувствием, желанием утешить — они бесполезны. Что она может знать? — Вряд ли это возможно. — Он никогда не простит тебя. Что бы ты ни сделал, — тихий голос был еле слышен в топоте ног и копыт марширующего войска. Но бил в самое сердце. Ирвин закаменел. Почему она говорит это? Почему так жестоко? Обычно Аоба поддерживала его. — Не говори о том, чего не можешь знать, — получилось довольно резко, неожиданный удар попал в цель, выбил из равновесия. Ирвин хотел уже послать Гуна вперёд, чтобы лишить возможности продолжить разговор. — Если он простит тебя, то станет преступником сам. Кто же этого захочет? — О чём ты? — Только подумай, как он жил. Всегда на втором месте. Мечтал, завидовал тебе и проклинал себя за это. И враз получил всё желаемое — кто сможет отказаться? — Ирвин не заметил, как стал жадно прислушиваться, ловя каждое слово. — Он любил тебя. И не желал такой судьбы брату. Я слышала его стоны по ночам. Ночь заставляет смотреть страхам в глаза, — голос стих почти до шёпота. — Жить под грузом вины тяжело… А когда ты превратился в преступника, изгнанника, вина исчезла вместе с тобой. Получилось, что Рэндалл был прав с самого начала и всё сделал верно. Поэтому он никогда не простит тебя. Ирвин с удивлением понимал, насколько она права. И на душе отчего-то становилось легче. Рэндалл не стал злодеем, не ненавидел брата, не желал плохого лесу и людям. Если бы обстоятельства сложились иначе, остался бы таким, как раньше. Но как? Откуда она может знать? Она ведь просто девчонка. Или нет? Смутные воспоминания поднялись из глубин разума. Что-то он слышал про неё, или видел… Когда? Где? Или это были бредовые видения предсмертной агонии? — Я уже видела такое, — ответила Аоба на невысказанный вопрос. И Ирвин спросил совсем о другом: — Это ты рассказала ему про птиц? Девушка не ответила. Зачем? Ведь и так всё понятно. Его ловко разыграли с этой историей про бунт шахрийцев, заставив подумать, что Император увёл войска. И Аоба видела, как Ирвин разговаривал с птицами. А потом случился весь этот кошмар. Почему ни один пернатый разведчик не предупредил, что Император с наездниками вернулся в лес? Что в схроне ждёт засада. Ирвин боялся думать, сколько птиц погибло, чтобы эта тайна осталась ему неизвестной. — Ты вовсе не пленница, Аоба. Я прав? — И снова тишина в ответ. — Почему ты с ним? Почему, Аоба? Лишь потому, что он бывает добр к тебе? Может, ты любишь его? Это же монстр! Однажды он убьёт и тебя. Просто потому что ничья жизнь для него не ценна. Шторка на окне резко задёрнулась и Ирвин понял, что переборщил. Но кто-то же должен открыть ей глаза! Они преодолели холмистые предгорья, поросшие редколесьем и вышли к долине. Впереди зеленели поля вокруг поселения. А на холме вырисовывался силуэт замка. Император приказал встать лагерем прямо здесь. И началась суета! Первым делом развернули императорский шатёр. Палатки офицеров, госпиталь, полевую кухню… Ирвин как всегда удалился, чтобы не путаться под ногами. Забрёл вместе с Гуном в луга, залёг там в сочной траве, которой единорог тут же с удовольствием захрустел. А когда всё успокоилось, почти перед отбоем вернулся в лагерь. Совесть требовала извиниться перед Аобой. Её палатка всегда стояла рядом с императорским шатром и охранялась не меньше. Ирвин не собирался подслушивать. Думал обойти сзади и проскользнуть мимо скучающей охраны. Не хотелось связываться, объясняться. Наверняка докопаются, уж больно всех волновало присутствие Ирвина и его статус. Не дай Боги, потребуют разрешение Императора. Вот кому лучше не показываться лишний раз на глаза. Приходилось признать, что план сблизиться и узнать все тайны из первых рук пока буксовал. Лагерь гудел своей обычной жизнью. Ирвин, крадучись, пробрался в обход палатки, проскользнул за спинами стоявшей по струнке троицы стражников. Войти не успел, замер у входа, услышав голоса внутри. Эвендур был у Аобы. Вот почему столько стражи вместо одного обычно понуро сидящего солдата. Уже развернувшись уходить, разобрал слова и остановился, тон Императора не предвещал ничего хорошего: — …ловушка, значит! Вот ублюдки! — Доминик, пожалуйста, не торопись. Вдруг я ошиблась… — просящий, увещевающий, но совсем не жалобный тон Аобы подтвердил в очередной раз — она не пленница. — Я разберусь, — отрезал Эвендур. — Горы, Аоба. Ты хорошо их разглядела? Что ты видишь? — Не то. Это не они. Во снах было совсем по-другому… — Значит пойдём дальше. Полог палатки внезапно откинулся, Ирвин отшатнулся, поддавшись первому порыву — сбежать, но остановил себя. Ибо какой смысл? Император нахмурился, но промолчал. Поманил за собой, и пришлось идти под любопытными взглядами в его шатёр. И лишь когда плотный полог отгородил их от посторонних взглядов, а шум лагеря скрыл голоса, заговорил. — Подслушивал, — не спросил, но констатировал, проходя внутрь и скидывая плащ. — И что? Много успел услышать? — Достаточно. — Хм, — на пол полетела перевязь, за ней широкий ремень, здоровенный меч занял место возле походного ложа. — И что понял? Ирвин смотрел, как он методично расстёгивает крепления и снимает наручи из толстой, обитой металлом кожи, усиленные шипами наплечники… и молчал. Потому что то, что рвалось из него наружу, легко могло погубить. И здравый смысл требовал скрыть, утаить и может быть потом использовать против… Не получилось. — Она рассказывает тебе свои сны. И ты просто делаешь то, что она говорит, — выпалил Ирвин. Молчать оказалось выше его сил. Эвендур продолжил сосредоточенно расстёгивать и снимать доспех, только все также грозно хмурился. И слова полились неудержимым потоком. — Ты ведёшь войну, руководствуясь бреднями полоумной девчонки! Убиваешь людей сотнями. Разоряешь земли, страны… Столько горя и крови. И всё из-за её снов?! Эвендур со звоном уронил на пол латную юбку. — Как я и думал, ничего ты не понял. — Неужели?! Ты говорил, что наш лес стоит на пути. Что позарез нужен проход к горам. И готов ради этого вырубить дорогу прямо по живому лесу, — он уже почти кричал и распалялся всё больше, торопясь высказаться. — Я молчу, сколько погибло людей, ведь чужие жизни тебя не заботят. А что в итоге? Ты просто прошёл мимо! Почему? Она посмотрела и сказала — это не то? Во сне по-другому было? Так? То есть дорога через горы не нужна, ты сразу мог мимо пройти. Всё это было зря. — Нет. И всё? Ирвин не мог поверить. Просто «нет» и всё? Никаких объяснений не будет? — Сюда иди, — Эвендур сел на кровать и устало вытянул ноги. Когда Ирвин неохотно приблизился, кипя праведным гневом, начал выговаривать ему ворчливым тоном человека, уставшего повторять прописные истины. — Во-первых, это не твоё дело. Обсуждать мои решения тебе права не давали. Забыл, что носишь на шее? Во-вторых, не суйся туда, где ничего не понимаешь. И в-третьих, посмеешь повысить на меня голос при посторонних — умрёшь, — последнее он произнёс с такой ленивой убеждённостью, что Ирвин поёжился, понимая, что это не пустая угроза. — Всё понятно? Оставалось только кивнуть. Он понимал, что опять зарвался, что разговаривать так с этим человеком крайне опасно. Но раздражение и злость продолжали кипеть внутри адовым котлом. Открой только рот — всё это хлынет опять наружу. И так легко он уже не отделается. — На колени, — приказал Эвендур, и Ирвин понял, что ещё не отделался. Опустился молча, чувствуя как полыхает лицо. Снова это отвратительное ощущение беспомощности и бесправности. — Снимай, — подбитый железом сапог ткнулся Ирвину в бедро. Тот снова вспыхнул, но подавил гнев, закусил губу и принялся рьяно тянуть и дёргать грязный сапог. — Слушай внимательно. Я запрещаю тебе приближаться к Аобе. Разговаривать с ней. Даже смотреть в её сторону, — сапог наконец поддался, Ирвин отшвырнул его, в руки сразу ткнулся второй. — Я запрещаю тебе отходить от меня. Будь на виду. Всегда. Под ноги не лезь. И повежливее, моё высочество! Понятно? — Понятно. Этот унизительный тон. И манера говорить свысока, будто со слабоумным или ребёнком, выносила просто запредельно. Эвендур завалился в постель, очевидно считая разговор оконченным. Ирвин, не дождавшись других приказов, молча поднялся и направился на выход. Однако был остановлен резким: — Куда собрался? Ночуешь ты тоже здесь. Ирвин в изумлении обернулся, скользнул взглядом вокруг. — Но тут негде… В шатре действительно больше не наблюдалось ничего, похожего на место для сна. Поймал брошенное без слов одеяло. Потоптался, выбирая, куда бы приткнуться, и направился к императорскому креслу, в походных условиях выполняющему роль трона. Забрался в него прямо в одежде, только сапоги сбросил, завернулся в одеяло. Что ж, бывало и хуже. Сон не шёл. В шатре было тихо, в лагере сыграли отбой. Эвендур заснул сразу, дышал спокойно и размеренно. А Ирвин всё крутил в голове последние события. Ничего не понял? Разве? А казалось, что как раз таки теперь всё понятно. Странное поведение Аобы. Страхи. Это её «Пожалуйста, не ненавидь меня». Конечно, любой, кто узнает, в чём дело, захочет остановить её. Ведь она по сути толкает Эвендура на продолжение войны. Морочит голову своими бреднями, а он и рад. Что такого она рассказывает, что он прёт дальше и дальше, захватывая всё новые государства и земли? И как это остановить? Ответ напрашивался сам собой. Совсем измучившись без сна, Ирвин тихонько поднялся, чтобы размять затекшие ноги и разогнуть спину. Прошёлся в темноте и замер возле Императора. Тот крепко спал прямо в одежде, раскинувшись на просторном ложе. Даже во сне выглядел устрашающим. Огромный его меч стоял в изголовье. Будто приглашая… Ирвин задумался, смог бы он? Спящего… Но ведь врага! Чудовище. А как же честь? Хотя от неё и так уже ничего не осталось… Он рассматривал мерно вздымающуюся грудь под слоем богатой одежды. И понимал, что, если вот так остановится, то не сможет. Тогда, когда он решится на это, нужно будет действовать быстро. Без раздумий. — Долго ещё будешь стоять? — вдруг проворчал Эвендур сонным голосом. — Или бей, или ложись. Решай быстрее. — Я, нет… просто… Ирвин попятился, но недостаточно проворно. Эвендур сцапал его и уронил на кровать. — Понятно. Не привык на жёстком, — проворчал, подгребая к себе и по-хозяйски обнимая огромной ручищей. — Да нет же! — завозился, вырываясь Ирвин. — Пусти. Я просто… — Будешь дёргаться — разбудишь окончательно. Мало тебе не покажется. Спи уже. Ирвин замер. Чего не покажется мало, выяснять не хотелось. Придётся потерпеть, пока не заснёт, потом потихоньку выбраться. Он постарался расслабиться. Это огромное тело за спиной, горячее, твёрдое — слишком близко. Дышало размеренно, сопело в макушку, пахло. Его так много. Оно окружало и подавляло, заполняло собой всё вокруг. В памяти всплыл розовый цветок с бордовыми крапинками. Оплести и задушить? Его? Это вообще реально? Ирвин прислушался к ощущениям. В крепких объятиях довольно уютно и очень тепло, если не вспоминать, чьи они. Как проще всего с ним сблизиться? Ответ напрашивается сам собой — соблазнить, это не сложно. Но близость с этим человеком пугала — мало точно не покажется. Сможет ли выдержать? Сможет ли не чувствовать себя потом шлюхой? Первое — возможно. Прелести плотской любви каждый юноша должен познать до инициации. Ирвин ответственно подошёл к делу, секс с мужчиной не будет в новинку. А вот второе… Второе — точно нет. Улизнуть из лагеря на заре, чтобы спеть утреннюю песню, не получилось. Собственно он и поспал-то часа три. А проснулся от ощущения, что попал в лапы медведя. Дёрнулся за оружием, еще не в полной мере придя в себя. — Тихо ты, дурной, — проворчал медведь, переворачивая его на живот и наваливаясь. Ирвин закаменел. Его вмяло в постель, расплющило, как лягушку булыжником. Руки оказались зафиксированы над головой. В зад уперлось что-то большое и твердое. Неужели… Что, уже? Не когда-нибудь потом, а прямо сейчас? Но он не готов! Не успел… А главное — он не давал согласия. Его возьмут силой. Понимание опалило разум. Сердце дрогнуло и зачастило. Что делать? Бороться, кричать? Звать на помощь? А смысл? — Хм. И это все? — фыркнул Эвендур ему в затылок, запуская руку под одежду. Твердые мозолистые пальцы прошлись по боку, скользнули к груди. — Даже сопротивляться не будешь? — Зачем? Тебя потешить? — буркнул Ирвин в подушку, стараясь не вздрагивать от неприятных прикосновений. Не так! Всё опять не так! Этот человек может брать только силой? Отвратительно. — Не дурак, — протянул Эвердур и, приподнявшись, одним движением перевернул его на спину. Откинул волосы с лица, потянул за подбородок, заставляя смотреть на себя. Заглянул в прищуренные зелёные глаза. — Расслабься. Жёсткий как бревно. Пока спал, совсем другой был. — Тебе не всё равно? Делай, что задумал, — процедил Ирвин в надвигающиеся губы. Злость и отвращение сдержать не удавалось, сочились жидким ядом сквозь зубы. Слишком откровенно. — Проклятье! — Эвендур оттолкнул его застывшее маской презрения лицо и раздражённо поднялся. — Вставай. Поможешь с доспехом. Так что утренней песни не получилось. Плохой знак. День без хвалы восходящему солнцу грозит неудачами. Уже проверено. Ирвин вспомнил об этом ночью, стоя на узком карнизе, что шёл вдоль стены замка на высоте третьего этажа. Удача бы сейчас пригодилась. До окна оставалось всего несколько шагов, но по тонкому, местами раскрошившемуся от времени бортику шириной в полступни. Камень под ногой опасно качнулся. Ирвин балансировал, вцепившись в кладку скользкими от пота пальцами. Ночь как назло выдалась очень жаркой для конца лета. Тучи обложили небо, неся влагу и духоту. Ни единой звезды не освещало путь. А в замке еще гуляли, песни и гомон пьяной солдатни далеко разносился в тишине ночи. Ирвин подумал, если доберётся до окна — значит Боги благоволят ему. А если нет, значит он не прав в своём решении и должен остановиться. Решение далось не легко. Он обдумывал это весь день. Весь долгий трудный день, который он провёл, следуя всюду за Эвендуром. Тот с утра развёл активную деятельность, мотался по лагерю, организовал какие-то построения и манёвры, собирал офицеров, осматривал амуницию и оружие, совещался, раздавал поручения. Ирвин всюду следовал за ним, всё слышал и невольно проникался его делами и заботами. И продолжал параллельно думать. И тогда, когда прибыли парламентёры барона. Оказывается, приглашение на союз с Империей — читай, ультиматум — был выслан ещё накануне. И в отличие от глупых соседей, барон охотно принял условия. И когда въезжал на Гуне в гостеприимно распахнутые ворота замка вслед за огромным чёрным всадником. И когда сидел рядом с ним на роскошном приёме в честь Тёмного Императора и последовавшей богатой пирушке. Всё это время в голове Ирвина зрело решение. Теперь, зная, кто толкает Эвендура продолжать войну, он не мог просто закрыть глаза. Он должен остановить этот кошмар. Пусть ценой одной жизни. Не такой уж невинной, как выяснилось… Камень под ногой заскрипел, крошась и осыпаясь. Ирвин сделал отчаянный рывок и повис на закрытой ставне, зацепившись за узкую прорезь. Подтянулся, нащупал опору ногами. Боги сегодня были на его стороне. Хлипкая щеколда легко поддалась под ножом, и вот Ирвин уже внутри. Притаился за тяжёлой бархатной портьерой и осмотрелся, кошачье зрение и тут не подвело. Просторная комната богато обставлена. В центре — роскошная кровать с балдахином, явно не пустая, под одеялом видно контур тела. Эвендур лично убедился, что его драгоценная провидица устроена в лучших комнатах. А Ирвин всюду следовал за ним. Весь день, кроме ночи, которую Император решил разделить с красавицей-баронессой при полном одобрении хозяина замка. Пока челядь и солдатня дружно напивались за его же счёт. Медлить нельзя! Задумываться и останавливаться тоже. Иначе всё пропало. Ирвин поудобнее перехватил кинжал и ринулся к кровати. Аоба не спала, Ирвин поймал её перепуганный до ужаса взгляд. Не медлить! Левой запечатал рот, правой замахнулся для удара… и замер. Воспоминания пронзили как стрела навылет. Он видел уже это. Только не своими глазами, а глазами перепуганной до смерти жертвы. Помнил её обессиливающий, обездвиживающий ужас. Но как?! Он растерянно оглянулся, опуская кинжал. Да. Вон пузатый шкаф, нелепый камин, кресло с резной спинкой… То есть это всё правда. Под рукой хлюпала враз потекшим носом испуганная девчонка. Ирвин отпустил её, рухнул на край кровати. Сгорбился, схватившись за голову. Не смог. Даже этого не смог. Бесполезный… Аоба тихо плакала. Ирвин сидел рядом и никак не мог собрать мысли в кучу. Что происходит? Почему? Что он должен с этим всем делать? Понятно одно — убить вот так уже не получится. — Ну чего ты ревёшь, — проговорил виновато, не смея взглянуть на неё. — Это же твой сон. Наверняка уже знала, что не смогу. — Прости… Прости меня, — всхлипывала она в подушку. — Так тяжело, когда все ненавидят… Ирвин досадливо мотнул головой. — Я не ненавижу тебя. Я ненавижу его. А ты ему помогаешь… — У меня нет выбора. Это моя судьба. — Неправда! — Ирвин аж подскочил. Волна внутреннего протеста подбросила, заставляя спорить вопреки всему. — Я не верю в такую судьбу! — Но это так, — она поднялась, вытерла слёзы. Голос окреп, она знала о чём говорит. — Я видела. Кроме него, их некому остановить. А ему без меня не справиться. — Их? — Я спала рядом с тобой, когда ты болел. Ты должен был разделить мои сны, — она требовательно схватила его за руку. — Вспомни, что ты видел? Ирвин отвернулся, передёрнул плечами. Кошмары живо встали перед глазами. Чудовища, что принесут мор, уничтожат всё живое, оставив за собой выжженную пустыню. — Что это? Откуда? — Никто не знает. Я тоже думала, что это просто кошмары… пока сны не начали сбываться… — она вся поникла, потянулась к волосам. — Но мне всё равно никто не верил. А если показывала — называли ведьмой, проклятой… Доминик поверил. А потом Белые Братья. — Белые Братья? — Да. Я боюсь их. Они жуткие, — она опустила лицо и принялась накручивать волосы на тонкие пальцы, превращаясь опять в испуганную девчонку. — Но поверили только они. И помогли вначале. А теперь его уже ничто не остановит. И моя смерть тоже… Ирвин ощутил укол совести, но не собирался сдаваться. — Но зачем война?! При чём тут война? Ты видела мор во снах, так? — Аоба кивнула. — Ну и бороться надо против него. Зачем воевать, захватывать земли? Убивать? Империя ему зачем? — Он следует своему пути. Выбора нет… — Но почему нельзя договориться мирно? Рассказать всё как есть. — А ты бы поверил? Не сейчас, а до того, как всё это случилось. — Аоба требовательно заглянула в глаза. Ирвин не знал, что ответить. Хотелось крикнуть: «Конечно!» Но это не было бы правдой. И он промолчал. — Доминик пытался. Пока не пришёл с мечом, его и слушать никто не хотел. Это единственный путь. Мы просто следуем своей судьбе. Иначе всему конец. «А ведь она считает его героем», — пришла мысль при взгляде на её посерьёзневшее лицо. Ирвин отвернулся. — Голова кругом, — тряхнул кудрями, будто пытаясь утрясти мысли. Это всё следовало хорошенько обдумать. — Ладно. Допустим. А я ему зачем? — Ты… Ночь внезапно прорезал женский визг, оборвавшийся резко на высокой ноте. Ирвин вскочил, кинулся к окну. Аоба испуганно жалась к нему, не зная, чего больше боится — выглянуть в окно или остаться одна. За разговором они не заметили, что шум в замке изменился. Это уже не пирушка, это бой. В городе мелькали факелы, доносились крики, звон мечей. И волчий вой. Началось! Значит, они всё же напали. Дверь в комнату распахнулась. Ирвин, не задумываясь, толкнул девушку за спину, перехватил поудобнее кинжал. Огонь факелов залил комнату тревожным пляшущим светом. — Я запретил тебе к ней приближаться, — рявкнул Император, появляясь в дверях. В полном боевом доспехе, вооружённый и абсолютно трезвый. — Доминик, он всё знает, — Аоба выбежала ему навстречу. — Глупая девчонка, когда ты научишься держать язык за зубами? — остановил её злой голос. Девушка замерла, в отчаянии заламывая руки. А Эвендур уже распоряжался. — Ирвин, за мной. Дайте ему меч. Охраняйте госпожу Аобу. И скрылся в дверях. Ирвину ничего не оставалось, как следовать за ним.